Верный друг Оуена

Дождь лил уже два дня. В небе не было ни одного голубого окошка. Наступала осень, могилы на старом кладбище затапливала холодная вода, податливая мягкая земля становилась грязью, дорожки размывало, и ослепительно-белое в солнечных лучах здание часовни стало таким же грязно-серым и неприглядным, как облака над ней. Кладбищенский сторож, по обыкновению, в такую погоду большую часть времени сидел в своей сторожке, где было сухо и от обогревателя шло тепло. Он читал дешевый детективный роман или свежую газету, иногда поднимался и наливал себе чаю из термоса. Ему было уже немало лет, и потому от холода и слякоти у него начинали ныть кости, да и к тому же, по правилам обход кладбища следовало совершать всего три раза в день. Этих правил кладбищенский сторож не нарушал никогда, потому что правила были единственным, что еще держало в гармонии его мир. Вот и сейчас, прежде чем выйти из сторожки, этот старик педантично выключил обогреватель из розетки, чтобы не дай бог в его отсутствие тот не загорелся и не спалил здесь все, накинул дождевик, а выйдя, запер дверь на ключ, хотя обычно ему было достаточно пятнадцати минут, чтобы обойти кладбище, да и его старый детективный роман и термос вряд ли могли кому понадобиться. Несмотря на мерзкую погоду, ему отчего-то хотелось пройтись. Единственными живыми существами, кроме самого старика, в пределах кладбища были только голуби и вороны. Бездомные и подростки не ошивались здесь в такую погоду, и ни одного человека не пришло сегодня, чтобы помянуть усопшего, хоть это и казалось довольно необычным, потому что кладбище было огромным и старым, и всегда находился кто-нибудь, даже в самую слякоть приходящий возложить цветы или помолиться. Кладбищенский сторож, как обычно, пошел по главной аллее к часовенке, расположенной в центре. Посыпанные песком дорожки расходились от нее, как лучи солнца; правда, ближе к восточной границе кладбища рисунок размывался, они начинали неудержимо ветвиться, местами проваливаться, и в конце концов исчезать, заросшие бурьяном, тогда как на западе оно было четко ограничено витым чугунным забором. Самыми дорогими местами для могил были те, что ближе к центру, чем дальше от центра – тем дешевей. Старый сторож любил проходить мимо часовни, когда делал осмотр: здесь все было чинно, красиво, скромно и дорого. Статуя Богородицы, склонившейся в рыданиях над одной из могил, казалась сейчас еще безутешней. Дождевые капли падали с ее прижатых к глазам ладоней на букет подведших роз, оставленных кем-то у подножия статуи. Когда старик бросил взгляд на эту статую, он неожиданно понял, что ему впервые хочется нарушить заведенный ритуал. По какому-то внутреннему наитию он свернул с дорожки, даже не подумав об этом как следует, и пошел вниз по склону. Что-то тянуло его в полузаброшенную западную часть кладбища, которую он обычно старался игнорировать, потому как считал, что пытаться уследить за происходящим там уже не имеет смысла. Кладбищенский смотритель не любил впутываться в истории, и не раз закрывал глаза на беспорядки, но сейчас что-то словно вцепилось в самую середину его мозга и тянуло за собой сквозь паутину дорожек. Он шел и шел, оставляя позади способность анализировать, и не придавая своему странному влечению никакой важности. Его резиновые сапоги утопали в грязи, и он дважды чуть не свалился в лужу, не заметив ямы. Вокруг становилось все больше деревьев, потому что где-то впереди кладбище плавно переходило в небольшой пролесок, откуда доносился лай собачьей стаи. Но старик не дошел до этого места, а внезапно остановился около старой, скрючившейся ивы. Что-то заставило его повернуть голову и посмотреть вниз, мимо кустов шиповника, сквозь мокрые листья крапивы, где стояло незаметное серое надгробие с одним-единственным словом на нем. Кладбищенский сторож не смог вспомнить, было ли оно здесь раньше, но оно показалось ему в чем-то необычным, хотя бы потому, что земля под ним выглядела свежей, но могила никак не была отгорожена, и на ней не было ни цветов, ни чего-то еще – только этот серый полукруглый камень с одним-единственным словом. Отсюда старый сторож плохо различал, что это было за слово, потому как к старости стал подслеповат, но ему захотелось подойти и прочесть его. С трудом нагнувшись, приоткрыв рот и сощурившись, он приблизился к надписи. «Ар…». Это было единственным, что он успел прочесть. Перед его глазами все расплылось, и он не различал больше ни буквы. Но в то же время последние остатки мыслей вылетели у него из головы. Осталось только стремление к действию – и железная уверенность в необходимости этого действия, прямо здесь и прямо сейчас. Кладбищенский сторож снова поспешил к своей сторожке, не обращая внимания на отдышку, а потом снова вернулся, волоча за собой лопату. Где-то в вышине прогремел гром, и дождь начал хлестать по спине старика с двойной силой, но тот не останавливался ни на мгновение. Капюшон его дождевика откинулся назад, и вода стекала по лысеющей макушке, а сторож продолжал лопатой откидывать землю, разрывая совсем недавно зарытую могилу. Скоро земля стала тверже, и старик разогнулся наконец, потирая больную поясницу. Могила была совершенно пуста, но он не придал этому никакого значения. Когда он вылез из ямы, что-то, похожее на легкий ветерок, обдало прохладой его шею и левую руку, как будто человек прошел мимо, подняв волну холодного воздуха. Кладбищенский сторож машинально обернулся, но не увидел никого. Однако ему показалось, что воздух слабо колеблется всего в двух шагах от него, и он прищурился, пеняя на свое зрение. «Спасибо, Саймон, ты мне очень помог, - прозвучал в его мозгу мягкий вкрадчивый голос. – Сегодня ты выиграл в лотерее, и твоя жена нашла в почтовом ящике чек на пять тысяч долларов». От этого голоса кладбищенскому сторожу стало вдруг тепло и приятно. Он почувствовал, что торжествует, как ребенок, получивший хорошую оценку у самой строгой учительницы. Нечто, прошедшее мимо него, исчезло. Насвистывая, старый сторож вырыл надгробие и столкнул его в яму, после чего принялся снова зарывать ее. Когда наступила ночь, он передал ключи другому сторожу, работавшему в ночную смену, и отправился домой, все еще ощущая легкую эйфорию, и чувствуя себя так, словно день удался. Произошедшее несколько часов назад осталось в его памяти неясным, полузабытым, но приятным сном, не требующим дальнейших обсуждений и раздумий. Когда сторож пришел домой и его жена открыла ему, он даже не подумал о том, чтобы рассказать ей об этом. Тема была закрыта, раз и навсегда. - Саймон! – воскликнула его жена, едва открыв дверь. – Ты представляешь себе? Сегодня вечером я нашла в почтовом ящике… - Чек на пять тысяч долларов? – самодовольно ухмыльнулся он. - Что? – удивленно воскликнула она. – Но как ты узнал?.. - У твоего старого Саймона свои секреты, - ущипнул ее за щеку сторож. Старая женщина улыбнулась. - Ах ты негодник, - впрочем, без всякого укора сказала она. – В жизни не думала, что ты покупаешь лотерейные билеты. Но как же нам повезло, дорогой! Теперь-то мы сможем отдать все долги… - Так-то так, - сказал он. – Так-то так! Сегодня я славно поработал. Он был совершенно уверен, что пять тысяч долларов справедливо заслуженны им. Жена удивилась, но по обыкновению не стала перечить, а впустила наконец мужа внутрь, и дверь за ними закрылась.