Верный друг Оуена

Каролина поняла, что она беременна, только на третьей неделе. За несколько минут перед этим открытием она тревожно, трясущимися руками открывала тест на беременность, а после, едва не опрокинув банку с мочой, вскочила и заходила по комнате. Каролина говорила себе успокоиться, но она совершенно не представляла себя матерью, и такой поворот событий казался ей чем-то инопланетным, вторжением извне в ее заурядную безрадостную жизнь. Через два часа она уже была на Симтьер со своей сумкой, около дома родителей, и нажимала в пятый раз на кнопку звонка. Потом Ирен Бергер наконец отперла ей дверь, и, слегка недовольно кивнув, впустила внутрь. - А я говорила тебе, что от этого сраного уборщика ничего хорошего тебе не будет, - сказала она, когда Каролина сидела в кухне, нервно перемешивая карты, только что рассказав матери про все. - Мамочка, - всхлипнула Каролина, и ее руки начали двигаться как-то еще более порывисто. – Но разве я знала, что так произойдет? - Аборт ты делать не будешь, - сказала категорично Ирен. – Три недели! Подумать только! Где были твои глаза все это время? - Но ребенок… как это? Как это вообще? – продолжала сокрушаться та. - Будешь рожать, - сказала ее мама. – Ничего, как-нибудь вырастим твоего отпрыска. Раздавай. Каролина раздала карты, помимо воли швыряя их на стол. - Хорошо еще, что я акушерка, иначе пришлось бы еще и за роды платить, - пробормотала Ирен Бергер. – А сумку зачем ты с собой взяла? - Я хотела на пару дней остаться у тебя. - Только не долго, - сказала мать. – Твой отец итак уже вынес мне все мозги своими жалобами. Так что ночь Каролина провела на втором этаже. Наутро мать повела ее на обследование, подтвердившее беременность, после чего Каролина вернулась к себе домой, на улицу Карабен. Она носила очень тяжело. По ночам ей казалось, что она вот-вот родит, и она начинала кричать, но после третьего раза соседи уже махнули на нее рукой, и только в раздражении покупали беруши. - И какой ребенок-то будет у нашей шизофренички? – спрашивали соседки друг у друга. – Я бы на ее месте не рискнула рожать. - Но аборт - это тяжелый грех, - возражали другие. - И все же, чем рожать на свет дауна, лучше его сразу убить. С такой-то матерью кем он станет?.. - Жаль, что нельзя пожаловаться на нее. В психушку не положат, а таблетки ей сейчас пить нельзя. Придется терпеть эти вопли каждый день, - недовольно говорили третьи. А Каролина в это время трепетала перед ощущением чего-то значительного, частью чего она становится. Она, как и прежде, нечасто выходила из дому, но когда выходила и встречала кого-нибудь из знакомых, те смотрели на ее вечно встревоженное лицо и чувствовали, что жалеют. Женщины приносили Каролине соления, свежие овощи и фрукты, и каждая считала, что она одна знает, что именно нужно беременной и где это лучше брать. Каролина не работала. У нее с детства было выклянченное матерью пособие по инвалидности, и ей, одинокой женщине, было достаточно этих денег. Она давно поняла, что, за какую работу она не возьмется, все будет валиться из рук, и больше не пыталась стать даже уборщицей. Когда подошел срок, она родила. Потом рассказывали, что, когда отошли воды, Каролина выбежала на улицу, падая и плача, и кто-то из женщин вызвал ей скорую. Пока скорая ехала, Каролина лежала у себя дома, в постели, и женщина, подобравшая ее, ласково гладила ее по руке. Потом, когда она оказалась в больнице, прибежала ее мать и, ссылаясь на свою работу акушерки, приняла роды. - Это мальчик, Каролина! – крикнула Ирен Бергер, когда наконец все закончилось. - Дай мне его, - потребовала та. – Дай его сюда, посмотреть… Когда Каролине протянули ребенка, она вдруг побледнела, и, задрожав, отдала его обратно Ирен. Потом Каролина не раз рассказывала, что в этот момент ей показалось, будто ребенок посмотрел на нее с каким-то особым выражением. - У него были такие… взрослые глаза, - говорила она. – Он как будто смеялся надо мной… Такие взрослые, ясные зеленые глаза. - Перестань, дорогуша, - отвечала одна из соседок. – Это же ребенок, как он мог бы смеяться над тобой? - Он не просто ребенок! – отчаянно возражала она. – В нем что-то не так! Ирен Бергер быстро забрала Каролину из роддома, и та некоторое время жила в доме родителей. За все это время неугомонные соседки обменивались слухами, но проверить ничего не могли, и когда Каролина через месяц вернулась со здоровеньким крепким малышом, накинулись на нее с расспросами в первый же раз, когда она вышла на прогулку с ребенком, который спал в странной позе, завернувшись в одеяло. По стечению обстоятельств этот первый раз был и последним. После этого ребенок неожиданно начал ходить – Каролина рассказывала, что он встал и пошел, почти без всяких прелюдий, и с тех пор ни разу ей не приходилось сажать его в коляску. Это было очевидно для всех, хотя остальным рассказам Каролины вряд ли кто-нибудь верил. К примеру, она могла поклясться, что за этот месяц ребенок сосал только один раз – в роддоме. - А что же он ел тогда? – спрашивали ее. Каролина начинала отчего-то беспокоиться, услышав этот вопрос, и лепетала: - То же, что и я… Другую еду… Еще она рассказывала, будто бы ее ребенок так же, ни с того ни с сего, начал говорить, причем с ее слов его фразы были удивительно логичны и выстроены. Однако проверить это было невозможно – никто из соседей не мог однозначно сказать, что хоть раз видел вблизи малыша Каролины. Он есть, об этом знали все, еще знали, что он рыженький и с зелеными глазами, что пухленький и что кожа у него удивительно белая, но никто не мог сказать точно, что видел этого ребенка. - Как же ты назвала его? – спрашивали соседки, встречая Каролину, вышедшую в магазин за продуктами. - Артур, - отвечала она. - Ну, хоть этому можно верить, - кивали соседки, когда она уходила. Насчет всего остального они скорее склонялись к тому, чтобы посчитать это вымыслом – отчасти и оттого, что Каролина после родов время от времени неожиданно начинала бредить. Встречая кого-нибудь, она начинала бормотать что-то про божественное воздействие, про деву Марию, про непорочное зачатие, и над этим все смеялись, потому что о том, кто отец ребенка, знали точно. Ведь этот уборщик был единственным человеком, по пьяни всего дважды занявшимся сексом с Каролиной – до него и после у нее не было никого. А Каролина, сидя в одиночестве в своем маленьком домике, всхлипывала от осознания своей собственной ничтожности. Она чувствовала себя пешкой, песчинкой, ничтожеством перед лицом чего-то огромного и значительного, и это чувство усиливалось, стоило ей заглянуть в глаза своему ребенку. Каролина считала, что ребенок заставляет ее чувствовать себя так. Потом к ней переехала мать, отчасти для того, чтобы каждый день заставлять Каролину пить таблетки, после которых та становилась спокойной и смирной. Ирен же и отдала ребенка в детский сад, но дети сторонились его, и в их группе постоянно происходили необъяснимые странные вещи. К примеру, однажды, когда Ирен Бергер пришла за ним, то обнаружила ребенка сидящим за столом воспитательницы, с книгой в одной руке и большим мороженым в другой. Сама воспитательница крепко спала в детской кроватке. Когда Ирен набросилась на нее с упреками, та выглядела потерянной и отвечала слабо. Неласково схватив ребенка за руку, Ирен добавила что-то насчет того, что ему нельзя сладостей, и хотела забрать у него мороженое, но ребенок спокойно вывернул свою ладошку из ее пальцев и сказал: - Забудь про это, Ирен. И она, опешив слегка, действительно странным образом забыла про мороженое, которое ребенок благополучно доел, пока они шли к дому. - Я не очень хочу сейчас домой, - сказал он уже у двери. – Иди одна, Ирен. Та даже не упрекнула его в том, что он не назвал ее бабушкой, и до самой ночи не видела его. И чем дальше, тем больше происходило подобных вещей. Соседи Каролины до сих пор не были уверены, что видели этого ребенка вблизи, но при этом, чуть что, готовы были рассказать еще об одной странности, которая произошла уже с ними. Со стороны это, должно быть, выглядело так, как будто одна из галлюцинаций Каролины неведомым образом передалась всем окружающим ее людям. Но самой Каролине неустанно казалось, будто бы все люди посвящены в какую-то тайну, о которой она ничего не знает, и эта тайна, несомненно, связана с ее ребенком. Это заставляло ее терзаться подозрениями. Иногда она говорила: - Мне кажется, что я – не единственная мать. А Артур – не единственный ребенок… Никто не мог понять, что Каролина имеет ввиду. Однако ее малыш, растущий с невероятной скоростью, чем дальше, тем больше отдалялся от нее, иногда пропадая целыми днями, никогда не называл ее мамой, и получал у окружающих все, что хотел. Он так быстро оказался чем-то отдельным от нее, что Каролина совершенно не успела этого заметить, и уже через два года только смутно ощущала себя его матерью. Все вокруг казалось ей непонятным, но она, замкнувшись в себе, молчала. Когда же ее мысли прорывались наружу, люди считали их шизофреническим бредом, не замечая, что сами они порой бредят подобно ей. - Он чужой, - говорила она, справляясь с ознобом. – Он не мой. И я не знаю, где он. Сегодня утром я его не видела. Но он может быть и здесь, и там, и повсюду. По-моему, для него нет такого, как время или место. Я ничего, ничего не знаю… И, закрывши голову руками, Каролина плакала. Скоро ребенок Каролины совершенно пропал. Никто не мог сказать, в какой именно момент это случилось, он пропал постепенно для всех. О нем с тех пор редко вспоминали, как о каком-то полузабытом сне, а если и говорили – то с таким выражением, с каким ветераны войны рассказывают истории о своем прошлом – как о необычном, но давно прошедшем и прожитом событии, которое никого больше не волнует так сильно, как волновало раньше. И сама Каролина не любила об этом говорить. Однако до самой смерти она больше не видела этого ребенка и ни разу не слышала о нем. Он исчез из ее жизни. Навсегда.