Point of view

Десять лет назад Первые месяцы оказались гораздо более тяжёлыми, чем ожидал Освальд. Как бы сильно он не пытался убедить самого себя в том, что отпустить прошлое в лице Джима было правильным решением, боль все равно никуда не исчезла, усиливаясь с каждым прожитым днём, как инфекция в глубокой гноящейся ране. В последний раз ему доводилось испытывать нечто подобное после трагической смерти матери и потери отца – конечно, он знал что подобное нельзя было сопоставить друг с другом ни в какой степени, и все таки осознание того, что ему больше никогда не доведётся увидеть Джеймса, заставляло Освальда чувствовать себя так, будто бы он действительно потерял его безвозвратно. Кобблпот ненавидел себя за подобные мысли, но всякий раз, когда фантазия рисовала ему образ бывшего возлюбленного, который прямо сейчас был счастливее, чем когда-либо, ему хотелось, чтобы все это на самом деле оказалось лишь глупыми выдумками. В моменты, когда мрачная злобы накатывала на него с невиданной силой, Освальда жалел о том, что позволил Гордону так просто уйти, не высказав все, что тяжким грузом копилось на душе с самого первого дня, начиная с момента когда предназначавшаяся ему пуля прошла в холостую, а заветные слова «никогда не возвращайся в Готэм» обожгли затылок. Как Джим мог оставить его после всего того, через что они прошли вместе? Благополучие всего этого чёртового города было построено их общими усилиями и жертвами, буквально кровавыми слезами и потом, так почему же после всех потраченных усилий Гордон предпочел просто бросить все и забыть, как страшный сон? Как будто ничего из этого не имело ни малейшего значения. Как будто сам Освальд не имел для него никакого значения. Но после, когда гнев рассеивался вместе с остатками выпитого на ночи джина, Кобблпот понимал, насколько низкими были подобные мысли. Конечно, он прекрасно понимал, почему Джеймс предпочел оставить это место в прошлом. Любой здравомыслящий человек воспользовался бы шансом начать все заново в тихом и мирном пригороде, где из самых вопиющих преступлений разве что кража соседской почти, так что осуждать Гордона за желание покончить с Готэмом раз и навсегда было попросту глупо. Возможно, Освальду следовало бы тоже перебраться куда-то в лучшее место, но твердое убеждение в том, что Готэм – всегда был и будет его домом, не позволяло ему так лег сдаться. Просто плыть по течению для него бы было равносильно медленной гибели, и каждодневная борьба, без которой в этом мрачном городе нельзя было прожить ни дня, была тем самым необходимым ему вызовом, без которого Освальд, вероятнее всего, не смог бы даже вставать с кровати каждое утро. Не смотря на всю ту любовь, которую он испытывал к родовому поместью отца, Освальд больше не мог оставаться там надолго, поскольку каждая незначительная мелочь теперь напоминала ему о Мартине. Кобблпот знал, что сделал правильный выбор, когда решил отдать мальчика на усыновление, но осознание того, что он до конца жизни будет считать его предателем, ранило ничуть не меньше, чем уход Джима. Единственным, что утешало Освальда, была надежда на благоразумие Мартина. В будущем, когда тот станет старше и рассудительнее, он должен будет понять, что Кобблпот поступил правильно. А пока что Освальду оставалось лишь писать ему письма. Благо новые опекуны были не против их общения, считая что если они продолжат общение, это только пойдет на пользу Мартину. Освальд очень долго колебался прежде чем отправить самую первую весточку в Японию, но все таки решился написать спустя почти месяц. Это была всего лишь простая открытка с изображением дождливой набережной, на которой он вывел скромное «Люблю, обнимаю, скучаю», просто потому что на телефонный звонок ему не хватало смелости. С тех пор бумажные послания так и оставались без ответа, но от мысли о том, что Мартин все таки получает его письма, хоть и не читает их, Кобблпоту становилось немного легче. Он просто не хотел верить в то, что Мартин сможет злиться на него вечно. Его новая квартира в театральном районе была гораздо более просторной, чем их с мамой жилище, которые теперь напоминало скорее мемориальный музей, в который он возвращался лишь для того чтобы убрать пыль с полок. Освальду хотелось бы оставаться здесь, в родном доме, но воспоминания о тех светлых днях, когда его самый близкий человек был рядом, слишком сильно резали по живому, заставляя искренне сожалеть о том, что рядом больше не было ни единой живой души, с которой он мог бы разделить все свои горести. В первое время Кобблпот совершенно не представлял, чем теперь ему зарабатывать на жизнь. Конечно, у него имелись средства для того, чтобы не бедствовать достаточно долго, но перспектива того, чтобы прозябать в болоте праздного безделья пугала Освальда. Он прекрасно знал о том, как подобная ленность разжижала мозги – когда людям не нужно было ни о чем волноваться, они становились ничуть не лучше глупы гусей, преспокойно щиплющих травку на заливистых лугах, но только до тех пор, пока не приходил их черед становится изысканной закуской фуа-гра на чьем-то шикарном столе. После стольких лет проведенных в криминальных кругах было трудно начать все с чистого листа, но Освальд больше не планировал возвращаться ко всей той безумной гонке за власть, которая являлась смыслом всей его жизни последние несколько лет, просто потому что слишком сильно устал от бесконечных интриг и убийственного риска. Все таки жить без опасения того, что любой встреченный в переулке незнакомец может всадить промеж твоих рёбер нож по заказу очередного «доброжелателя» было до непривычного легко, хотя свыкнуться с подобными спокойствием Освальду удалось далеко не сразу. Так же как и заслужить его. Все началось с покупки того самого бара, в котором ему уже доводилось бывать и работником, и владельцем и незваным гостем. После исчезновения его последнего управленца, в лице Табиты, само заведение оказалось в общем-то никому не нужным, так что Освальду не оставило проблем выкупить все помещение, вместе с ещё одним этажом. По мере того, как перестройка всех помещений шла полным ходом, Кобблпот все больше вспоминал о том, что на самом деле всегда был хорош в ресторанном деле почти так же, как в преступных кознях. Интерьер пришлось сменить не только внутри – внешний фасад так же подвергся перестройке, чтобы соответствовать новому антуражу. Больше никакой кричащей вычурности и возведения собственного имени в абсолют, только грамотно продуманный стиль, сочетающий в себе уникальную готэмскую готику с лоском питейных заведений двадцатых годов. К моменту открытия «Пантеона» очередь на столики была расписана на месяцы вперёд. Вопреки опасениям Освальда, новое заведение имело бешенный успех не только среди моднявых зевак, любивших посещать его как дань уважения тем безумным временам, когда это место являлось полем битвы самых известных акул криминал, но и среди вполне себе состоятельных особ, так что прибыль текла рекой. Конечно, как это было принято в Готэме, названные гости, в лице шестёрок местных воротил, не заставили себя долго ждать. В один судьбоносный день в бар заявились твое парней, выглядящие как типичные рекитеры, разодетые в потрёпанные косухи. - Мы здесь по поручению мистера Юна, - заявил самый главный щегол, нагло выступив вперёд. – Вы ведь знаете правила, мистер Пингвин? - Освальд. – строгим тоном уточнил, Кобблпот, смерив взглядом раздухарившегося юнца, - И насколько мне известно, процент от прибыли должен идти тому, кто держит под собой район. Территория Юнми это Чайна-таун, но никак не театральная аллея. - Считайте, что теперь эта зона под его ответственностью, - с торжественной улыбкой объявил пацан, переглянувшись с парой своих дружков. Те криво ухмыльнулись в ответ, ловко закинув на плечи алюминиевые биты. Столь явная угроза совершенно не задела Освальда. Смерив всю троицу оценивающим взглядом, он уже хотел было ответить, однако в этот самый момент в другом конце зала послышался грохот распахнувшейся двери. Перед ним предстали вторая тройка – эти на вид выглядели гораздо солиднее, разодетые в черные кашемировые пальто пара амбалов под два метра ростом, сопровождающие молодого парня. На вид ему было не больше двадцати пяти лет, но горделивая насмешка во взгляде темно-карих глаз выдавала в нем явного лидера. - Рад, наконец, познакомиться с вами, мистер Кобблпот. – молодой щёголь протянул руку вперёд, в знак приветствия, но Освальд лишь вопросительно приподнял бровь демонстративно сложив руки на груди. Нисколько не смутившись такой пренебрежительное реакцией, парень улыбнулся ещё шире, продолжив говорить все с тем же деловитым тоном. – Я прибыл к вам по поручению господина Маркова. Вы ведь знакомы с ним? - Наслышан, но не более. – сухо ответил Освальд. - Что ж, в любом случае, ваш клуб, и все близближайшие заведения с этого момента переходит под его покровительство. - Эй, полегче! – мигом возмутился главарь первой тройки, - Мы пришли сюда первыми, и не уступим каким-то вшивым русским! Громилы за спиной пижона выступили вперёд, в то время как парочка с битами в руках уже почти было приготовилась к тому, чтобы одним тяжёлым взмахом начать потасовку, но в следующий мгновение обе разношерстные компании буквально подпрыгнул на месте от неожиданности, когда прямо рядом с ними раздалось несколько оглушительных выстрелов. Гости, до этого беззаботно болтающие друг с другом за столиками мигом умолкли, во все глаза наблюдая за развернувшимся перед ними действом, а те, кто ещё секунду назад был готов перегрызть друг другу глотки теперь с неприкрытой опаской смотрели на Освальда, держащего в руках пистолет. - А теперь все вы слушай меня очень внимательно! – крикнул он во все горло, окинув ледяным взглядом всех присутствующих. – Потому что второй раз я повторять не стану! За этими дверями можете выяснять отношения сколько угодно, но если хоть один из вас посмеет ещё раз заявиться сюда, без приглашения  я самолично освежую и выпотрошу вас, распорядившись подать вашу бесполезную тушу на закуску вашим же боссам! И поверьте, они будут в полном восторге, мой шеф-повар просто бесподобно готовит тар-тар! Конечно, Освальд прекрасно осознавал все риски, которые могли бы последовать за этим заявлением, но так же, как и много лет назад, первое правило Готэма все ещё оставалось неизменным – либо ты, либо тебя. Единственным, о чем он по настоящему сожалел тогда, была испорченная выстрелами лепнина на потолке. Все таки это была ручная работа. Противостояние двух группировок в итоге закончилось победой русских, так что спустя какое-то время Освальда навестил их босс. В этот раз со всеми высокопарными формальностями, коих требовал мафиозный кодекс. Максим Марков оказался вполне неплохими бизнес-партнером, которому действительно пришелся по вкусу тот самый тар-тар, приготовленный, впрочем, из самой обычной говядины, а не из того самого наглеца, с которым Кобблпоту не повезло встретиться в тот самый первый раз. Тот пижон, Роман Сайонис, оказался правой рукой Максима, и всякий раз, когда тот наведывался в «Пантеон» с деловым, или же дружеским визитом, Освальд не упускал возможность намекнуть дону на то, что ему следовало бы избавиться от того как можно скорее, пока не стало слишком поздно. - Да ладно тебе, друг, - каждый раз отвечал на это Марков с привычной для него беззаботностью . – Ты слишком суров с мальчиком. Может он и кажется жутко скользким гадом, но поверь мне, он гораздо лучше всех этих отмороженных головорезов, которые толпами окружают меня каждый день. Тем более он один тащит на себе всю семью, а это дорогого стоит. Освальд лишь натянуто улыбался, в глубине души надеясь, что Роман никогда не сумеет прийти к власти, потому что при подобном раскладе улицы города вновь окрасятся кровью. Он видел того насквозь, как рыбак рыбака. Стоило Освальду увидеть его рядом с Марковым в первый раз, как все сразу встало на свои места: будучи шестёркой он ни на миг не опускал взгляда, даже в присутствии своего босса продолжая выглядеть так, будто все, на что падал взгляд Сайониса уже принадлежало ему самому. Именно поэтому мальчишка неизменно раздражал Кобблпот своим присутствием, прекрасно зная что это было взаимно. Так дни шли друг за другом в неизменном темпе. Наступила зима, а за ней и первое рождество, которое Освальду предстояло провести в одиночестве. Чтобы не дать мрачной апатии взять верх, он решил не возвращаться в поместье на все выходные, вместо этого проведя все праздники на работе. В ту ночь в «Пантеоне» был настоящий аншлаг, все таки мало какие заведения оставляли свои двери открытыми в рождество, так что от шумных компаний просто не было отбоя. Чувствуя себя слегка вымотанным, Освальд решил прогуляться по непривычно тихим улицам, наслаждаясь первым выпавшим снегом, глубоко вдыхая пропитанный трескучим морозом свежий воздух. К тому моменту, когда он покинул театральный район, переступив порог отеля «Плаза», снежинки уже успели налипнуть на его шляпу и пальто, делая Кобблпота похожим на снеговика. Передав портье верхнюю одежду, Освальд уверенно направился прямиком к барной стойке, про себя отметив довольно тривиальный интерьер, но самым большим плюсом было почти что полное отсутствие посетителей, не считая пары человек. - Джин-тоник со льдом пожалуйста. Немолодой бармен услужливо кивнул, приняв заказ нового клиента. Кажется только теперь Освальд почувствовал, как вся скопившаяся за много месяцев усталость навалилась на его плечи тяжёлым грузом. - Ещё одну кровавую Мэри, будьте добры! – мелодичный женский голос послышался совсем рядом, но Кобблпот не обратил на него никакого внимания, слишком сильно погрузившись в собственные мысли. Из глубокой задумчивости его вывел пододвинутый ближе стакан с напитком. Кроваво-алый камень, украшающий перстень на изящной женской руке, был таким крупным, что Освальд мог видеть в его идеальных гранях собственное отражение. - Тяжёлый день, да? – уточнил все тот же приятный голос. - Неделя. – поправил Освальд, одним глубоким глотком осушив половину бокала, а после добавил. – Месяц. - Год. – со смешком парировала незнакомка, и только после этого Кобблпот, наконец, повернулся к ней. Даже спустя столько лет Освальд определенно солгал бы, сказав что в тот самый момент его совершенно не тронула её внешность. Конечно, первое впечатление всегда самое сильное, но он до сих пор помнил всё до мельчайших деталей – темные локоны, уложенные в аккуратную прическу, подчеркивали аристократичную бледность её лица, все ещё хранившего некогда девичью, почти что кукольную миловидность, но тем не менее уже тронутого отпечатком прожитых лет, в виде нескольких глубоких морщинок. - Что ж, в таком случае, - она торжественно подняла свой хрустальный бокал, улыбаясь одними только уголками губ, - Надеюсь что следующий год будет гораздо лучше предыдущего. Характерный перезвон бокалов завершил тост. Вновь отпивая свой напиток, Освальд спешно окинул мимолётным взглядом женщину перед ним, не сдержав веселого смешка. Этот мимолётный жест не укрылся от внимания незнакомки, вопросительно приподнявшей бровь, и теперь смотрящей на Освальда с нескрываемым любопытством. Только теперь, заглянув прямо в её глаза, он увидел их предательски знакомый льдистый оттенок. Точно такого же, как у Джима. - Прошу прощения, просто вы совсем не похожи на ту, у кого выдался дерьмовый год. – пояснил Кобблпот, на самом деле совершенно не испытывая ни грамма стыда за собственные слова. Ему было действительно любопытно услышать её ответ, однако вместо ожидаемой едкой колкости женщина всего лишь на мгновение опустила взгляд, чтобы резко взглянуть прямо на него. Только теперь, заглянув прямо в её глаза, он смог заметить их предательски знакомый льдистый оттенок. Точно такой же, как у Джима. - И на кого же я, по вашему мнению похожа? – она придвинулась чуть ближе, с интересом склонив голову в бок. - Вы похожи на ту самую дамочку, у которой единственной серьезной проблемой может быть разве что выбор курорта для отпуска с мужем – Швейцария, Мальорка или Баден-Баден. – Освальд улыбнулся ей своей самой обворожительной улыбкой. Той самой, от которой у всех его доброжелателей невольно сводило зубы. - Я не замужем. – во взгляде незнакомки отчетливо виднелось нечто по настоящему заманчивое, но не смотря на её чарующую улыбку, в этом заигрывание не было ни грамма соблазнительного кокетства. Это был скорее спортивный интерес, сравнимый с азартом заядлого гроссмейстера, встретившего по-настоящему занятного противника. – Но и от бедности действительно не страдаю. Только вот это полностью моя собственная заслуга. - Тогда позвольте угадать, - Освальд на миг закатив глаза в притворной задумчивости, уже даже не пытаясь скрыть своей лукавой ухмылки. Ему начинала нравится эта маленькая игра. – Наследница богатых родителей или вдова скоропостижно скончавшегося магната? Она не смогла сдержать смешка. - А может все вместе? – это прозвучало совсем беззлобно, но с каплей дерзкого озорства. В другом тоне столь резкие слова могли бы слышаться как настоящий упрек, но только не в тот миг, не когда они так ловко слетели с ярко-алых губ. - Хороший финансовый старт и почти удачное замужество. - Почти? – переспросил Кобблпот, с почти что детской наивностью, явно рассчитывая задеть её столько нарочито-нелепым тоном. - Мужчины не любят женщин, умеющих добиваться чего-то стоящего гораздо быстрее их самих. - незнакомка допила свой багряный напиток одним глотком, слегка поморщившись. Освальд решил не отставать от дамы, допив остатки своего джина, и жестом попросив бармена повторить ещё две кровавых Мэри. В этот раз настала его очередь любезно подать леди напиток. - В таком случае, предлагаю выпить за тех самых женщин, ведь без них мужчинам бы жилось невероятно скучно. За этот вечер они в первый раз улыбнулись друг другу по-настоящему искренне. Её звали Вероникой Вриланд. Она была почти его ровесницей, старше всего на пару лет, и тогда только приехала в Готэм из Метрополиса, для того чтобы вплотную заняться открытием нового филиала своего агентства недвижимости. Той ночью они беседовали друг с другом до тех пор, пока на черном небе не забрезжил первые бледные лучи нового дня, а холл не наполнился многочисленными посетителями и постояльцами «Плазы». Хотя Вероника сказала о том, что живёт в этом самом отеле, Освальд не думал, что они когда-нибудь увидятся снова. Но спустя всего несколько дней, будучи занятым повседневной рутиной в клубе, Кобблпот встретился с ней вновь. Был вечер, и народ только начинал собираться к вечернему шоу, так что Освальд помогал своим ребятам за баром. Тщательно протирая высокие пивные бокалы, он вновь услышал за своей спиной уже знакомый голос. - Уважаю руководитель, которые не гнушаются собственноручно выполнять даже самую мелкую работу. Вновь встретившись со взглядом этих горящих неподдельным любопытством глаз Освальд не смог сдержать улыбки. - Лестно слышать такое от не менее опытного начальника. Поправив свое белоснежное манто, слегка сползающее с точеных плеч, Вероника с ловкостью заправского фокусника достала из крохотного клатча пару бумажных билетов. - Сегодня в симфоническом зале премьер новой постановки. А я терпеть не могу посещать подобные мероприятия одна. - Спасибо за приглашение, - Кобблпот учтиво улыбнулся, отставив в сторону бокал, и вальяжно оперевшись руками о барную стойку, - Но я не люблю бывать в филармонии. - Странно, мне казалось вам нравится музыка, - отложив сумочку на стойку, дама, посмотрела на него с хитрым прищуром. - Мне нравится слушать её на пластинках. Стерео-система, конечно, настоящее чудо техники, но винил я все равно люблю больше. – Освальд невольно улыбнулся, вспоминая о маме, и временах своей юности, когда они вдвоем устраивали музыкальные вечера, слушая пластинки с французскими романсами.   - Что ж, я запомню. – Вероника вновь посмотрела на Освальда из под густо-накрашенных черных ресниц, как бы невзначай рассматривая богатое убранство заведения. – Но вы ведь не будете против моей компании здесь? - Нет, - непринужденно пожал плечами Освальд, как бы невзначай уточняя, - Какой коктейль предпочтет миледи в этот раз? - А что бы вы могли мне предложить? И снова это был тот самый взгляд - побуждающий в Кобблпоте нечто забытое, не позволяющее просто забыть об этой женщине как об очередной незнакомке, пускай даже и столь приятной в общение. - Думаю, вам должен понравиться красный океан Шимоды. – в ответ на её немой вопрос в глазах, Освальд уточнил. – Никогда не пробовали? - Нет, - призналась Вероника, принявшись завороженно наблюдать за тем, как Освальд виртуозно начал смешивать ингредиенты. В тот момент она выглядела словно ребёнок, от чего Освальд невольно засмотрелся на её светящееся искренней радостью лицо гораздо дольше положенного. И явно не так равнодушно, как полагалось двум совершенно чужим людям. Приняв изящный бокал его рук, Вероника осторожно пригубила коктейль, с удовольствием отмечая солоноватую остроту терпкого граната, смешанного со сладостью виски. - Это очень вкусно. – она с благодарностью улыбнулась, быстро отпивая остаток алкоголя, и пододвигая уже пустой бокал к противоположному краю стола. - Довольные клиенты – главная гордость хорошего ресторатора. – не без толики бахвастовства ответил Освальд, вдруг вспомнив о том, что взволновало его, как только он увидел Вриланд перед собой вновь. – Кстати, как вы нашли меня здесь? Я ведь не сказал название своего заведения в прошлый раз. - Вы сказали, что работает в театральном районе. Так что мне потребовалось обойти не так много баров, чтобы узнать, где именно можно вас отыскать. – Вероника неловко пожала плечами, - Надеюсь я не смутила вас своим визитом. - Поверьте, если бы меня что-то смутило, то я не стал бы так спокойно беседовать с вами прямо сейчас. – может быть кому-то столь явное предостережение, проходившее скорее на саркастичную угрозу, могло показаться действительно пугающим, но Вероника, очевидно, была совершено не из того самого робкого сорта людей, и потому такая едкая любезность всего лишь позабавила её. В тот вечер Освальд, к удивлению его подчинённых, покинул «Пантеон» даже раньше, чем спела начаться ночная шоу – программа. Конечно, все прекрасно видели в чьей компании босс покинул ресторан, но никто не решался говорит о чём-то столь очевидным прямо. Да и одна встреча ещё ничего значила. Ведь так? И хотя в это раз они не договаривались о следующей встрече, Освальд почему-то был уверен, что она обязательно случится. На следующий день Вероника вновь пришла к нему, вальяжно устроившись на высоком стуле, но прежде чем она успела хоть что-то сказать, Кобблпот опередил её, расплывшись в довольной улыбке. - Вы пришли позвать меня в кино? - Разве вчера мы не решили перейти, наконец, на «ты»? – её резко приподнятая бровь показалась ему ещё одним обворожительным жестом, к которому он не смог остаться равнодушным. - Ах, да, я совсем забыл. Но ты ведь сможешь простить мне эту маленькую оплошность? – теперь настала очередь Вероники смотреть на него так, будто ничто вокруг больше не имело значения. - Только если ты сможешь удивить меня ещё одним коктейлем. – такой ответ вполне удовлетворил Освальда, так что он беспрекословно принялся выполнять её просьбу. Этот вечер они вновь провели вместе, так же как и следующий, и ещё много дней после. Как бы Освальду не хотелось верить в то, что их мимолётная связь становилась чем-то большим, отрицать очевидное становилось все сложнее. После каждой совместной прогулки, с каждым ярким взглядом и случайным прикосновением он понимал, что едва успев попрощаться с ней тут же начинал ждать следующей встречи. После всех тех мук любви, через которые ему довелось пройти, такая привязанность ощущалась губительнее любой зависимости, но на этот раз Кобблпот, наученный горьким опытом, не спешил так сгоряча бросаться все в тот же омут с головой. Да и Вероника не спешила торопить события, позволяя им обоим просто наслаждаться приятным времяпровождением друг с другом. Освальду нравилась её независимость, которая вместе с упорством всегда возвышала эту женщину над всеми остальными, делая из неё настоящую львицу, готовую обнажить клыки в любой подходящий момент. Но ещё больше ему нравилась её честность. Вероника совершенно не требовала от него ничего такого, за что её можно было бы даже косвенно уличить в корысти, в отличие от Софии, всегда смотревшей на него с самым настоящим вожделением лишь ради того, чтобы потом использовать в собственных грязных играх. И ему определенно никогда не приходилось делить свою избранницу с каким-то незнакомцем, ведь в отличие от Эда Вероника всегда была предельно честна в своих мыслях и желаниях, будучи достаточно зрелой для того, чтобы сказать ему правду, если бы её мысли стал занимать кто-то другой, и не играть чужими чувствами. Как-то раз, когда Освальд спросил у неё, что же такого особенного Вриланд видела в нем самом, её ответ действительно поразил Пингвина. - Ты нравишься мне, потому что я никогда ещё не встречала таких свободных людей. И дело совсем не в деньгах. С ними любой может быть свободен настолько, насколько ему позволит совесть, но ты совсем не похож на всех тех идиотов, с которыми мне всю жизнь приходилось иметь дело. Мне кажется, что будь у тебя в карме всего пара центов, ты бы и с ними остался таким же, как сейчас – знающим себе цену, и не позволяющим забывать её всем тем, кто рискнул бы пытаться тебя подкупить. Действительно, это было правдой, однако тогда Вероника даже не представляла насколько. Однажды, когда они уже собирались уходить, на выходе «Пантеона» их встретил Сайонис. - Уже уходите? – Роман с привычной хищной улыбкой преградил им путь. От Вероники не укрылось то, как в одночасье изменилось выражение лица Освальда. - Мой управляющий передаст тебе конверт. – торопливо бросил Кобблпот, уже намереваясь уйти, но молодой человек, похоже, не собирался так легко отступать. Бросив многозначительный взгляд на Веронику, он обратился уже к ней: - Прощу прощения, я не представился – Роман Сайонис, бизнес-партнер господина Кобблпота. – грациозно поклонившись, мафиози повернулся к Освальду. –Рад, что вам посчастливилось приударить за такой обворожительной дамой. Теперь главное быть на чеку, ведь вы знаете, как не спокойной сейчас на наших улицах. Таким серьезным людям, как мы, стоит быть осторожнее. От его победоносной ухмылки Кобблпот невольно скривился в искреннем отвращение, но ничего не сказал в ответ, лишь отвернувшись и зашагав прочь. - Что за мерзкий хорек? – Вероника с раздражением взглянула в след Сайонису, прежде чем последовать за Освальдом. Слова мафиозной шестёрки вертелись в его голове заевшей какофонией, оставляя за собой одну только пустоту вместе с нарастающей тревогой. Не верилось, что этот чёртов сукин сын посмел угрожать ему так открыто, хотя подобная дерзость была вполне ожидаемым ударом поддых, учитывая их отнюдь не дружеские отношения. - Освальд? – из омута мыслей его выдернуло резкое прикосновения к плечу. Вероника с изумлением смотрела на него, явно не осознавая причину его внезапной рассеянности. – Ты в порядке? Несколько напряжённых секунд Кобблпот вглядывался в её синие глаза, в отчаянной попытке отыскать в них нечто неуловимое, что помогло бы ему решить поступить так, как было правильно, а не просто удобно лишь для него самого. Только теперь Освальд понял, почему его настолько пугала столь пустяковая угроза: вовсе не потому что он действительно боялся за Веронику, ведь Освальд точно знал, что сможет защитить её. Дело было в другом – он ужасно боялся того, что узнав всю правду Вероника больше никогда не захочет даже смотреть в его сторону. Стоило ему только представить то, как её красивое лицо искажает гротескная гримаса неподдельного отвращения, и сердце против воли тут же заходилось в груди раненной птицей. - Вероника, послушай, мне нужно рассказать тебе кое что. Это очень важно. - произнося эти тяжёлые слова Освальд чувствовал себя узником в ожидание приговора к казни, но он знал, что не сумел бы поступить по другому. Он и так слишком долго обманывал её. Взгляд Вриланд в одночасье стал очень тяжёлым. Было видно, что столь внезапная смена тона их привычного лёгкого общения если не напугала, то как минимум сильно встревожила её, но вместо того, чтобы сходу предположить самое худшее, она спокойной сказала: - Тогда нам лучше остановиться где-нибудь рядом. Лавочка в парке не самое лучшее место для исповедей. Когда они расположились в одном из местных ресторанчиков, Освальд начал свой рассказ, затянувшийся в последствии на несколько напряжённых часов. Он поведал ей всю свою историю, с того самого момента, когда будучимальчиком на побегушках носил зонт над головой одной из самых влиятельных городских воротил, и заканчивая повторным открытием того самого клуба, принадлежавшего его бывшей нанимательнице, не забыв упомянуть ни об Аркхеме, но о тех шумных днях, когда ему довелось рулить всем городом уже в качестве мэра, а не короля преступного мира. Вероника все это время внимательно слушала его, порой не сдерживая собственных эмоций, в ужасе прикрывая лицо руками, и с неподдельной злостью хмурясь, в моменты описания особенно тяжёлых событий. - Мне правда очень стыдно перед тобой. Я должен был признаться во всем ещё в самый первый день нашего знакомства. – Освальд даже не пытался скрыть болезненно надрывной хрипоты в своем голосе, уже почти смирившись с тем, что после всего услышанного Вероника просто молча встанет из-за стола и уйдет навсегда, но вопреки его самому главному страху, Вриланд поступил совсем иначе. Накрыв его слегка дрожащую ладонь своей, она сжала пальцы, заставив Освальда почувствовать почти что обжигающий жар её руки. - Освальд, ты просто невероятный человек. – её улыбка, которую Кобблпот уже успел так сильно полюбить в тот миг озарила буквально весь его мир в сто крат сильнее и ярче, чем самые ласковые солнечные лучи. – Мне жаль, что тебе пришлось пережить столько ужасов, но теперь я вижу, почему ты стал именно тем мужчиной, которым я искренне восхищаюсь. - То есть ты хочешь сказать, что я не стал тебе противен после всего, что ты только что узнала обо мне? - кажется, Освальду потребовалась целая вечность на то, чтобы прийти в себя, осознав реальность сказанных ей слов. - Думаешь, я должна быть в ужасе от мысли о том, что могу оказаться на месте того бедолаги в куске льда? – рассмеялась Вероника. – Скажу честно, будь у меня такая возможность, то со своим бывшим я поступила бы точно так же. Когда жизнь даёт тебе лимон, грех не приготовить лимонад. - Ты… - Освальд почувствовал, как блаженное облегчение вырвалось из него судорожным вздохом, прежде чем он, не скрывая своего счастья, произнёс, - Ты самая удивительная женщина на свете! Теперь её улыбка стала иной, чуть более скромной, и от Освальда не укрылось то, как нежной она коснулась пальцами его запястья, слегка поглаживая. Но не смотря на радость на лице, яркий огонек в глазах Вероники вдруг померк. - На самом деле с мой стороны было бы неправильно обвинять тебя в недосказанности, ведь у меня за душой тоже есть секрет. - Только не говори, что на самом деле ты тоже бывшая мафиози, державшая Метрополис в страхе последний десять лет. – стараясь скрыть свое истинное волнение усмехнулся Освальд. Вероника грустно улыбнулась, отрицательно мотнув головой. - Правда в том, что у меня есть ребёнок. Из всего того бесконечное множества вариантов, о которых Кобблпот успел подумать за столь короткий миг, именно эта правда показалась ему настолько безвинной, что в первые секунды он буквально потерял дар речи, не зная что следует сказать. - Все в порядке, я пойму если после такого тебе захочется взять паузу… - начала было оправдываться Вриланд, с беспокойством заглядывая в глаза зелёные глаза напротив, но Освальд поспешил развеять её мимолётное опасение. - Нет-нет, ты не так меня поняла. – он ласково улыбнулся ей.– Это наоборот чудесно, я люблю детей, но разве тебя не тревожит мое прошлое? Конечно, сейчас я уже отошёл от притязаний на власть над преступным миром, но это не отменяет того, что мне приходится иметь дело с Максимом и Сайонисом. - Ты правда думаешь, что какому-то мелкому уродцу так легко меня запугать? – усмехнулась Вероника, закатив глаза. – К тому же если бы я не была уверена в тебе, то не стала заходить настолько далеко, чтобы рассказать о своей дочери. Как только Освальда осознал истинный смысл сказанных ею слов, волнительный трепет, зародившийся глубоко в груди, заставил его вновь ощутит ту любовь, без которой жизнь казалась такой невыносимо тяжкой. Но с того самого момента он был твердо уверен, что свет вновь вернулся к нему, и был бесконечно благодарен этой женщине, с которой ему хотелось провести если не целую вечность, то как минимум всё оставшееся время, что ему отмерила судьба. - Обещаю, я сделаю всё ради того, чтобы защитить вас с дочерью. – его пламенный шепот коснулся желанных губ, как только Вероника без тени сомнения приблизилась к его лицу, желая скрепить эту яростную клятву долгожданным поцелуем.

***

Ощущение невесомости вокруг кажется таким туманным, окутывая тело желанной прохладой, как ласковое дуновение ветерка в разгар самого знойного летнего дня. Но стоит открыть глаза, и становится ясно: холод вокруг - сплошная толща воды, настолько чистой, что осмотревшись по сторонам можно легко увидеть острые выступы каменных стен нерукотворного колодца, и лазурное небо высоко над головой. Сколько же времени потребовалось для того, чтобы вода смогла пробить в скале настолько глубокую расщелину, что её дно невозможно было увидеть даже таким ясным днём? Кажется, он видел как капля за каплей резала в камне тонкие борозды, но ведь прошло так много времени. Сколько же он пробыл здесь? Блаженное спокойствие вдруг начинает превращается в немую панику, когда в лёгких внезапно заканчивается кислород, и вода, которой и без того слишком много вокруг, начинает ощущаться не как едва ощутимый бриз, а настоящая ледяная тюрьма давящая со всех сторон, и тянущая вниз, к бесконечной черной бездне под ногами. Тело как будто отходит от глубокого сна, словно в момент внезапного пробуждения, когда разум ещё не до конца отличает реальность от пугающего кошмара. Этот импульс заставляет его дернуться, но первая попытка выплыть наверх оказывается неудачной – руки едва движутся в воде, и спасительная поверхность все ещё остаётся такой же недостижимой. Гораздо более далёкой, чем тьма прямо под ним. Но что-то глубоко внутри не позволяет так легко сдаться. Это не воспоминание, ведь он никогда не смог бы забыть о нем. Скорее осознание, такое же очевидное, как потребность дышать. Каждый рывок ощущается как долгожданное освобождение, и когда ему, наконец, удается выплыть из тянущего омута, первый глоток свежего воздуха пьянит настолько сильно, что свет ясного дня ослепляет, оставляя одну только белоснежную пустоту перед глазами, а собственный крик превращается в гулкую какофонию, тонущую где-то в той самой тьме, от которой он так отчаянно пытался спастись. Открытая глаза самым первым, что увидел Джером, был потолок с облупившейся краской. Комната, в которой он оказался, была достаточно просторной, напоминая скорее ботаническую оранжерею, чем больничную палату. Свет из широких окон с трудом пробивался через густую зелень бурно растущих комнатных растений, от чего создавалось ощущение, будто ему довелось очнуться где-то на широкой ветке дерева, под самой лесной кроной. Когда взгляд привык к царящему вокруг полу-мраку, Джером смог разглядеть темную фигуру, устроившуюся в кресле неподалеку. Попытавшись позвать его по имени, Валеска залился гулким кашлем, чувствуя во рту такую же мерзкую сухость, как после дикой попойки. Едва услышав его, Джонатан мигом откинул в сторону книгу, которой был так увлечен последнее несколько часов, буквально бегом бросившись к постели друга. - Неужели, - Крэйн смотрел на чужое лицо с неподдельным изумлением, все ещё будто бы до конца не веря в то, что Джером наконец-то очнулся. Очередная попытка сказать хоть что-нибудь вновь закончилась приступом кашля, так что Джонатан поспешил подать ему стакан воды с прикроватной тумбочки. Не без усилий Валеска все таки смог взять гранёный бокал в руку, хотя в тот момент его вес ощущался почти таким же неподьемным как стокилограмовая штанга. В первые минуты он не заметил никакого подвоха, но когда Джонатан учтиво забрал стакан из его рук, взгляд Джерома невольно зацепился за нечто, сразу показавшееся совершенно противоестественным – его кожа выглядела не просто излишне бледной, как обычно бывало у людей пребывающих в долгой отключке, а по настоящему белой, светлее чем форзац новехонькой, едва отпечатанной в типографии книги. Резко выдернув из вены катер, он принялся спешно ощупывать собственные запястья, ведя пальцами выше, задирая широкие рукава медицинского халата, для того чтобы убедиться что в реальности всего происходящего. Было бы легко продолжать и дальше верить в то, что его сознание до сих пор пребывало все там же, рядом с безымянным родником в одинокой скале, но мерзкая слабость, от которой руки и ноги ломило как после долгой горячки, явно давали понять, что теперь Джером совершенно точно вернулся обратно в мир живых. - Зеркало… - это было первым, что он сказал Джонатану за все время молчания, все ещё неловко касаясь кончиками пальцев собственного лица. Заметив, как Крэйн ненадолго замешкался, Джером вновь повторил свою просьбу, уже не сдерживая собственной мимолётной ярости: - Дай мне зеркало! Джонатану не осталось ничего другого, кроме как снять со стены небольшую раму, оставшуюся здесь ещё со времён прошлых владельцев. От целого зеркала в ней осталась лишь часть разрозненных осколков, но кроме этого в комнате не было ничего подходящего для того, чтобы посмотреть на себя. Едва взглянув на собственное отражение, Джером почувствовал, как улыбка на его собственном лице становится все более широкой. - Шрамы, - он задумчиво свёл темно-зеленые бровь к переносице, склоняя голову чуть вбок, чтобы лучше разглядеть отросшие почти до плеч волосы, в которых не осталось ни одной рыжей пряди . – Их больше нет. - Это было побочным эффектом использования воды Лазаря. – пояснил Джонатан, напряжённо наблюдая за Джеромом. – Как ты чувствуешь себя прямо сейчас? - Терпимо, - ответил Валеска, все ещё не отрываясь от своего отражения. Он не мог решить, что именно поражало его в самом себе больше – ровная, лишённая даже намека на привычные кривые рубцы, белоснежная кожа, или же новый цвет волос, схожий с оттенком яркого изумруда. Даже его глаза сменили оттенок с серого на зелёный, но все ещё такой же самое светлый, напоминающий яркий лемонграсс. Такая кардинальная перемена в самом себе веселила Джерома гораздо больше чем в тот раз, когда ему довелось очнуться без собственного лица. По крайней мере теперь он сможет покрасоваться перед Брюсом своим вновь обретенным миленьким личиком. Единственным, что действительно огорчало Всплеску в своей новоприобретенной внешности, была довольно ощутимая потеря веса. Конечно, в тех самых медицинских учебниках, которые он ещё мальчишкой иногда почитывал забавы ради, ему доводилось видеть все последствия тяжёлой комы, но представлять, что когда-то на месте этих живых скелетов окажется он сам, было ни капельки не забавно. Должно быть он скинул не меньше двадцати килограммов - из-за этого черты его лица неестественно заострились, придавая ещё больше сходства с ненавистной матерью. Чтобы подтвердить свою мимолетную догадку, Джером взглянул на свою шею, ожидаемо не обнаружив ни следа от старого шрама, оставленного Галлаваном. - Для того, кто провел в коме последние девять месяцев ты слишком активный. – с привычной отстранённостью констатировал Джонатан. - Сколько? – едва услышав его слова, Джером спешно откинул раму с зеркалом на тонкую простыню, намереваясь как можно скорее подняться с кровати. – Чёрт, мне срочно нужно кое с кем встретиться! Его резкий порыв отразился режущей болью в груди, из-за чего Валеска с мучительным стоном тут же повалился обратно на постель. - Проклятье. – собственная беспомощность неимоверно злила, однако даже больше этого бессилия его беспокоило нечто иное. – Как я вообще оказался здесь? Помню только, как мой чёртов брат всадил в меня пулю, а дальше сплошной мрак. - Так все и было. Ты действительно был мертв. – Джонатан внимательно смотрел на друга, тем самым полным сомнения, и в то же время пытливым взглядом, который был свойственен скорее увлеченным учёным, чем простым людям. – Химикаты так повлияли на твой вид, но вернуть тебя к жизни удалось только благодаря Айви. Споры её растений вместе с остатками воды Лазаря исцелили твои смертельные раны, но похоже, что доза оказалась слишком маленькой, для того чтобы полностью избавиться от химического ожога. К тому же ты слишком долго приходил в себя. - Где мой брат? – этот вопрос волновал Джерома больше всего. Привычная злость ощущалась особенно остро, почти так же, как в тот самый первый раз, когда его близнец решил вероломно предать его, выставив виновным перед их матерью. Сильнее, чем всадить в этого предателя с десяток пуль, ему хотелось только как можно скорее увидеться с Брюсом. - Мы не знаем. В ответ на это Валеска разочарованно цокнул, решив все же задать самый главный вопрос. - А что на счёт Уэйна? - После твоей смерти он почти сразу уехал из города. – этот ответ разочаровал Джерома гораздо сильнее, хотя в сущности, немного подумав, он решил, что все обстояло вовсе не так плохо. В конце концов, найти его будет не так уж трудно. Не прошло и часа, как на пороге появилась Айви. Едва увидев Джерома, она спешно заключила его в крепкие объятия, совершенно позабыв о промокшие насквозь пальто на своих плечах, и долго не отпускала, как будто боясь, что он может вот-вот потерять сознание, вновь провалившись в беспробудный сон. - Ну и ну, неужто ты так сильно соскучилась по моей очаровательной улыбке, что решила вытащить меня с того света? – с ехидством поинтересовался Валеска, в ответ на что получил лёгкий тычок в плечо от подруги. Её длинные волосы все ещё были влажными после недавнего проливного дождя, источая запах свежести омытых водой улиц, смешенный с таким знакомым тонким ароматом гвоздик. - Я думала, что никогда больше не услышу твой голос. – призналась Айви, тут же потупив взгляд, будто испугавшись своей внезапной искренности. Словно ребёнок, случайно проболтавшийся о чём-то таком, чего точно не следовало говорить в слух. В этот миг Джером невольно почувствовал укол вины за свою насмешку, но все же продолжил, с тем же весёлым выражением: - О, не волнуйся, я постараюсь сделать все возможное, чтобы мой голос успел надоесть тебе настолько сильно, что ты точно пожалеешь о том, что не дала мне сдохнуть. - Я рада, что ты нисколечки не изменился. – Пеппер улыбнулась полной искренней лучезарной радости улыбкой, внимательно смотря прямо в его зелёные глаза. В тот же день его посетил ещё и Джервис, вызвав у Джерома искреннее изумление. - Джервис, дружище! – воскликнул он, едва заметив взошедшего Тэтча, грациозно снимающего перед ним шляпу. - Неужто ты до сих пор в городе? Я думал, что с твоими талантами, ты уже давно греешь бока где-нибудь на Багамских пляжах, лежа на горе денег! - Я рад вас видеть, милый друг! Без вас был скучен наш досуг. - просияв широкой улыбкой поведал Джервис, - Такая похвала меня почти смутила, право, но без дрожащей половины жизнь моя была бы хуже чем крысиная отрава. То, с какой приторной нежностью Тетч взглянул на Джонатана, не сумевшего сдержать мимолетную, едва заметную улыбку, было красноречивее любых слов. - О-ля-ля, - недвусмысленно присвистнул Джером, бросив на Крэйна ехидный взгляд. – Только не говорите, что я успел проспать вашу свадьбу. Вместо ответа Джонатан посмотрел на хихикающего Валеску таким убийственным взглядом, что даже Джервис и Айви не смогли удержаться от смеха. Для того, чтобы полностью встать на ноги потребовалось время, свободные минуты которого Джером проводил упражняясь в искусстве правильного нанесения косметики на свое лицо. По его просьбе, Айви в первый же день принесла целую кучу различных тональных средств, пудр и румян буквально всех существующих тонов и оттенков, при правильном использовании которых лицо можно было изменить просто до неузнаваемости. До этого его навыки ограничивались только нанесением цветастого грима на чужие лица, ещё в те времена, когда он жил в цирке, но теперь обучение искусству правильного нанесения макияжа казалось просто жизненно необходимым. Этот процесс казался Валеске воистину занимательным – собственное лицо представало перед ним чистым холстом, на можно было изобразить буквально что угодно. Пара взмахов широкой пушистой кистью, и вот уже скулы стали ещё выше, придавая ему вид немощного старика. Несколько мазков темно-кремовых румян, оттененных правильным цветом пудры, и сама форма лица меняется буквально до неузнаваемости, подчёркнутая совсем иной формой нарисованных бровей и темной подводкой в уголках глаз. К тому моменту, когда Джером успел полностью восстановиться, он уже был уверен в своем мастерстве настолько, что совершенно не боялся оказаться пойманным кем-то из случайных людей, которые могли бы узнать его на улице. Да и копы в этом вопросе беспокоили его меньше всего – им уж точно не пришло бы в голову искать мертвеца среди толпы прохожих. Все это время их укрытие располагалось довольно далеко от города, так что районом, который ему нужно потребовалось посетить был Нерроуз. До местных дельцов любая мало мальски важная информация доходила едва ли не раньше, чем до городской вышестоящей верхушки, так что если тебе вдруг понадобилось выведать чей-то даже самый тщательно охраняемый секретик, то здесь тебе с радостью готовы были продать буквально кого угодно, живьём или заочно. Разница была только в том, на какую сумму ты готов был раскошелиться ради того, с кем тебе нужно было свести счёты или для начала просто разыскать. У Джерома не было ни цента в кармане, зато имелся другой, гораздо более весомый аргумент для тех, кому нужно было развязать язык. - Прованс! – с испугом выкрикнул сутулый старикашка в замызганных очках, роняя на пол увесистые стопки налички, которые тщательно пересчитывал за мгновение до того, как новоприбывший «клиент» наставил на него пушку. – Я не знаю деталей, но кажется, он отплыл именно туда! - Кажется? – с нажимом уточнил Джером, недоверчиво приподнимая темную бровь, и уже кладя палец на курок. - Не уверен, - протараторил старикашка, добавляя уже срывающимся голосом, - Я не могу ручаться за эту информацию наверняка. Пожалуйста, возьмите все, что хотите, только не… - Тогда, быть может, ты знаешь того, что знает? Старик секунд мялся, прежде чем спешно выдать: - Родченсон! Да, он точно должен знать гораздо больше! Тебе нужен именно он! - Что ж, больше спасибо за услугу. – непринужденно улыбнулся Джером, на мгновение опустив пистолет, и не без удовольствия подмечая, как в чужом взгляде вспыхнул огонек немой надежды на то, что для этого старого барыги все может закончиться не так уж и плохо. Он отвернулся, сделав вид, будто уже собрался уходить, но оказавшись всего в одном шаге от двери вдруг резко обернулся назад, вскинув перед собой руку с пистолетом. - Чёрт, чуть не забыл. - тишину прорезало несколько оглушительных выстрелов. Подойдя к упавшему навзничь безжизненно у телу, Валеска в последний раз взглянул в остекленелые глаза, рассмеявшись от того, насколько нелепо выглядела гримаса посмертного ужаса на морщинистом лице. После он прихватил со стола несколько пачек налички, спрятав их во внутренние карманы своего плаща. - Все равно тебе это больше не понадобится. – с будничной непринужденностью бросил Джером напоследок, прекрасно зная, что так будет ещё легче скрыть собственный след. Когда его подельники найдут труп, то наверняка решат что убийство – дело рук какого-то из конкурирующей группировки. Тот самый Родченсон оказался ещё более жалким молокососов, чем трясущийся от ужаса старикашка. Стоило всего то прострелить ему колени, как двухметровый амбал заголосил точно капризный младенец, умоляя Джерома сохранить его жизнь, но даже эта экзекуция не помогла узнать хоть что-то дельное о том, куда же все таки запропостился всеми любимый мальчик - миллиардер. Отыскать ещё одного потенциального информатора было гораздо проще, чем выведать из него хоть что-то толковое. Единственным более менее ценным открытием для Джерома стала новость о том, что Гордон тоже сбежал из города, а значит теперь можно было не бояться особо тщательного надзора со стороны полиции, ведь кроме старины Джима ни одному бойскауту не захочется возиться с поимкой особо опасных преступников, коими являлись как минимум четверо из их безумной банды. В сущности, единственным «добропорядочным» гражданином был только Джонатан, получивший официальную справку с заключением клинического психолога из Аркхема, хотя в этом чудесном «исцеление», конечно не обошлось без участия Джервиса, настоятельно убедившего глав-врача в том, что его милый друг полностью исцелился от своего недуга, но об этом властям знать было совершено не обязательно. На все уговоры Джерома о том, что им нужно устроить хорошую встряску всему городу прямо как в старые добрые времена, Крэйн отвечал категоричным отказом. Он твердо вознамерился пойти по стопам своего отца, посвятив всего себя изучению и созданию различных токсинов, для чего ему требовался постоянный доступ к приличному оборудованию. Именно ради этого Джонатан решился встать на мнимый путь исправления, пустив пыль в глаза городским бюрократам, и отмывшись таким образом от клейма закоренелого преступника, дабы в будущем обеспечить себя работой в достойном месте. Пока Джером не мог дать своему другу ни горы денег, для создания своей собственной тайной лаборатории, ни подходящей вакансии, так что о старом добром безумие не могло быть и речи. Хотя Валеске, конечно же, было совсем не до этого. В тот момент его волновал один только Брюс. Вышагивая по заляпаным весенней слякотью улицам, он невольно придавался приятным воспоминаниям о том, как они с Уэйном встретились на той самой крыше, где золотой мальчик впервые предстал перед ним в своем самом волнующем амплуа. Но чем дольше Джером бродил от одного злачного притона к другому, тем стремительнее начинала таять его незыблемая уверенность в том, что найти его любимого будет так уж просто. За время своих поисков он успел услышать столько самых невероятных теорий, что среди них невозможно было отыскать ту самую заветную истину. С каждым днём снедающая неизвестность заставляла Джерома предпринимать всё более отчаянные попытки найти хотя бы одну зацепку, ведущую к правде. Он знал, что Брюс наверняка не просто так решил скрыть от всех собственное местонахождение – Валеска был уверен в том, что тот был убит горем после его смерти, так что подобное желание отшельнической жизни даже льстило ему. Его любимый исчез, чтобы, как и подобает истинному трагически-влюбленному, придаваться светлым воспоминаниям о своём возлюбленном, погибшим так вопиюще-скоропостижно, что теперь единственной возможной судьбой для него стало одинокое времяпровождение в каком-нибудь шикарно-обставленном замке где-то в окрестностях альпийских гор. В своих мечтах Джерому нравилось представлять, как он ворвётся в большой зал, отделанный белоснежным мрамором, распахнув громоздкие резные двери. Брюс, сидящий в высоком кресле, оторвется от созерцания огня в камине, и как только его печальный взгляд встретится со взглядом Джерома, в прекрасных голубых глазах снова вспыхнет такое знакомое и чарующее пламя необузданной страсти. Окончательно устав от бесполезного бегства по кругу, Валеска решился на самые радикальные меры. К тому времени сырость поздней весны сменилась затяжными ливнями, знаменующими начало очередного холодного лета. - Хей, старина! – спрыгнув с подоконника Джером громко поприветствовал Альфреда, уже мысленно приготовившись к яростной драке, однако вместо засады его встретила лишь тишина опустевшего поместья. Без Брюса и его дворецкого это место ощущалось покинутым, напоминая дом-музей. Вскрыть запертые ящики письменного стола в кабинете оказалось так же легко, как проникнуть в сам особняк. Здесь Джерома ожидало очередное разочарование, поскольку в стопках документов не нашлось ни одной достойной зацепки, которая могла бы указать на нынешнее местонахождение Брюса. Когда Валеска закончил обыск, перебрав буквально все шкафы и тумбочки, уже начало смеркаться, так что ему потребовалось сделать над собой огромное усилие для того, чтобы отказаться от идеи переночевать прямо здесь, на шелковых простынях в просторной спальне. Ему очень сильно хотелось хотя бы ненадолго почувствовать себя рядом с Уэйном, пускай даже таким эфимерным образом, но все таки риск оказаться пойманным был слишком велик, да и дворецкий мог вернуться в самый неподходящий момент, так что Джерому пришлось уйти. По дороге обратно в город он запоздало подумал о том, что было бы неплохо отставить Брюсу письмо прямо на письменном столе, но эта идея была быстро отброшена в сторону за ненадобностью. К тому же Джерому не хотелось распылять свои чувства на какие-то жалкие бумажки – он собирался приберечь самые искренние и заветные слова для их личной встречи. Пусть даже ради этого придется облететь половину мира, а вторую обойти пешком. В ту ночь, спешно вышагивая по ступенькам и насвистывая какую-то старую мелодию, Джером ещё не подозревал, какое потрясение будет ждать его на следующем этаже. Заметив мерцающий свет в дверном проёме, он поспешил наверх, но чужие голоса, звучавшие черезчур громко в царившей здесь тишине, заставили его на миг замереть, прислушавшись к разговору. - Это в любом случае не сможет длиться вечно. – с тяжёлым вздохом произнёс Джонатан, и Джером даже не видя его лица мог представить, как тот устало трет переносицу, небрежно взгромоздив очки на лоб. - Ты знаешь, что я не могу рассказать ему. – голос Айви почти дрожал от надрывного отчаяния, однако на Крэйна это не произвело совершенно никакого впечатления, скорее раздражая, чем вызывая хотя бы толику сочувствия. - Значит я сам это сделаю. – холодно объявил Джонатан, спешно продолжив, не давая Пеппер возразить. – Рано или поздно он все равно узнает правду, так что лучше ускорить этот процесс. - Но ведь ты понятия не имеешь куда они с Джеремайей могли уехать! – громко возразила Айви. – Зачем давать ему ложную надежду? Тем более я не хочу, чтобы он страдал из-за этого… - На самом деле мы не знаем уехали они вдвоем, или по одиночке. Но даже если второй вариант более вероятен, гораздо лучше принят это сейчас, и не тешить себя иллюзиями.– кажется его слова прозвучали как оглушительная пощёчина не только для Пеппер, но и для самого Джерома. Айви не оставалось ничего другого, кроме как едва слышно согласиться с Крэйном. Они продолжили говорить друг с другом, но с того момента Джером уже не мог расслышать ни единого слова, поскольку бешенный стук собственного сердца заглушил буквально все посторонние звуки вокруг. На ватных ногах он спустился с бетонной лестницы, минуя скрипучую деревянную дверь в заброшенный холл, и оказался на улице. Ночь выдалась на удивление ясной – серые облака клубились на самом краю горизонта, позволяя луне сиять на черном небе так ярко, что под её светом звёзды казались почти невидимыми. Пронзительный порыв ветра сорвал с его головы широкополую шляпу, но Джером продолжал идти вперёд, совершенно не замечая ничего вокруг. Белый луч света освещал узкую грязную улочку, ведущую напрямик к заброшенным промышленным складам, ведя его за собо, и казалось, что оступившись, можно было сорваться прямиком в пропасть, как при ходьбе по туго-натянутому канату, но ноги все равно не слушались, из-за чего Валеску тяжело шатало из стороны в сторону, как после нескольких стаканов особо крепкого алкоголя. Ощущения были действительно схожи с опьянением, но вместо блаженной эйфории Джером ощущал только губительное головокружение вместе с внезапным холодом, будто вся кровь разом прилила к лицу, от чего его щёки пылали, а пальцы окоченел так, что невозможно было даже сжать их в кулаки. Он отказывался верить в услышанное, но реальность буквально с каждой минутой давала понять, что это было самой настоящей правдой. Джером не мог осознать только одно – как Брюс мог так поступить, после всего того, что они вместе пережили? Джером сам не заметил, как оказался в самом центре опустевшего ангара: под подошвами хрустели осколки стекла из выбитых окон, а крышу заменяло открытое небо. В тот момент силы окончательно покинули его, и не оставалось ничего другого, кроме как тяжело опуститься на колени, прямо на грязный пол. В последний раз подобное немое бессилие Валеска испытывал лишь однажды, в тот самый день, когда Джеремайя вероломно оболгал его перед матерью. Но очередное предательство родного брата казалось не настолько болезненным, как осознание того, что Брюс, едва успев бросить на крышку его грома первую горсть земли, забыл о Джероме, сразу же укатив в закат вместе с этим лживыми уродом, который смог так легко и играючи разрушить его жизнь уже во второй раз. Злость душила его настолько, что хотелось буквально уничтожить всё вокруг. Кулак врезался в бетонный пол со всего размаха – первый раз, второй, третий. Стекло с мерзким хрустом крошилось под градом ударов, пока осколки врезались в кожу, заставляя костяшки все сильнее кровоточить. Пронзительная мысль: «Как он посмел?» застилал глаза алой пеленой, лишая возможности остановиться, подстёгивая нарастающую ярость, смешанную с агонией. Все это означало, что подозрения, которые Джером до последнего гнал от себя, были чистейшей правдой. Такому слизняку, как его брат, никогда бы не хватило мужества нажать на курок, если бы на кону не стояло что-то действительно ценное. А Уэйну с самого начала было плевать на то, с кем из них развлекаться. Разница было лишь в том, что с таким тихушником Джеремайей ему конечно же было легче, чем с Джеромом. Так было всегда: в начале мать, теперь единственный любимый человек – все они всегда выбирали не его, а этого Иуду, способного только лгать и манипулировать ради того, чтобы сохранить свое белое пальтишко чистеньким. Что ж, в любом случае у него снова все получилось. Хотя к шлюхе, родившей его на этот свет, у него было гораздо меньше претензий, ведь она и так никогда не любила Джерома, но Брюс был первым и единственным в его жизни человеком, которому действительно было не плевать на него, и именно поэтому его предательство ощущалось в тысячу раз больнее, чем самые хлёсткие удары его мамаши и каждодневные избиения от дяди. Разбивая свои руки в кровавое месиво Джером мог думать только о том, как сильно ему хотелось убить их обоих прямо сейчас. Просто расправиться с каждым из них голыми руками, упиваясь каждым мгновение того, как они оба будут захлёбывается собственной кровью. Интересно, что бы они сказали ему в самый последний момент? Молили бы о прощение, или до последнего пытались отрицать то, что между ними что-то было? Осознание, пронзившее его так же внезапно, как скользнувшее промеж рёбер лезвие, заставило Джерома на миг замереть. Это простая истина, кажется, окончательно оборвало в нем то последнее, что так крепко связывало его с Брюсом, заставив всю боль, скопившуюся внутри и подступившую к горлу тяжким комом, наконец, вырваться наружу протяжным криком. Резко вскинув голову наверх, Джером ненадолго ощутил, каким холодным было его лицо из-за текущих по щекам слёз. Бледная луна взирала на него своим полным ликом, притягивая к себе мутный взгляд, но Валеска мог видеть перед своими глазами только чужое лицо, вспоминая такую любимую им улыбку, и чувствуя, как всё то, что до этого мгновения он любил всем сердцем, гибло в огне убийственной ненависти. Он понял, что если убьёт их обоих, это всё равно ничего не изменит. Если Брюс не любил его тогда, значит не полюбит ни сейчас, ни после. Даже перед лицом смерти все его клятвы и обещания будут просто ложью. Джером не мог держать себя в руках, крича так пронзительно и отчаянно, что у любого, кому не посчастливилось бы услышать этот душераздирающий вопль, полный неподдельной агонии, кровь застыла бы в жилах от ужаса. Упав на пол он задрожал всем телом, уже не пытаясь бороться с подступающим безумием. Губы по привычке растянулись в широкой улыбке, а крик стих, утонув в холодной ночи, сменившись гулким смехом. Вытянувшись во весь рост на полу, Валеска совершенно не чувствовал впившихся в спину стекол, продолжая хохотать во весь голос, хотя в груди всё ещё нестерпимо болело после каждого глубокого вдоха. После той судьбоносной ночи его жизнь кардинально изменилась. Бесцельно слоняясь по городу Джером то и дело останавливался посреди тротуара, с пустыми глазами взирая то на острые шпили центральных небоскребов, то на оживленную дорогу, каждый раз прокручивая в голове незамысловатые сценарии. Всего один шаг отделял его от такого заманчивого небытия вместе с желанным забвением. Пустота, оставшаяся после открывшейся ему правды, буквально сжирала его изнутри, заставляя чувствовать себя по настоящему мертвым, что в этот раз ощущалось гораздо мучительнее, чем кома. Ходить по этой земле, в одночасье лишившись того единственного, что вообще давало ему хоть какой стимул существовать, было просто невыносимо. До этого момента Джером никогда не испытывал настолько разрушительной апатии – днями на пролет он только и делал, что слонялся по городу без какой-либо цели, в глубине души всё ещё желая найти что-то связанное с Брюсом, но в то же время прекрасно осознавая бессмысленность собственных скитаний. Он почти перестал бывать в их общем убежище, лишь изредка показываясь на глаза своим друзьям только ради того, чтобы те не думали, будто он валяется в одной из ближайших сточных канав с пулей в башке. Убедить всех будто с ним всё в полном порядке было не трудно. Его фальшивую улыбку по настоящему замечала одна только Айви, но она никогда ничего спрашивала, только с пониманием кивая в ответ на его немногословные разговоры, то ли боясь ещё сильнее расстроить Джерома, то ли просто не находя в себе смелости спросить о том, что на самом деле так сильно тревожило её друга. А тревожило его в сущности много чего. Каждый день Валеска задавался вопросом о том, как же теперь ему следовало жить в мире, где ничто больше не могло принести ни толики того заветного счастья, которое ему повезло ощутить лишь рядом с Уэйном. Раз за разом, прокручивая в голове воспоминания собственной жизни, Джером пытался найти ответ: в памяти всплывало множество лиц, сменяющих друг друга с ритмичной частотой, словно вращающиеся кадры на затёртой плёнке кино-проектора, и все они, эти люди с которыми ему когда либо приходилось иметь дело по собственной нелепой прихоти, в конечном счёт каждый раз оказывались просто серым и пустым ничем. Такими же бессмысленным, как лишённая всех красок окружающая действительность, не способная ни удивить его, ни порадовать хоть чем-то хотя бы отдаленно похожим на те пьянящие мгновение, которые ему довелось проживать лишь рядом с одним человеком. Под этой гнетущей тоской его некогда неукротимое желание причинять другим боль казалось будто погребённым на самом дне бесконечно потока изнурительной жизни, чувствуясь совсем не важным, и не способным вернуть все как раньше. Втыкая широкое лезвие тяжёлого ножа в очередного несчастного бродягу Джером больше не ощущал того самого задорного веселья, которое прежде приносили ему убийства. Теперь столь фееричный процесс воспринимался им как что-то настолько же скучное, как убийство назойливой мухи, или невесть откуда взявшегося таракана. Дни он коротал на улицах, почти не заботясь о необходимости прятать свое лицо от прохожих. Хотя весь его внешний вид служил даже более надёжной маскировкой, чем искусный грим – при виде растянувшегося вдоль мусорных баков человек в куче оборванного трепья ни у кого не возникло желания подойти ближе, и уж тем более пристально рассматривать бледное лицо, едва прикрытое помятым капюшоном. В одно утро Джером, по уже привычному обыкновению, сидел примостившись на каменных ступеньках возле подъезда какого-то вполне себе хорошенького дома. Его пустой взгляд был направлен куда-то прямо, на противоположную сторону дороги, где ровным рядом стояли точно такие же незамысловатые архитектурные постройки, как и та, что располагалась у него прямо за спиной. Пребывая во власти своих нескончаемых мрачных дум, Валеска совершенно не обращал внимания на изредка снующих мимо него людей, но вдруг нечто странное-знакомое внезапно привлекло его внимание. Зелёные глаза широко смотрели на спешно идущего мимо человека, заметно подволачивающего одну ногу с каждым торопливым шагом. Человек очень спешил, потому что старался не отставать от своей спутницы – маленькой длинноволосой девочки, которой на вид было не больше четырёх лет. - Папа! – позволю она его настойчиво звонким голоском, в ответ на что тот расплылся в улыбке. – Быстрее, опоздаем! Едва увидев чужое лицо, Джером неожиданно для самого себя вспомнил нечто очень важное. Он вспомнил о Мартине, и стыд за собственное прежнее бездействие заставил его в одночасье почувствовать себя ещё более паршиво, чем обычно. Резко вскочив на ноги, Валеска уже хотел было окликнуть внезапно повстречавшегося ему Освальд, но в самый последний момент взгляд его снова потух, и единственное, что он мог сделать, это вернуться на свое прежнее место. Если с Пингвином нет Мартина, значит и он наверняка исчез из этого города так же, как и Брюс. Придя к столь неутешительному умозаключению Джером вновь почувствовал тоску, но на этот раз она не была омрачена злостью, и ощущалась скорее как принятие чего-то неизбежного, как ожидание смерти на тонущем лайнере. Тяжело опустившись обратно на ступеньки, он долго смотрел вслед паре удаляющихся фигур, но мысли его вновь блуждали где-то далеко. Большую часть времени Джерома занимали прогулки по парку под железным мостом. Он любил это место ещё с тех далеких времён, когда впервые оказался здесь после убийства матери в поисках подходящего дерева, под которое можно было бы выкинуть окровавленный топорик. Даже самым приветливым теплым днём здесь сложно было встретить кого-то кроме бездомных, кучкующихся вокруг тлеющих жестяных бочек и изможденных собственным скоротечным кайфом торчков, пылящихся в небо совершенно тупым взглядом, как парнокопытные на линии убойного конвейера. В какой-то степени Джерома и самого можно было бы принять за наркомана – не только за абсолютную бледность, но и потому что руки его были покрыты бурыми следами глубоких и не очень ран, едва успевающих зажить. Всё это было попытками вернуть привычное удовольствие, которые обычно приносила ему физическая боль, но после того, как что-то внутри него надломилось под гнётом осознания унизительной правды, Джером буквально физически потерял способность чувствовать хоть что-то. Включая так же банальное наслаждение от неизменного самоудовлетворения. Лето начинало подходить к концу, но тепло солнечных лучей так и не успело пробиться сквозь кущи раскидистых крон деревьев. Бредя по узкой протоптанной дорожке, петляющей меж зарослей сорной травы, Джером отрешённо искал себе подходящее место для отдыха, но терпение всё ещё не было его сильной стороной, так что недолго думая, он устроился прямо на земле. Высокая осока под весом тела ощущалась как мягкая простыня на мягкой постели, так что Валеска невольно прикрыл глаза, наслаждаясь таким редким моментом отдыха. Даже в его мыслях царило совершенно непривычное спокойствие, не затуманенное мрачной безнадёжностью. Он не знал, сколько времени лежал так, но в один момент рассеянный свет перед его глазами ненадолго померк, но причиной была вовсе не такая желанная им гибель, а всего лишь клочок бумаги, подхваченный внезапным порывом ветра, и приземлившийся прямо на его лицо. Взяв бумагу в руки, Джером бегло пробежался взглядом по узору позолоченных букв на нежно-голубом фоне. «Сильвер и Сиель рады пригласить Вас на торжественную церемонию своего бракосочетания в субботу двадцатого августа…» Текст обрывался на том месте, где приглашение было безжалостно порвано. Внезапно, чья-то изящная светлая ручка протянула ему ещё одну бумагу, тот самый недостающий фрагмент. Подняв глаза, Джером не сразу знал появившуюся невесть откуда девушку. А вот ей самой хватило всего пары мгновение, для того чтобы разглядеть в его исхудавшем лице такие до боли знакомые черты. Даже вечность спустя она не смогла бы забыть лицо своей самой первой любви. - Джером? Валеска всё ещё смотрел на неё с недоверчивым прищуром, то ли не до конца понимая, кто именно стоял перед ним, то ли просто не веря в возможность подобной встречи. - Это я, Сильвер. – его отсутствующее выражение нисколько не смутило девушку, так что она продолжила радостно щебетать, с широкой улыбкой на лице, - Боже, никогда бы не подумала, что мы встретимся вот так. Она неловко заправила за ухо выбившуюся прядь, стесняясь своей мимолётной небрежности. - Извини, я сегодня так ужасно выгляжу. – только теперь Джером присмотрелся к её лицу внимательнее, заметив в уголках глаз следы размазавшейся туши. – Только что рассталась с женихом. Валеска ничего не сказал в ответ, потому что на сам деле ему было совершено плевать и на внезапно объявившуюся знакомую, и на её несостоявшегося мужа, однако Сильвер восприняла его затянувшееся молчание как намёк на нечто другое. - Ах, ну конечно, - она спешно оглянулась по сторонам, как бы подтвердив свою догадку. – Думаю, нам будет лучше уйти отсюда куда-нибудь. Может быть в более уютное место? Джером как-то недоверчиво поджал губы, как будто рассуждая над её предложением, но в конце концов мимолётное любопытство оказалось сильнее всеобъемлющей меланхолии. Спустя недолгое время они оказались на пороги квартиры Сильвер.

***

В вечер того же дня состоялась судьбоносная встреча. Всю дорогу от клуба до самого гостиничного номера Освальд испытывал неподдельное волнение, осыпая Веронику множествами важных и не слишком вопросов. Он очень боялся не понравится её дочери, но Вриланд быстро успокоила любимого одним лёгким касанием губ, заверив, что хотя её Мирай та ещё взбалмошная хулиганка, но свою маму  она очень любит, и доверяет ей безоговорочно. И если мама решила принять кого-то в их семью, значит этому человеку можно верить так же, как ей самой. И всё же, поднимаясь на седьмой этаж в гостиничном лифте с гигантским плюшевым попугаем в руках и яркой разноцветной подарочной коробкой, Освальд не мог перестать волноваться, словно школьник, которому впервые предстояло познакомиться с новым классом. За всю жизнь ему доводилось испытывать такое несколько раз, но теперь подобная встреча была действительно в радость, знаменуя совершенно новый этап в их с Вероникой отношениях. Войдя в просторный гостиничный номер, Освальд, вопреки своим ожиданиям, не услышал ни заливистого смеха, ни громкого топота. Странно, ведь по заверениям Ро, её дочь была той ещё хулиганкой. Открывшаяся ему картина показалась такой трогательной, что Кобблпот просто замер в дверном проёме, не решаясь набраться смелости для того, чтобы так внезапно разрушить её. В самом центре залитой чистым прозрачным светом сидела маленькая девочка. Устроившись на диванной подушке прямо на полу, она упорно выводила на альбомном листе ярко-синие узоры, облокотившись в стеклянный журнальный столик и крепко сжимая в руке восковой карандаш. - Мирай, ты опять устроила здесь беспорядок! – громкий голос Вероники заставил Освальда встрепенуться, выведя его из мимолётного оцепенения. Девочка тут же подняла свои пронзительно-светлые глаза, ожидая увидеть маму, но вместо этого встретилась взглядом с Освальдом. В самое первое мгновение она была явно смущена видом совершенно незнакомого человека, но растерянность на её лице быстро сменилась радостной улыбкой. - Привет. – Освальд робко улыбнулся ей в ответ, слегка растерявшись и не зная, что следует сказать. Вместо него первой заговорила Вероника, наконец выйдя вперёд из сумрака длинного коридора. Оказавшись рядом с дочерью, она взяла её за руку, осторожно подведя прямо к Кобблпоту. - Мирай, познакомься с Освальдом. Как только эти большие зелёные глаза вновь посмотрели на него, Освальд неожиданно осознал, что их цвет безумно сильно напоминал оттенок его собственных. - Здравствуйте. – девочка вновь улыбнулась, быстро опустив взгляд. Она ещё держала в руке карандаш, и Кобблпот не нашёл ничего лучше, чем спросить: - Что ты рисуешь? Едва услышав его слова Мирай сразу оживилась, внимательно посмотрев на него. Как будто не веря в то, что незнакомому взрослому действительно есть дело до её рисунков. - Цветы. – её голосок был слегка растерянным, но все же она не могла перестать смотреть на Освальда с неподдельным любопытством, как бы говоря «неужели тебе действительно так интересно?». - Разрешишь посмотреть? Кажется они вдвоем совершенно забыли о подарках. Отложив свои объемные презенты на мягкий диван, Освальд опустился прямо на пол, рядом с занявшей свое привычное место Мири. Девочка забрала со стола свой альбом, протянув его в руки Кобблпота. Узоры алых линий действительно складывались в причудливые лепестки, изогнутые и тонкие, так сильно напоминающие любимые цветы его мамы. - Это лилии? Малышка улыбнулась, утвердительно кивнув. Удивлённо приподняв брови, Освальд наблюдал за тем, как Мирай потянулась к увесистой книге в бледной- зелёной обложке, лежащей на краю столика. Она долго листала цветные станицы с яркими иллюстрациями различные растений, пока не добралась до нужного разворота. На нём были изображены прекрасные алые цветы, которые до этого момента Освальду никогда не доводилось видеть в живую. - Ликорис, - произнёс он вслух, читая о невиданном цветке, - Паучья Лилия, так же известная как Лилия Демона, или Цветок Мёртвых. Освальд вновь взглянул на яркий рисунок, совершенно искренне говоря: - Ты так красиво рисуешь. От его слов девочка просияла, словно первый весенний лучик. - А хочешь я тебе что-нибудь нарисую? – радостно спросила Мири, и от её улыбчивого взгляда Освальд почувствовал в груди такое же умиротворённое тепло, какое ему доводилось испытывать вместе с Мартином. - Конечно хочу. – улыбнулся Кобблпот, ловя на себе её хитрый прищур. - Я нарисую тебе птичку! – победоносно объявила Мирай, мельком смотря на плюшевого попугая. – Какую ты хочешь? Освальду не пришлось долго думать над ответом. - Пингвина. Девочка явно удивилась его выбору, но принялась за рисование с особым усердием, самозабвенно выводя на бумаге черные линии. Даже спустя много лет Освальд хранил этот рисунок как память об одном из самых драгоценных моментов. Так они стали одной семьёй. Теперь вместо того, чтобы оставаться в клубе до самой поздней ночи, Освальд сразу спешил домой, где его уже ждали две любимые женщины. После знакомства с Мирай, он решил, что гостиница не самое уютное место для долгого проживания, и предложил Веронике переехать к нему в квартиру. Она согласилась, и уже на следующее утро последовали все те хлопоты переезда, которые обычно вызывали одно раздражение, но Освальд наоборот, чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он был готов с гордостью заявить о том, что новая глава его жизни наконец началась. Пришло время уверенно перевернуть страницу, исписанную такими непритязательными строками, которые местами слипались друг с другом в один серый фон, расплываясь под каплями пролитых слёз, и взглянуть на новый, чистый лист, который хотелось заполнить не просто пустыми хрониками своей биографии, а чем-то гораздо более светлым и значимым.   С этим же одухотворённым порывом Кобблпот в один из теплых летних вечеров зашёл в ювелирный магазин. Идя мимо он невольно обратил внимание на большую, красиво оформленную витрину, где на фоне изумрудного бархата красовалась новая коллекция украшений. Голубые аквамарины, искусно обрамлённые белым золотом притягивали к себе взгляд, но не смотря на красоту пары серёжек, Освальду больше всего приглянулось именно кольцо с ослепительно-синим танзанитом. Встречая Веронику на пороге её недавно открывшегося агентства с пышным букетом нежных камелий, он предложил провести этот вечер в каком-нибудь уютном ресторане. - Только в начале зайдём домой. - Зачем? – с искренним удивлением спросила Вероника. - Нам же нужно забрать Мири. – ласково напомнил Освальд, совершенно не придав значения такому откровенному пренебрежению своей любимой по отношению к собственному ребёнку. Кобблпот списал это на банальную усталость, в конце концов он и сам порой мог напрочь позабыть о чём-то после особенно изматывающего дня на работе. Тогда он был настолько сильно ослеплён своей любовью, что не замечал очевидных тревожных знаков, таких как пребывание ещё совсем маленького ребёнка в полном одиночестве в гостиничном номере, где мать оставляла её на целый день без какого-либо, даже самого минимального присмотра. В тот день Освальд не просто подарил Веронике кольцо, он преподнес ей его с теми самыми заветными словами, которые уже никогда не надеялась произнести в слух. - До того, как встретить тебя, я думал что мне суждено провести всю оставшуюся жизнь в одиночестве. – признался Кобблпот, с трепетной нежностью смотря в глаза напротив. – Но теперь, находясь рядом с вами, я чувствую себя так, как будто наконец-то оказался дома, после тысячи лет скитаний. Вероника с лёгким смущением опустила взгляд, но все же не переставала выжидающе смотреть на Освальда из под густо-накрашенных, ожидая продолжения его трогательной речи. Мирай же с любопытством глядела то на маму, то на Кобблпота – она не знала, что должно было вот-вот произойти, однако ей как любому ребёнку было ужасно интересно, что же за сюрприз приготовил Освальд. Раскрыв припрятанную в кармане пиджака маленькую резную коробочку, он протянул её Веронике, уверенно смотря прямо ей в глаза. - И я хочу знать только одно – позволишь ли ты мне быть частью вашей семьи? Вриланд не потребовалось много времени на раздумья. Она без лишних раздумий приняла подарок из рук любимого, сразу надев сверкающей россыпью драгоценных камней кольцо. Их поцелуй проходил под радостные аплодисменты Мири и всех остальных посетителей ресторана, которым повезло стать свидетелями такой трогательной сцены. В тот миг Освальд действительно чувствовал себя главным героем самого банального романтического фильма, и эта пьянящая собой безмятежная радость казалась ему одним из самых прекрасных чувств, к которым было так же легко пристраститься, как к приторному игристому вину. Последнее, чего ему хотелось – чтобы это чувство когда-нибудь заканчивалось. Их свадьба прошла довольно скромно. Освальд не хотел устраивать огромное торжество с сотней гостей, а Вероника не настаивала на подобном торжестве. Свидетелями у них были приглашённые коллеги по работе, поскольку ни у него ни у неё не было достаточно близких друзей, которым можно было бы доверить подобную ответственность. Сразу после церемонии их ждал медовый месяц на обласканных солнцем пляжах Майами. Конечно, Освальду хотелось подарить своим родным отдых где-нибудь в более романтичном месте, вроде Европы, но у них с Вероникой всё ещё имелись обязательства перед своими подчинёнными, и ни он, ни она, не могли позволить себе слишком долгий отпуск, который к тому же для них обоих был совершенно незапланированным. - И я тоже поеду с вами? – с неверящей радостью спросила Мирай у Освальда, уже вовсю занятого сборкой вещей в большой чемодан. - Ну конечно, - он как обычно широко улыбнулся девочке, ласково убирая с её лба взломаченные тёмные пряди. – Так что можешь пока выбрать себе наряд в дорогу. Услышав это Мирай озорным ураганом бросилась в свою комнату, на радостях едва не врезавшись в свою мать, которая всё это время слушала их разговор стоя в дверном проёме. - Только не бери слишком много! Мы уезжаем всего на неделю! – крикнул Освальд в догонку дочери, сразу же встретившись с полным неодобрения взглядом своей любимой. - Вообще-то я не планировала брать её с собой. – холодно сообщила Вероника, подойдя к раскрытому шкафу в поисках нужной ей одежды. - Да ладно тебе, Мирай точно не помешает свежий морской воздух. – попытался смягчить её Освальд, но в ответ Вероника одарила его ещё одним ледяными взглядом, полным едва сдерживаемого раздражения. - Просто обычно, когда я хочу уехать отдохнуть, то делаю это без лишнего багажа, который к тому же раздражает своими постоянными воплями. – объяснила она не терпящим возражений тоном, при этом не отрываясь от перебирания множество вешалок со своими вечерними нарядами. Освальду действительно стало совестно от того, что он принял столь важное решение единолично, не посоветовавшись с женой. Подойдя к ней, Кобблпот аккуратно положил свои ладони на точёные плечи, мягко массируя напряжённые мышцы. Вероника ещё какое-то время пыталась сохранять равнодушный вид, но столь знакомая и любимая ей ласка все же смогла побороть обиду, и она с довольной улыб откинула голову чужое плечо. - Не волнуйся, я обещаю присматривать за Мири, - Освальд ласково коснулся её щеки, запечатлев в уголке губ лёгкий поцелуй. - Так что если тебе вдруг захочется просто расслабиться одной где-нибудь с спа, ты можешь смело рассчитывать на меня. Мы ведь теперь одна семья. - У неё ведь даже купальника нет. – призналась Вероника с усталым вздохом, отстранившись от Освальда. – Давай я по-быстрому съезжу в магазин, а ты пока закончишь с нашей одеждой. Кобблпот согласно кивнул, выпуская супругу из объятий. - Мирай, одевайся! – крикнула она в коридор, с улыбкой обернувшись к мужу перед тем, как уйти. – Не забудь только взять то платье, синее с открытым плечами. - Не забуду. Это ведь твоё любимое. – Освальд улыбнулся ей, отбросив свою мимолетную растерянность подальше на задворки собственного сознания к остальным незначительным вещам. Хотя осознание того, что Вероника похоже ни разу не брала Мирай с собой на отдых, всё ещё казалось совершенно абсурдным и неправильным. Ему осталось только тешить себя мыслью о том, что на это определенно должны были быть веские причины. Ведь не могла же Вероника и в самом деле настолько равнодушно относится к своему ребёнку? Во время их пребывания на юге всё заботы о Мирай действительно легли на плечи Освальда, но он совершенно не был против. Ему действительно нравилось проводить время с дочерью, в то время как Вероника большую часть времени проводила в одиночестве, нежась под солнцем на шизлонге. Кому-то со стороны могло бы показаться, что они вовсе не пара, а два совершенно чужих человека, раз в день обменивающихся друг с другом парой фраз, когда им удавалось пересечься на пляже. Но Освальда подобное совсем не смущало. Он ведь обещал дать жене отдохнуть, к тому же им вполне хватало времени друга для друга. Уложив Мирай спать, он спешил в их номер для новобрачных, чтобы наконец, почувствовать на себе лёгкие касания, которые словно прохладные морские волны смывали с его напряжённых плеч всю накопившуюся за день усталость, даря такое желанное умиротворение. Как же сильно ему тогда хотелось чтобы неделя никогда не заканчивалась! Готэм встретил их промозглым холодом, но на душе у Кобблпота царило все же тепло, что ещё недавно грело его на горячем золоте южных песков. Теперь его день начинался не с распития чашки эспрессо в тишине пустой кухни, а в лелеющих объятьях любимой. - Ты всегда меня так обнимаешь, что я совсем не хочу просыпаться, - трепетным полу-шепотом признавался Освальд, боясь даже немного повысить голос, чтобы не разрушить магию столь прекрасных, и в то же время коротких мгновений их утра. – Хочется просто лежать вот так целый день. Вероника сонно улыбалась, пряча лицо в мягкой подушке, а после касалась горячими губами его шеи.  После завтрака Освальд провожал жену на работу, потом отвозил Мирай в детский сад, и уже потом отправлялся в бар. Всякий раз, смотря на милое улыбающиеся девичье личико, Кобблпот чувствовал и умиление, и невыносимую тоску одновременно. Он вспоминал о Мартине, а так же о тщетных попытках добиться от него хоть какого-нибудь ответа. После каждого неудачного телефонного звонка Мирай утешала его, обхватывая за пояс своими крохотными ручками, и утыкаясь лицом в его белоснежную рубашку. - Папа, всё будет хорошо! – твердо уверяла она его, и с такие моменты Освальд радовался тому, что она не может видеть болезненного выражения его лица. Расстраивать ещё и Мирай ему совершенно не хотелось, пускай лучше он сам будет переживать и мучиться, чем позволит улыбке своей дочери погаснуть. Безмятежный штиль на горизонте их начавшейся жизни был прерван первой крупной ссорой. Конечно, до того момента у Освальда с Вероникой случались разногласия, но их и близко нельзя было назвать настоящими ссорами, да и спорили они о чём-то совершенно незначительном, вроде выбора ресторана на грядущей вечер. Но в тот день Кобблпот впервые прочувствовал на себе эту самую львиную, почти что ревущую натуру уверенного в себе хищника, которая до этого так манила его к себе, а теперь буквально сжала в своих когтях, не давай ни вырваться, ни вдохнуть спокойно хотя бы пару минут. Освальд как обычно забрал Мирай из сада. Обычно он старался приезжать за ней как можно раньше, но, к сожалению, иногда приходилось задерживаться на работе – так же вышло и в тот день. Взглянув на дочь через зеркало заднего вида, Кобблпот заметил, как та беззвучно всхлипывала на заднем сиденье, пряча обычно живой и пытливый взгляд себе под ноги. Остановив машину у тротуара, он вышел из машины, пересев на заднее сидение. - Милая, что случилось? – под ласковым касанием отцовской руки Мирай совсем поникла, словно стыдясь собственных слёз. Чем дольше она молчала, тем сильнее Освальд начинал нервничать. В мыслях всплывали сотни догадок, одна страшнее другой, но Мири развеяла часть его страхов, задыхающимся голосом признавшись: - Мне не нравится в детском саду. - Тебя обижают воспитатели? Или другие дети? – спросил Освальд с нескрываемой тревогой. Он не по наслышке знал о том, какой несладкой может быть жизнь среди одногодок, готовых буквам клевать тебя живьём просто за то, что кто-то хоть немного отличается от других. Когда он сам был маленьким единственным, кто защищал его от нападок была мама – она специально устроилась работать на кухню в тот же детский сад, куда ходил Освальд. Мирай вяло покачала головой. - Мне просто там не нравится. – она подняла на отца свой пронзительный взгляд, в котором было столько печали, что Освальд почувствовал болезненный укол в груди. – Я хочу быть дома, с тобой и с мамой. - Милая… - заключив свою малышку в объятья, Освальд уже знал, что она больше не вернётся в детский сад. Но он даже представить не мог, что это станет причиной яростного скандала. К тому моменту, когда Вероника вернулась домой, Мирай уже спала. Так что она не слышала всех тех разборок, которые последовали сразу после того, как Освальд предложил жене перевести дочь на домашнее обучение. Едва услышав это, Вероника со злостью швырнула вилку, которую держала в руке, прямо на стол, глубоко вздохнув. Несколько мгновений она даже не смотрела в его сторону, заставив Освальда, и без того почувствовавшего себя совершенно дезориентированным, смутиться ещё больше. - Освальд, я понимаю, что до этого у тебя не было возможности заниматься каким-никаким воспитанием детей, - начала она с тяжёлым придыханием, словно задыхаясь от собственного недовольства, - Но чёрт побери, нельзя ведь позволять ей абсолютно всё, что взбредёт в голову. Я ведь предупреждала тебя о том, какая она? - Но дорогая, - конечно, Кобблпота задели её пренебрежительные слова, тем более после того, как он рассказал ей о Мартине. Обвинения Вероники в том, что он совершенно не умеет взаимодействовать с детьми казались ужасно обидными. – Если у нас есть возможность обеспечить Мирай достойное обучение на дому, то почему бы не сделать так, как для неё будет лучше? - Ты понимаешь, что она просто тобой манипулирует? – строго уточнила Вероника, сцепив пальцы в крепкий замок. Не смотря на попытку казаться отстраненной, вся её поза буквально кричала о том, как сильно она была напряжена на самом деле. – Конечно, все дети капризны, но Мирай особенно сильно, и я тебя об этом предупредила ещё с самого первого дня. Да, я её избаловала, но ведь я же и пытаюсь с этим бороться, а вот ты… - Я просто не понимаю, почему ты всё время называешь её избалованной. – Освальд не хотел, чтобы это прозвучало так грубо, но скопившееся раздражение все таки вырвалось наружу. – И вообще-то мне доводилось общаться не с одним, и даже не с двумя детьми, так что у меня достаточно примеров для сравнения, и поверь мне, - он произнес это особенно четко, нарочито выделяя глубоким голосом каждое свое слово. – Мири совершенно нормальный ребёнок. Не ожидая столь нелицеприятный для себя ответ, Вероника на миг оторопела, но это промедление она тут же с лихвой компенсировала ещё одним гневным выпадом. - И что же нормального, позволь спросить, в том что она не хочет ходить в детский сад? - Ты ведь знаешь, какими жестокими могут быть дети. Я не знаю, что именно ей там не нравится, но сегодня она буквально была вся в слезах, после того как я забрал её. – с отчаянием попытался вразумить жену Освальд, но по одному только виду её нахмуренного лица было видно, что та совершенно не воспринимает доводы супруга всерьез. - Так может быть просто перевести её в другой сад? Раз уж этот так плох. – казалось, что для Вероники трудности дочери были настолько незначительными, что сам факт необходимости говорить об этом раздражал её гораздо сильнее, чем сама проблема. - Чтобы всё было точно так же? – уже более настойчиво спросил Освальд. – Ты ведь понимаешь, что это не выход? С минуту он ждал, пока жена ответит хоть что-то, но та только сверлила его испепеляющим взглядом. Это бессмысленное молчание начинало не просто раздражать, а по настоящему злить Кобблпота. - Если для тебя это настолько принципиально, я возьму все расходы на частных учителей на себя. – сказав это, Освальд даже предположить не мог, что такое предложение будет воспринято его супругой как жесточайшей оскорбление, но именно так всё и вышло. Вероника посмотрела на него так, словно была готова просто встать и уйти, не жалея больше продолжать этот разговор, но Освальд, сумев взять себя в руки, глубокого выдохнул, осторожно поднявшись со своего места и присев рядом с женой. Нежно коснувшись её  ладони он почувствовал, какой напряженной, и в то же время отстраненной была его жена, но даже это не умолило его решимости прекратить этот бессмысленный скандал. - Прости, - вновь начал он с той же осторожной робостью, не желая распалять конфликт ещё сильнее. – Я совсем не хотел расстроить тебя, любимая. Заглядывая в глаза Вероники Освальд так хотел увидеть в них хотя бы капельку понимающего тепла, чтобы эта красивая синева походила на весеннюю стылую капель, а не на ледяную зимнюю стужу, от холода которой внутри становилось до невозможности больно. Но Вероника была совершенно непреклонна в своей жестокой решимости оставаться всё такой же безразличной. - У меня сегодня уйма работы. Ложись спать без меня. – это было единственным, что она ответила ему. Так они провели остаток ночи порознь: Освальд ворочаясь без сна в пустой кровати, а Вероника сидя за своим ноутбуком почти до рассвета. Примирение в итоге вышло каким-то совершенно скомканным и нелепым - следующим утром она просто вела себя ровно так же, как и всегда, а в ответ на прямой вопрос мужа о том, как же им в итоге поступить с занятиями Мирай, Вероника лишь устало отмахнулась, роняя между строк совершенно бесцветное «делай, как считаешь нужным». В итоге Мири всё же перевели на домашнее обучение. Это стало для Освальда поводом отложить свой уже привычный трудоголизм, и начать проводить как можно больше времени с дочерью, чтобы помогать ей с уроками. Хотя для Вероники всё как будто оставалось по старому, разве что теперь вместо вечерних вылазок в рестораны они чаще оставались дома, ужиная любовно приготовленным Освальдом мясным гуляшом. Тогда Кобблпот впервые задумался о том, что столь резкое поведение жены может быть вызвано ревностью к дочери – она боится, что Мири начнёт любить его сильнее, чем родную маму, поэтому и ведёт себя так нарочито холодно когда дело касается их любимый девочки. Ведомый этой догадкой он старался сделать всё возможное, чтобы давать Веронике как можно больше времени наедине с Мири. Но вопреки его попыткам наладить их отношения Вероника наоборот, стремилась сбежать от своих материнских обязанностей как можно дальше. Но вот с ним самим она была всё так же нежна и одновременно ненасытна, так что Освальд невольно замирал перед ней в обезоруживающей робости, когда они сливались друг с другом в обжигающих объятьях на шёлковых простынях. В моменты их близости Освальд испытывал сразу несколько чувств, которые слишком сильно конфликтовали друг с другом – он любил Веронику, но её ласки всегда оставляли его настолько опустошенным, что потом его душил ужасный стыд, за то что, не смотря на все её усилия он всё же не мог украдкой не вспоминать о Джиме. Их секс походил скорее на акт добровольного изнасилования, пока Вероника самозабвенно скакала на нём верхом, Освальд лежал на кровати, осторожно придерживая её за бедра и всё ещё видя под закрытыми веками не мягкий женский силуэт, а твёрдые рельефы мышц подтянутого тела некогда самого честного полицейского этого города.  Но Вероника никогда не упрекала мужа за столь откровенную, по меркам большинства, пассивность. Она скорее искренне наслаждалась этим, поскольку предпочитала быть властной женщиной не только на работе и в жизни, но и в постели тоже. Мысли о ревности стали всё чаще посещать Освальда когда они отметили свою первую годовщину свадьбы. Только вот теперь он ясно видел, что объектом этой самой ревности была вовсе не их дочь, а он сам. Порой доходило просто до смешного - Вероника могла ставить его перед выбором в духе «либо мы сейчас идём в кино вдвоем, либо вообще никуда не идём» когда Освальд всего лишь предлогал взять с собой Мири. И чем дольше подобное демонстративное пренебрежение повторялось, тем больше Кобблпоту открывалась другая, ещё более пугающая, и одновременно угнетающая истинная того, что его супруга совершенно не любила своего собственного ребёнка. Для него, человека выросшего в атмосфере совершенно бескорыстной и чистой заботы со стороны матушки, мысль о том, что кто-то может так демонстративно и без сожалений пренебрегать своей дочерью, была совершено дикой, но чем дольше он продолжал закрывать глаза на подобное поведение жены, тем более жестокой она становилась по отношению к Мирай. Однажды в разгар очередной ссоры Вероника на эмоциях призналась, что вообще никогда не хотела иметь детей. Она произнесла это на эмоциях, и тут же осеклась, едва заметив смятение на лице мужа. Правда позже во время откровенного разговора Веронике всё таки пришлось признаться в том, что рассказанная ей история собственной жизни, которую Освальд узнал ещё в самом начале, была не совсем полной. В молодости она делала несколько абортов, поскольку материнство не входило в её планы, но к тому моменту, когда Вероника познакомилась с биологическим отцом Мирай, она действительно была не слишком осторожной в своих сексуальных связях. К тому же она была искренне убеждена в том, что после нескольких хирургических вмешательств вообще не может иметь детей, так что новость о беременности стала для Вероники настоящим шоком. Но самым неприятным был слишком поздний срок, помешавший Случаи, когда Вероника поднимала руку на дочь, ко второму году их совместной жизни превратилась из редких инцидентов в повторяющуюся обыденность. В первые несколько раз Освальд всё ещё искренне пытался оправдать подобное поведение усталостью, плохим настроением, даже тяжёлым характером, лишь бы не признавать такой горькой правды. Но после одного чрезвычайно громкого скандала Кобблпота просто не мог больше игнорировать очевидное. - Ты можешь просто не быть такой свиньёй? - Вероника буквально шипела от злости, сжимая в руке перепачканное краской запястье дочери с такой силой, что у девочки на глаза навернулись слёзы. - Хватит! - уже не сдерживаясь, Освальд резко дёрнул жену за плечо, пытаясь хоть как-то остановить её очередной порыв агрессии, но Вероника была настолько сильно взвинчена, что даже не обратила внимание на этот жест, продолжая в самой жестокой форме отчитывать Мири. - Если я ещё раз увижу где-то на диване хотя бы пятнышко, то клянусь - все твои альбомы вместе с красками окажутся в мусорном ведре! Ты меня поняла? Сталь в её голосе заставила Мирай расплакаться, но мама вовсе не спешила успокаивать дочь. Вместо этого Вероника успела только замахнуться, но Освальд перехватил тонкое запястье, резко одергивая чужую руку на себя. Только после этого супруга, наконец, заметила его, окинув полным гневливого пренебрежения взглядом. - Перестань уже! - буквально выкрикнув это Освальд тут же пожалел о том, что повысил голос. Из-за его крика Мири сорвалась с места, убежав в свою комнату, громко хлопнув дверью. На несколько минут между ними повисла напряженная тишина. Вероника сверлила его взглядом, пока в душе Освальда бушевал пожар, от которого грудь буквально сдавливало пекущим пламенем ярости. - Перестань распускать руки! Или я... - Ты что? - улыбка Вероники тогда напоминала скорее оскал. Она даже не пыталась скрыть своего злобного веселья, не веря в то, что Освальду хватит духа пойти на крайние меры. - Я подам на развод. - вопреки кипящей в нём злобе, Кобблпоту удалось произнести эти слова с ледяным спокойствием. Буквально сказать, как отрезать. - Ты не посмеешь. - его угроза была воспринята ей с насмешкой, но когда Освальд молча отвернулся, и уверенным шагом направился в их спальню, Вероника тут же бросилась следом. Встав в дверном проёме, она демонстративно скрестила руки на груди, наблюдая за тем, как муж начал скидывать вещи из шкафа в раскрытый чемодан. - Может перестанешь вести себя как ребёнок? - риторический вопрос Вероники был полностью проигнорирован Освальдом, но когда она схватила его за руку, сжимая с такой силой, что её наманекюренные ногти впились в его запястье до крови, он всё таки взглянул на неё, всё ещё сохраняя самообладание, но теперь прикладывая к этому в два раза больше усилий. - Сейчас я уйду вместе с Мирай, а ты пока приди в себя и успокойся. И, пожалуйста, не заставляй меня совершать то, о чем мы оба потом будем жалет. - та жёсткая уверенность, которую Освальд вкладывал в каждое свое слово, действовала на Веронику как непосильная ноша, под гнётом которой её плечи невольно опускались всё ниже, а в глазах таяли остатки решимости на то, чтобы совершить что-то ещё более радикальное. Выдернув руку из её теперь уже ослабевшей хватики, Кобблпот закончил собирать вещи, уйдя вместе со своим скромным багажом в комнату дочери. Ему не пришлось долго уговаривать её собраться, так что спустя всего пару минут, потраченных на быстрые сборы, они уже стояли в холле, ожидая приезда такси. Садиться за руль в таком нервном состояние Освальду совершенно не хотелось. Он до последнего надеялся надеялся на то, что прямо сейчас двери лифта раскроются, и перед ними появится Вероника, к тому моменту успевшая одуматься, осознав всю неправильность происходящего, но этого, конечно, так и не случилось. Каким бы сильным не было его желание просто отпустить все свои эмоции, выплеснув их наружу криком, или полными безнадёжности слезами, Освальд просто не мог позволить себе подобного, ведь рядом с ним всё ещё была Мири. Хватило всего одного взгляда на её обеспокоенное личико чтобы сразу же забыть о собственной боли, ведь благополучие дочери в любом случае было для него на первом месте. Тогда Мирай впервые разрешили не спать до поздна, и весь остаток вечера, плавно перешедшего в ночь, они провели гуляя по торговому центру. Временный переезд в особняк девочка восприняла совершенно спокойно - ей уже приходилось бывать там пару раз, но ещё никогда не доводилось оставаться на всю ночь. Освальд понимал её волнение, так что совершенно спокойно воспринял просьбу дочери разрешить ей спать вместе с ним. Вероника никогда не позволяла дочке оставаться с ними в постели, даже когда та прибегала в их спальню напуганная дурным сном, или внезапно примоздившейся за окном птицей. В связи с тяжёлым положением в семье Освальд был вынужден взять временный отпуск, продлившийся около двух недель. За это время он успел нанять в особняк несколько дополнительных работников, поскольку до того момента его штат ограничивался всего одним садовником и пожилой горничной. Одна только мысль о том, чтобы наведаться в квартиру и забрать оставшиеся вещи вызывала у него такое отчаяние, что Освальд предпочел докупить всё необходимое. Если бы он забрал вещи, то это бы означало их с Вероникой разрыв, окончательный и безповоротный. Но вопреки той обиде, которую он всё ещё держал на супругу, в его сердце не смотря ни на что был жив огонёк любви к ней. Однако Кобблпот понимал, что подобная холодная война не продлится вечно, тем более Мири тоже ужасно скучала по маме, хотя возвращаться в квартиру ей не сильно хотелось. Затягивая с перемирием он ощущал себя просто ужасным родителем, коря себя за то, что вообще позволил всей этой ситуации случиться, а мысли о Мартине совсем не добавляли ему уверенности в себе, добивая ещё сильнее. Что бы было, останься он с ним? Наверняка ничего хорошего, ведь если ему не под силу обеспечить благополучие одного ребенка , что уж было говорить о двух. Всю следующую неделю он собирался с духом для того, что поговорить с Вероникой, но она вновь пришла к нему первой, прямо как тогда, несколько лет назад. В самый разгар рабочего дня менеджер заглянул в кабинете босса, сообщив в том, что его ожидает жена. Освальд тут же подскочил со своего места, мгновенно забыв и о кипе накладных на своем столе, с которыми пытался разобраться битый час, и о резкой боли в больной ноге, поспешив спустить к Веронике. - Здравствуй. - едва увидев его, она просияла улыбкой, в которой, тем не менее, отчётливо виднелась горькая печаль. - Давай поговорим. Быстро окинув взглядом полный зал, Освальд кивком указал на узкий коридор в стороне от бара, ведущий прямиком к черному входу. На улице в тот день был жуткий ливень, так что даже низкий козырек почти не спасал от ледяных капель, бьющих наотмашь. Кобблпот ощущал такой мандраж, что даже не чувствовал холода от промокшей буквально за пару минут рубашки, тяжело прижимаясь к закрытой двери и держа тонкую сигарету подрагивающими пальцами. За последние недели, который она с Вероникой провели в разлуке, пагубное баловство почти успело превратиться в привычку. Вероника смотрела на него с сочувствующим пониманием, как будто желая то ли укрыть его, насквозь промокшего, своим кашемировые пальто, то ли просто прижаться к нему в крепких объятьях. - Извини, что не звонил всё это время. - Освальд решил начать разговор первым, больше не в силах выносить эту дурацкую тишину между ними. - Сказать откровенно, мне было страшно. - Страшно? Почему? - не смотря на то, что её улыбка светилась теплотой, уверенности от этого у Кобблпота совершенно не прибавилось. - Потому что я совсем не хочу потерять ни тебя, ни Мирай. Но ведь ты сама понимаешь, что жить так дальше нельзя. - в тот момент он действительно боялся одним своим неаккуратным словом разрушить те отношения, что они так упорно строили несколько лет, хотя и понимал всё необходимости расставить точки над "i" здесь и сейчас. - Я люблю тебя, но видеть то, как ты издеваешься на Мири просто невыносимо. Вероника потупила взгляд, и в этом стыдливом жесте Освальд заметил настоящее раскаяние. Его жена всегда была слишком горда для того, чтобы признавать свои ошибки даже перед близкими ей людьми, но когда она при нём так покорно опускала взгляд, точно провинившаяся девчушка-школьница, сомневаться в том, что ей было действительно жаль, ему не приходилось. И в тот раз Кобблпот тоже поверил. Он ведь любил её, а когда мы любим, то прощаем до тех пор, пока не станет слишком поздно. - Да, я знаю что поступила просто ужасно. И мне правда жаль! - она посмотрела на него глазами, полными слёз, и Освальд просто не смог остаться равнодушным при виде того, как эта волевая железная леди впервые заплакала у него на глазах. До того момента ему ещё не разу не приходилось видеть свою Веронику настолько беззащитной. - Просто всё так внезапно навалилось... Освальд заключил Веронику в свои объятия до того, как она успела закончить свою исповедь. Не смотря на их примирение результатом долгих переговоров стало их совместное решение о том, что до момента пока Вероника не наладит свои дела с бизнесом, они не будут съезжаться обратно. Но это не означало полный разрыв отношений, а скорее изменение их формата с традиционных на гостевой брак. И в первое время это действительно как будто бы дало их семейной жизни новый старт, поскольку тех нескольких дней, в течение которых они могли не видеться из-за работы, Вероника и Освальд успевали соскучиться друг по другу так, что в момент долгожданных встречь проводили друг с другом время так бурно, что Кобблпот всякий раз то и дело подшучивал над самим собой и женой, говоря что они как будто вернулись в свои сладкие шестнадцать лет, занимаясь любовью так же часто, как парочка подростков. Один раз он даже осмелился сострить на тему того, что если так продолжится и дальше, то у Мирай точно появится братик или сестричка, в ответ на что Вероника резко изменилась в лице, взглянув на мужа со почти нескрываемым пренебрежением, попросив никогда больше говорить ей подобных вещей. С Мирай Вероника виделась очень редко, да и эти нечастые встречи всегда организовывал Освальд по своей собственной инициативе, почти уговаривая супругу провести с дочерью хотя бы пару часов. Его аргументы о том, что малышка очень скучает по маме совершенно не трогали Веронику - теперь вместо раздражения Кобблпот видел одно только равнодушие по отношению к ребёнку. Но для Освальда это всё равно был рад подобному прогрессу. «Всё в порядке, ей просто нужно время чтобы привыкнуть.» - успокаивал он себя, пока листал тщательно отобранные резюме семейных психологов. Начало совместной терапии было главным условием, которое он поставил Веронике перед тем, как они решили возобновить отношения.

***

Первым, что встретило Джерома, как только он переступил порог квартиры, было зеркало. - Проходи, не стесняйся. Обувь можешь оставить где-нибудь здесь. – прощебетала Сильвер, впорхнув в пустоту широкого коридора, но Валеска совершенно не обращал на неё внимания. Единственным, что занимало его в ту самую секунду, было собственное отражение, обрамленное резной серебряной багетой. В последний раз Джерому доводилось видеть себя в запачканном бурыми разводами зеркале туалета какой-то дешёвой забегаловки. С момента начала его бессмысленных скитаний прошло больше месяца, но Джером потерял ощущение времени ещё в самый первый день, сразу же после фатального осознания медленно убивающей правды, и за этот срок его внешность претерпела ещё большие метаморфозы. Грязные, слипшиеся пряди отросших волос, ниспадали на его истончившееся до невозможности лицо, в котором сам Валеска едва ли мог узнать самого себя. Его искренне поразило то, как это вообще удалось сделать Сильвер, с которой они не виделись больше пяти лет. - Проходи скорее! – девушка вновь оказалась рядом, заботливо скользнув своими тонкими, как у пианистки, пальчиками по засаленному вороту пальто, помогая стянуть его с плеч. Накинув одежду на резную вешалку, Сильвер с той же легкой уверенностью взяла Джерома за руку, утягивая за собой, прямо в комнату, совершенно игнорируя тот факт, что её гость даже не счёл нужным снять обувь, оставляя на белоснежном пушистом ковре грязные отпечатки потертых подошв. Усадив его в кресло, одна только шёлковая обивка которого стоила как несколько получек среднестатистического Готэмского горожанина, она продолжила суетиться вокруг, вызывая у Валески ещё больше необъяснимого раздражения. - Что ты будешь? – спросила Сент-Клауд, ставя на гранитный стол серебряный поднос, заставленный тарелками с кучей разнообразных закусок. – Может хочешь вина? Или виски? Впервые с момента их встречи в парке Джером посмотрел на неё в упор. Это приторное личико, совершенно не изменившееся с тех самых пор, когда ей было всего тринадцать лет, оставалось всё таким же белоснежно-светлым, как вся эта треклятая комната, с высоченным потолком и просторными, как само небо, оконными рамами. - Спирт. – без тени раздумий потребовал Джером, ожидая, что выражение её красивой мордашки скривится в пренебрежительном выражение, но Сильвер лишь услужливо кивнула, поспешив обратно на кухню. Вернувшись с литровой бутылкой водки, она быстро разлила алкоголь по стопкам и села в кресло напротив с деловито – довольным видом хозяйки, успевшей состряпать грандиозный ужин перед приходом супруга с работы. - Боже, я не верю что действительно встретила тебя спустя столько лет, - то, с каким мечтательным придыханием Сильвер произнесла эти слова, заставило Джером вспомнить о тех беззаботных деньках, когда он только-только осваивался в пентхаусе Галлавана. Когда Валеска впервые увидел эту ожившую белоснежную куколку в накрахмаленном пышном платьеце первым, что ему захотелось сделать, это сломать её. Другие «маньяки» мерзковато посмеивались, кривая рты в солоноватых улыбочках, и хоть девочка пыталась казаться холоднокровной, от внимательного взгляда Джерома не укрылось то, как мелко дрожали её плечи в моменты когда она велела этим придуркам отвалить от неё. Пока они плотоядно облизывались, отпуская сальные шуточки в адрес богатенькой девочки, Джером стоял в стороне, с нарочито- равнодушным видом. - Хей, Валеска, ты бы тоже хотел поразвлечься с этой цыпочкой? – протянул Гринвуд, откровенно посмеиваясь над злобным выражением девичьего личика. В тот самый момент Джером впервые посмотрел на неё в упор, картинно оглядев её точеную фигурку с головы до ног, совершенно игнорируя ответный взгляд, полный немого восхищения и лёгкого волнения. Прямо как девочка, впервые пригласившая мальчика своей мечты на танец, и теперь ждущая его ответа. Вскинув голову, Валеска надменно произнес: - Видал и получше. – шайка психов взорвалась хохотом, а Сильвер, явно смутившись столь откровенными пренебрежением, поспешила сбежать прочь из общей комнаты. На самом деле она, конечно же, понравилась ему, точно так же, как любопытному ребенку нравится всё красивое и блестящее, но Джером с юных лет убедился в том, что самым верным способом привлечь женское внимание может быть только причиняющее боль безразличие. Ему никогда не приходилось трудиться ради того, что обратить на себя внимание понравившихся женщин и девушек, поскольку природа вознаградила его ангельски-обваражительной внешностью, но вот заставляя их влюбляться Валеска испытывал неподдельный азарт, играя в свою любимую игру под названием «яблоко на самой высокой ветке всегда вкуснее», то одаривая их своим льстивым вниманием, то оставаясь равнодушно-холодным. После столь нелицеприятного отказа Сильвер, недовольно сморщила носик в притворной обиде, когда Джером без приглашения заявился в её комнату. - Ты ведь знаешь, что одного моего слова будет достаточно, для того чтобы дядя вышвырнул тебя отсюда? – пригрозила Сент-Клауд, отчего Джером расцвёл в хищной улыбке, оказавшись так близко, что почти мог слышать взволнованное биение её сердце. - Мне кажется, что тебе совсем не хочется этого делать. – игриво изогнув бровь, Валеска наклонился вперёд, проговорив прямо ей в плотно сомкнутые губы. – Иначе я бы уже валялся на полу, придушенный твоей милой тётушкой. Играть в недотрогу у неё получалось так же плохо, как и скрывать свою симпатию к привлекательному парню. А самому Джерому просто нравилось развлекаться с очередной глупышкой, на которую в обычное время он не стал бы тратить больше пары приятных часов, но пребывая в заточение фешенебельных золоченых хором Галлавана Валеска откровенно скучал, так что Сильвер была для него единственной доступной забавой. Первая пришедшая ему на ум догадка оказалась верной – девчонке хоть и было уже целых четырнадцать лет, но до этого самого момента она никогда не знала не то что прикосновений, но даже поцелуев. Слишком боялась разгневать великосведскую родню, а в особенности дядю. Оттого Джерому было особенно приятно раз за разом брать от неё всё больше, будто раскрывая конфету в блестящей обертке. Начинал он, конечно, с самых невинных поцелуев, с игривым весельем наблюдая за тем, как дрожали её ресницы. Так же легко, как трепещущие крылышки бледного мотылька, они трепетали в моменты, когда Сильвер, лёжа спиной на бархатной софе, сосала его член. Опуская взгляд, Валеска с упоением наблюдал за тем, как напрягалась эта очаровательная лебединая шейка с каждым его глубоким толчком, пока он лишь изредка давал бедняжке вздохнуть. Но самым забавным было то, с каким счастливым смущением она продолжала смотреть на него после подобного – будто бы парень её мечты только что не оттрахал её в рот, а признался в вечной любви самыми прекрасными из всех возможных слов. Пока он пребывал в своих мыслях, Сильвер одухотворенно рассказывала что-то о своей жизни после того, как ей пришлось покинуть Готэм. Джером почти не слушал её. - Даже не знаю, как я вообще могла связаться с кем-то вроде Сиеля, - горько посетовала Сент-Клауд, одним махом выпивая остатки алкоголя в своей рюмке, тем самым напомнив Валеске о том, что он так и не притронулся к алкоголю. Вкус горячительных напитков теперь ощущался слегка иначе, так что единственным, что всё ещё могло заставить Джерома чувствовать знакомое жгучее тепло, был самопальный алкоголь, состоящий преимущественно из едва очищенного этилового спирта. Это чудесное пойло толкали в Нерроуз всем, у кого на руках имелась пара лишних баксов, и кто был достаточно отчаявшимся чтобы наплевать на чувства самосохранения. Впрочем водка оказалась так же весьма не плоха на вкус. - Он такой холодный, такой чопорный, - продолжала свои душевные излияния Сильвер, пренебрежительно сморщевшись – Просто медуза в костюме-тройке. Как же хорошо, что мне все таки хватило сил порвать с ним. – плеснув ещё алкоголя в опустевшие стопки, она бросила на Джерома очередной многозначительный взгляд, который на этот раз не был проигнорирован. – И как чудесно что именно сегодня я встретила тебя. Чем дольше Джером начинал приглядываться к ней, тем сильнее в нем росло чувство злобного пренебрежения. За эти пять лет девчонка как будто бы нисколечки не изменилась, оставаясь всё такой же холеной и чистенькой, до сих пор напоминая ту самую дорогую куклу с аккуратно прорисованным фарфоровым личиком одетую в платье с таким количеством кружев и складок, что вместе они напоминали скорее слоёный десерт, а не предмет обожания богатеев с плохим вкусом. Действительно, она ведь сама была точно такой же богатой сучкой, у которой из всех возможных проблем имелась всего одна, в виде горе-женешка, который не мог просто оттрахать её как следует. Должно быть прошлого раза оказалось недостаточно для того, чтобы разбить эту пустышку вдребезги. Ни слова не говоря, Валеска поднялся со своего места, подойдя вплотную к застывшей на месте Сильвер. В тот момент им двигала такая чистая ярость, что он легко мог бы свернуть тонкую шею голыми руками, но ему всё таки хотелось причинить ей боль гораздо более изощрённым способом. Спустя целый месяц мучительного оцепенения он, наконец-то, почувствовал внутри себя что-то настолько живое и горячее, наполняющее собой всё тело словно растекающийся по венам жидкий свинец. Это была та самая блаженная эйфория обещанного удовольствия, которую Валеска всё это время пытался безуспешно вернуть, оставляя на собственном теле шрамы взамен тех, которые смыла с него кислота. Окрыленный вновь пробудившейся чувственностью, Джером подхватил Сент-Клауд на руки с такой лёгкостью, что та невольно вскрикнула, рефлекторно вцепившись руками в его плечи. Грубо бросив её на кремовый диван, оказавшийся таким узким, что на нём едва бы хватило места для одного человека, Валеска навалился сверху, не позволяя едва начавшей сопротивляться девушке подняться на ноги. Его руки мертвой хваткой сцепили в замок тонкие запястья, прижав их к подлокотнику, в то время как бешеные зелёные глаза уставились прямо в душу. Спонтанный диалог взглядов продлился недолго, и уже через мгновение Джером самым жестоким образом прикусил кожу на её обнажившемся плече, с которого в пылу его необузданной страсти сполз кашемировый кардиган, под которым всё это время скрывались тонкие бретельки белого платья. За безжалостным укусом последовал ещё один, такой же сильный и болезненный, однако, вопреки ожиданиям Валески, вслед за ними не последовало совершенно никакого отпора. В очередной раз вонзив зубы в тонкую кожу он почувствовал не только вкус крови, но и нечто, похожее на ответное движение, как будто Сильвер специально повернула голову чуть вбок, давая ему ещё больше доступа к обнаженной шее. Чтобы подтвердить свою догадку он отстранился, пока что не отпуская её руки, но теперь смотря в её лицо. Нет, а нём действительно не было ни капли страха, хотя Сильвер, безусловно, осознавала всю чудовищность его намерений. Выражение застывшего смущения было больше похоже на то самое влюбленное смятение, которое бледными огнем пылало в голубых глазах ещё в момент их самой первой встречи. Это разозлило Джерома ещё больше. Первый удар оставил на скуле некрасивый бордовый след, а второй заставил тонкую кожу на нижней губе лопнуть, словно перезрелую вишнёвую ягоду, выпуска наружу такой желанный сладостный сок. Валеска приник к её губам в отчаянном жаждущем прорыве, и Сильвер, почувствовав всю мощь его желания, высвободила руки из ослабевшей хватки, чтобы схватиться за широкие плечи, прижав своего давнего возлюбленного ещё ближе. Ответные ласки вызывали в нём только больше гнетущего раздражения, так что Джером поспешил сбросить это неудобное напряжение самым желанным и доступным способом. Пока одна его рука лихорадочно шарила под складками пышной юбки, стискивая нежную кожу до почти невыносимой боли и оставляя на ней порезы от отросших ногтей, другая была занята пряжкой ремня, борьба с которой закончилась тем, что приподнять бедра и спустить штаны, и без того почти спадающие с нездорово-тощей фигуры, оказалось гораздо быстрее и эффективнее. Почувствовав знакомое тепло чужого тела Джером невольно вспомнил о своих собственных сладких тринадцати годах, к которым он уж успел потерять девственность. Всё произошло годом ранее, с девчонкой которая успела привязаться к нему за те пару месяцев, пока их цирк был в Канзасе. Именно поэтому он всегда называл её Дороти - кличка прилипла к ней так сильно, что спустя столько лет он не помнил её настоящего имени, только это самое прозвище. В таком нежном возрасте детям всегда интересно узнавать и чувствовать что-то новое, а Джером отличался особенной любознательностью, которую подстёгивали периодические ночные приключения его матери. Он становился невольным свидетелем плотских утех родительницы достаточное количество раз, для того чтобы знать, как делать это правильно, так что после пары слюнявых и неловких поцелуев они с Дороти лежали на куче отсыревшего сена в каком-то полу-заброшенном амбаре. На самом деле ему так сильно хотелось потрахаться не столько ради удовлетворения банального любопытства, сколько для получения того самого удовольствия, которое по его мнению могло быть настолько опьяняющим, что даже его мать не раздумывая предпочитала этот кайф воспитанию собственного ребёнка. Даже сейчас Джером мог почти физически ощутить запах плесневелой сырости в этой белоснежной комнате. Он не знал, сколько именно времени понадобилось для того, чтобы достаточно насытиться задыхающимися всхлипами и вздохами на грани дрожащих слёз, наконец кончив. Удовольствие оказалось таким же пустым и скоротечным, как вкус мясного канапе на шпажке, которым Джером закусил сразу после того, как слез с Сильвер. И даже тогда, после столь отвратительного акта унижения, игнорируя пелену слёз перед глазами, эта глупая девчонка всё ещё смотрела на Валеску тем самым взглядом влюблённой девы, который был слишком хорошо знаком ему с самого детства – точно таким же взглядом Лайла всегда смотрела на очередного кавалера, который после не гнушался как следует врезать Джерому, за то что тот посмел на него косо посмотреть. Именно в тот момент на него снизошла такая отвратительная в своей простоте истина – он возненавидел Сильвер так сильно, что уже точно никогда не смог бы отпустить её. Когда серый холодный август сменился пёстрым сухим сентябрем торжественный колокольный звон нарушил тишину готэмского пригорода, оповестив всю местную округу о новозаключенном союзе двух молодожёнов. Всё белоснежное великолепие так и кричало всем случайным прохожим о том, какими статусными были новобрачные, и единственной бросающейся в глаза деталью было невероятно скоромное по меркам столь пышного торжества количество гостей. Фальшивые документы так же входили в свадебный бюджет, так что пока церемония шла в церкви никто не обращался друг к другу по имени в целях безопасности, хотя священник, безусловно, тоже получил неплохое вознаграждение за свое профессиональное умение хранить людские тайны. В тот день на лице Джерома было так много грима, что Айви, хихикая, так и норовила ткнуть в его щеку своим наманикюренным длинным ноготком, чтобы проверить как глубоко палец увязнет в кремовом слое тональника и пудры. Джером не мог бы припомнить ни одного другого раза в своей жизни, когда ему приходилось так долго сверкать фальшивой улыбкой на публике, ведь ему особенно сильно хотелось убедить всех в том, что он чувствовал себя таким же счастливым, как казалось со стороны, в то время как внутри него на самом деле была только пустота, которую он заливал алкоголем, смешанным с димедролом для лучшего эффекта. По настоящему ему было весело только вечером, когда он в компании Джонатан и Джервиса отправился кататься по городу на вишнёвом бьюике, так что их первую брачную ночь Сильвер пришлось провести в одиночестве, свидевшись со своим, теперь уже мужем, только утром, любовно уложив его в постель прямо так, в заляпаном смокинг, чтобы не потревожить его отдыха. Всего через неделю жена преподнесла ему подарок в виде загородного особняка с новёхоньким ремонтом. Семейное гнёздышко, которое она свила подальше от чужих любопытных глаз, было таким просторным, что легко могло посоревноваться с площадью знаменитого особняка Уэйнов. В первое время его актёрская игра была столь убедительна, что Джером, казалось, смог убедить даже самого себя в том что жизнь была не так уж и плоха. В конце концов, ему теперь было доступно всё то, о чем в далёкой юности он мог только мечтать. А именно, роскошный дом и деньги. Но лучше того, чтобы иметь за душой деньги, было только одно – иметь ещё больше денег. Именно так он и познакомился с Дентом. - Так, и что же ты предлагаешь? – Харви скептически приподнял бровь, смотря на своего собеседника. Присутствие Джерома рядом с собой нервировало его почти так же сильно, как прогулка рядом со стаей голодных одичавших псов, и Валеска, прекрасно зная об этом, наслаждался каждой минутой пребывания в обществе юриста. - Хм, - сложив ладони домиком, Джером картинно поднял взгляд к небу, будто бы и в самом деле задумался на пару минут, после чего резко выпрямился, оказываясь непозволительно близко к шокированному столь резкой переменой его настроения Денту. – Мы построим казино! Во взгляде зелёных глаз Харви отчётливо видел отражение пляшущих огоньков пламени, искренне веря, что это был огонь самого ада, а вовсе не отражение уходящего за океан солнца. Он знал, что в эту самую минуту заключает сделку с дьяволом, но когда на кону стояла такая заманчивая возможность разбогатеть, даже сатана казался вполне себе не плохим партнёром по бизнесу. И всё таки во всей этой иллюзии прекрасного, где-то за вешалками в двухэтажной гардеробной с шикарными костюмами именитых брендов, пошитых шёлковыми нитями, меж полок с лакированными туфлями ручной работы и в тени последних теплых лучей, так заботливо окрапляющих своим позолоченным светом просторную гостиную, обставленную в стиле тех самых обложек вычурного глянца, издаваемого для простых обывателей, чтоб дать им возможность подсмотреть за тем, как живут богатые ублюдки с доходом в десяток нулей после запятой, прямо там Джером отчётливо видел одно единственное, без чего он действительно просто не мог жить, даже не смотря на то, какой губительной была эта зависимость. «Ты хуже. Наркотик хотя бы убивает не так стремительно.» Его звонкие шаги, отдающиеся цокотом от каменной плитки тротуара, тонули в гуле оживленной улицы. Среди проносящихся мимо случайных прохожих Валеска ощущал себя бестелесным духом, будучи таким же невидимкой для всех остальных, но явственно ощущая, чего именно ему было так до невозможности мало. О, насколько легче стала бы его жизнь, будь его желание таким же легкодоступным, как женщины, выстроившиеся стройным рядом у караоке-бара, или кокаин, рассыпанный белоснежной пудрой по низким журнальным столикам в вип-комнатах закрытых клубов. Но его страсть была гораздо более извращённым и редким сортом удовольствия. Лавируя меж несущихся ему на встречу прохожих, Джером поймал свой собственный взгляд в отражение витрины – выкрашенные в черный волосы уложены нарочито небрежно, а глаза густо подведены размазанным черным карандашом, чтобы соответствовать образу завсегдатого панка, ошивающегося в самых грязных барах театрального района. Потрёпанная кожанка сидела на его худосочной фигуре как на вешалке, однако столь непритязательный внешний вид не помешал ему оказаться внутри прокуренного переполненного клуба. Контингент там собрался под стать барной карте, состоящий из самой дешёвой кровавой мэри, чуть более дорогой водки со смесью этилового спирта и виски. В основном это были ещё зелёные школьники и студенты, но изредка среди моложавый лиц можно было заметить престарелых ловеласов, пытающихся склеить компанию девчонок-малолеток парой стопок алкоголя, или же женщина глубоко за сорок в коротких кожаных юбках, кокетливо стреляющих глазками каждому парню, решившемуся подойти достаточно близко. Как оказалось, там имелась даже сцена, что было вполне неожиданно для подобного дерьмового заведения. Пока престарелый ведущий в заляпанной рубашке вещал что-то о том, как безумно рад видеть здесь каждого многоуважаемого гостя Джером лениво осматривал людей вокруг, не находя для себя совершенно ничего интересного. Но как только на сцене появился он, Валеске понадобилось всего одно короткое мгновение, чтобы наконец-то дать имя своей невосполнимой жажде. Из света софитов на него смотрело такое родное, и одновременно совершенно чужое лицо – буйные темные пряди, ниспадающие на лоб прелестными локонами, выразительные темные брови и глаза, точно такие как те, по которым Джером скучал до болезненных судорог. Он не мог расслышать ни единого слова из всех тех песен, что успела исполнить групп. Всё звуки перестали существовать, потонув в оглушительном рокоте собственного сердца. Кажется, вокалист так же заприметил зеленоглазого гостя, поскольку вместо блуждания взглядом по ревущему залу, смотрел только на него одного, но к моменту, когда их выступления подошло к концу, тот исчез. Стоя у кирпичной стены Джером с блаженством затягивался сигаретой, пытаясь успокоит нервы перед встречей. И вот, дверь черного входа с грохотом распахнулась, выпуская на свежий воздух троицу музыкантов. Пока бас-гитарист и барабанщик пламенно прощались со своим приятелем, Валеска успел рассмотреть объект своей симпатии более дотошно. На вид ему было не больше двадцати лет, и даже рост соответствовал тому, каким в его памяти навсегда остался Брюс. Если бы эти потрёпанные черные джинсы и майку-варёнку можно было бы заменить свеже-выглаженными брюками и кашемировые свитером, то он и впрямь был бы точной копией Уэйна. - Понравилось моё выступление? – из раздумий его вырвал голос музыканта, совершенно неожиданно оказавшегося так заманчиво близко. - Честно говоря, сегодня я пришел сюда не ради того, чтобы слушать попсовую музыку. – нарочито-отстраненно ответил Джером, борясь с искушением вновь заглянуть в такую заманчивую синеву чужих глаз. - Это звучит почти обидно. Особенно учитывая, что две из пяти песен мы написали сами. Вернее сказать, я написал. – устроившись рядом, незнакомец вынул из кармана слегка помятую самокрутку, как бы невзначай пытаясь нащупать в джинсах зажигалку. – Может тогда расскажешь, что именно ты ищешь здесь, раз музыка тебя не интересует. Джером любезно достал свою зажигалку, позволяя парню подкурить, в ответ на что тот одарил его улыбкой, от которой внутри будто резануло тупым ножом. В мыслях вновь всплыла отчаянная мольба о том, что он был бы готов отдать буквально всё что угодно хотя бы за несколько скоротечных минут рядом с настоящим Брюсом, а не его смазливой копией. Но едкий дым дешёвого табака самокрутки вновь вернул его в суровую реальность. - Что я ищу? – Валеска улыбнулся, с притворной задумчивостью закатив глаза. – Красавчика вроде тебя, с которым можно как следует оторваться этой ночью. Вокалист расплылся в лукавой улыбке, с неподдельным интересом заглядывая в невероятно-зелёные глаза. - У тебя есть имя? Или мне лучше звать тебя кем-то вроде «любителя красавчиков»? - Джек. - эта ложь далась ему удивительно легко, так что музыкант не заподозрил обмана. - Я Нейтон. Но для друзей просто Нейт. - А мы с тобой уже успели стать друзьями? - эта колкость, конечно, возымела доложный эффект, заставив нового знакомого дерзко ухмыльнуться. - Мы можем стать кем угодно, если ты захочешь. - Нейт кокетливо подмигнул ему, и Джером, конечно, отреагировал на это ровно так, как хотелось парню. Он с улыбкой склонил голову чуть в бок, демонстративно ожидая самого главного, в то же время сохраняя максимально обворожительный вид. Это всегда срабатывало и на девушках, и на парнях, так что когда Валеска услышал те самые заветные слова, то понял, что Нейт уже был у него на крючке. - Мы могли бы продолжить наше общение где-нибудь в более уютном месте. Его квартира, как и ожидалось, располагалась в Нерроуз, в доме с покрытыми копотью стенами и пустыми лестничными пролетами. - Весёлый у тебя подъем. – подметил Валеска, забираясь вверх по пожарной лестнице следом за Нейтом. - Извини, по другому никак. До пожара, конечно, было попроще. – посмеялся парень, ловко перемахивая через железные перила балкона, открыв незапертую дверь. - Весьма гостеприимно с твоей стороны. - Это Нерроуз. – пожал плечами певец, - Никто не станет вваливаться в квартиру, в которой и взять то нечего. Обстановка внутри и впрямь соответствовала типичному жилищу окраин Готэма – из мебели там была только пара матрасов, положенных друг на друга, один стол и стул. - Может хочешь что-нибудь выпить? – любезно предложил Нейт, крича из кухни, в то время как Джером был занят разглядыванием скудного интерьера. - Было бы не плохо. – отозвался Валеска, краем глаза заметив на деревянном столе, заваленном окурками, разделочную доску, в которую был воткнут длинный источенный нож, а рядом, как завершающий штрих будничного натюрморта, лежало подгнившее яблоко. Вернувшись через пару минут с парой бумажных стаканов, наполненных чем-то приторно-оранжевым, Нейт протянул один из них Валеске. Апельсиновый сок, смешенный с не самым лучшим джином. - И так, - взяв в руку нож, вокалист обрезал испортившуюся часть яблока, порезав оставшееся на дольки. – Как ты смотришь на то, чтобы стать ещё ближе? Его очаровательная улыбка почти что смогла застать Джерома врасплох, но тот сумел подавить свое внезапно возникшее волнение. - Я, вроде как, уже у тебя в доме. Так что пол дела сделано. – за напускным нахальством Валеска на самом деле отчаянно пытался скрыть чувство паники. Происходящее с каждой секундой начинало казаться ему всё более неправильным, но что-то внутри него всеми фибрами сопротивлялось тому, чтобы просто развернуться и уйти отсюда. И причиной всего этого был тот самый человек, по вине которого он в принципе решился на подобную глупость. Даже не смотря на всю ту боль, которую принес ему Брюс до этого, и продолжал причинять буквально до сих пор, Джером всё равно не мог представить себя в объятьях другого мужчины. Что уж было говорить о чем-то большем. Так что сейчас, стоя перед этим незнакомцем, он чувствовал себя ужасно от мысли о том, что собирался изменить любви всей своей жизни. - Иди ко мне, - прежде чем Джером успел возразить, или сказать хоть что-то, Нейт притянул его к себе, целуя совершенно бесцеремонно и жадно. Пребывая в состояние глубокой отрешенности Валеска почти не сопротивлялся тому, как с его плеч грубо сдернули куртку, а после потянулись к краю темной футболки. Всё происходящее с каждой уходящей секундой казалось ему настолько нереальным, что необходимости предпринимать хоть какие-то действия, казалось, и вовсе не было. Как во сне, когда все чувства ощущаются особенно приглушёнными, но ты тем не менее всё ещё можешь отличить эйфорию от приступа парализующего страха. В какой-то миг взгляд Джерома вдруг неожиданно зацепился за отражение в широком зеркале, и он увидел пару фигур, так самозабвенно предающихся страсти, вот только из отражения на него смотрел вовсе не он сам, а тот, кто носил его собственное лицо. Он отчётливо видел перед собой Джеремайю – тот смотрел на него с отвратительной улыбкой, даже не пытаясь скрыть своего сладострастия, в то время как его серые глаза оставались всё такими же холодными. С таким же холодом брат смотрел на него и в тот раз, когда намеренно оболгал его перед матерью, и в самый последний момент, перед тем как без капли сожалений нажать на курок. В тот момент ему хотелось кричать, но ледяной ком, вставший поперек горла, в одночасье лишил его не только способности произнести хотя бы один звук, но и вздохнуть полной грудью. Силуэт за его спиной внезапно замер, прекратив осыпать шею его брата жадными поцелуями, и поднял голову для того, чтобы взглянуть на лицо своей любви. Это был Брюс, смотрящий на Джеремайю с тем нежным выражением, с каким он до этого смотрел только на Джерома. Оторвавшись от созерцания своего нового возлюбленного тот устремил взгляд прямо, одарив Джерома выражением такого едкого пренебрежения, что Валеске оставалось только с наворачивающимися на глаза слезами отчаянно взмолиться: - Нет... - прозвучало так тихо, что Джером едва мог расслышать свой собственный голос. Чем дольше он смотрел на эту ужасную для него картину, тем сильнее в его душе росло чувство неизгладимого отчаяния. Это было похоже на свободное падение, в последнее мгновения которого до тебя вдруг доходит ужасающая истинна того, что уже ничего нельзя будет исправить. Собрав последние остатки сил Джером оттолкнул от себя настойчиво держащего его Нейта, закрыв глаза руками и пытаясь прогнать навязчивое видение. Но эти образы будто отпечатались на обратной стороне его век, не желая покидать его даже в полной темноте. - Да ладно тебе, детка, не ломайся, - Нейт со смехом притянул его обратно к себе, приняв столь внезапную смену настроения за простое кокетство, продолжая крепко обнимать Джерома как ни в чем не бывало. Почти болезненная хватка его рук на талии стала для Валески последней каплей. Всего за мгновение невыносимая душевная боль сменилась приступом дикого гнева, от которого внутри всё буквально вскипело, а голова налилась тяжёлый свинцом. Не долго думая он схватил со стола нож, с широким размахом всадив его по самую рукоятку куда-то промеж рёбер Нейта. А потом ещё раз, и ещё... - Отъебись от меня, Брюс! - заорал Джером с пронзительным диким воплем. Обернувшись, он невидящим взглядом посмотрел на рухнувшего на пол музыканта, беспомощно открывающего и закрывающего рот, как выброшенная на берег рыба. В ту секунду Джером видел перед собой вовсе не нового знакомого из бара, а того, кого теперь окончательно возненавидел всеми остатками своей души, которая теперь была окончательно растоптана. И единственным, что двигало им тогда, была жажда мести. Намереваясь закончить начатое, Валеска без тени сожаления полоснул лезвием по горлу Нейта, всадив нож достаточно глубоко, чтобы свежая кровь брызнула прямо на его лицо. Ощутив на себя липкую влагу, Джером с довольной усмешкой вытер её рукавом, размазывая почти полностью осыпавшиеся остатки пудры. - Что, теперь тебе не так смешно, да? - это был не вопрос, а скорее полное злобы шипение, адресованное Брюсу, которого Валеска продолжал видеть перед собой. - Ты просто чёртов ублюдок, Уэйн! Джером упал на колени, и, всё ещё ведомый своей слепой яростью, принялся орудовать ножом. Каждый удар сопровождался надрывным криком, пока, наконец, он не перестал слышать звук собственного голоса, превратившегося в уставшие глухие всхлипы. Созерцая творение своих рук Валеска одномоментно перестал чувствовать ту радость, которая сопровождала его всё то время, пока он самозабвенно кромсал в кашу симпатичное личико. Теперь на него смотрело всего лишь нечто с пустыми глазницами, из которых он самолично выскреб все остатки некогда прекрасной небесной синевы. - Я ненавижу тебя! - это был уже не человеческий оклик, а самый настоящий вой. - Я ненавижу тебя, Брюс! Сотрясаясь от беззвучных рыданий окончательно обессилевший Джером облакотился о стенку, всё так же сидя на полу. Дорожки слёз смывали с его щёк темно-бурые следы жестокой расправы. - Почему ты ушёл? Зачем? - в тот миг для него существовала одна только ненависть - он нанавидел Брюса за его предательство, ненавидел брата за многолетнюю ложь и отнятую жизнь, ненавидел самого себя за столь позорную слабость. В голове промелькнула шальная мысль о том, что если бы прямо сейчас перед ним возник настоящий Брюс, он бы не стал убивать его так быстро, придумав нечто гораздо более изощрённое и болезненное. Чтобы он страдал так же сильно, как сам Джером страдал прямо сейчас. И всё же, в том, чтобы убить кого-то, кто был так сильно похож на Уэйна, тоже был некий шарм - именно об этом Валеска размышлял весь остаток ночи, проведенной в том же самом положение сидя на полу. Ведь всаживая нож в этого бедолагу он же что-то почувствовал? Была ли это радость? Определенно. Только вот подобное веселье можно было сравнить разве что с недолгим облегчением тяжелобольного после очередного приёма морфия. Но лучше уж было жить так, чем просто существовать в мире, где больше не осталось ни одной приятной ему вещи. К тому моменту, когда ощущение реальности вновь стало возвращаться к нему, за окном уже давно рассвело, и теперь комнату заливал бледный свет очередного серого утра. Напор воды в крохотной ванне оказался настолько дерьмовым, что Валеске пришлось отмывать от себя остатки запёкшейся крови в кухонной раковине. Приводя себя в порядок, Джером параллельно размышлял о том, как лучше будет добраться до дома, учитывая что теперь от его грима не осталось и следа. Да и одежда теперь была безвозвратно испорчена. - Держу пари, у тебя ещё ни разу не было такого хуевого утра! - со смехом бросил он изуродованному трупу, по хозяйски вышагивая вдоль комнаты в поисках вещей, в которые можно было переодеться. Выбор был не велик, однако Джером всё таки смог найти пару подходящих шмоток, повязав на лицо чёрно-белую бандану. Мобильного у него с собой не было, а вытряхивать из карманов четвертаки ради пары звонков в местном таксофоне было слишком лень, так что повинуясь порыву внезапного вдохновения пройтись пешком уже совсем скоро Джером бодрой походкой вышагивал вдоль по пустующему перекрестку. Его не слишком сильно заботили последствия убийства, так что уходя он не стал даже пытаться скрыть следы своего присутствия. К тому же в одном новоиспеченный покойник был все же прав - Нерроуз явно не был тем самым районом, в котором внезапная расправа над кем-то вызовет чрезмерно бурный интерес, особенно со стороны полиции. Гораздо интереснее, если труп вдруг обнаружат чьи-нибудь перепуганные маманька с папенькой, в одной из комнат дорогущего пентхаус где-то в самом центре Готэма. Эта идея показалась Джерому весьма забавной, так что свою следующую жертву он решил искать в более труднодоступном заведение. А уж в том, что подобные вылазки точно будут повторяться он даже не сомневался. Ведь Брюс тоже был для него наркотиком. А, наркотики, как известно, тоже одна из разновидностей анестезии.

***

Но каждый раз, когда они уже вот-вот были готовы отправиться на первый сеанс, у Вероники находилась куча неотложных дел по работе, который требовали её непосредственного вмешательства. Как бы Освальду не нравилось цепляться за тот идеально-светлый образ семьи, который он так тщательно выстраивал перед собой почти три года, с каждым уходящим днём ему всё отчётливее становилось понятно, что его любовь к Веронике начинает буквально утекать сквозь пальцы. Она говорила, что хочет изменится, и начать всё заново, но не делала совершенно ничего для того, чтобы начать хоть как-то работать над собой. Кобблпоту начинало казаться, что жизнь в таком формате просто напросто нравилась ей гораздо больше, чем их некогда совместное проживание, и именно поэтому жена вовсе не спешила так быстро отказываться от своей новообретённой свободы и отсутствие родительский обязательств. Конец всему настал, как это часто бывает, совершенно неожиданно и трагично. Тем вечером в «Пантеоне», должна была состояться крупная вечеринка с участием нескольких именитых актёров, решивших отметить очередную выигранную ими награду академии кино-искусств, так что Освальду было необходимо присутствовать в клубе лично. Чтобы не оставлять дочь одну, он решил отвезти Мири к Веронике, но та оказалась совершенно не в восторге от этой идеи. Внезапный звонок в дверь вечером явно не обрадовал её, но при виде своей семьи Вероника совершенно не изменилась в лице, всем своим видом давая понять мужу, что времяпровождения с ребёнком совершенно не входило в её планы на вечер. Видя на некогда любимом лице выражение бесконечной усталости, Освальд тогда почувствовал себя совершенно лишним не только на пороге своей собственной квартиры, но и в её жизни. Но времени на то, чтобы лелеять своё раненное сердце у него совершенно не было, так что после его настояйчивой просьбы присмотреть за Мирай, Вероника всё таки согласилась, хоть и не без оговорок. - Я поговорю с тобой потом. - сквозь зубы процедила жена, демонстративно громко захлопнув перед ним дверь. Так, будто Освальд чем-то безмерно провинился перед ней, а не просто попросил присмотреть за ребёнком всего одну ночь. Всю дорогу он пребывал в ужасном настроение, но добравшись до клуба Освальду не оставалось ничего другого, кроме как натянуть на свое лицо фальшивую дежурную улыбку, попутно надеясь на то, что любимая работа поможет ему хоть немного отвлечься от мрачных мыслей. К тому моменту, когда менеджер с обеспокоенным видом подошёл к нему, с трудом протиснувшись через толпу гостей, время перевалило за полночь, так что вечеринка была в самом разгаре. - Сер, там ваша жена... - от одних этих слов Освальда вдруг обдало такой леденящей волной страха, будто в тот миг прямо на его глазах развернулось нечто вроде ужасной автокатастрофы - необъяснимое чувство скрытой угрозы, вдруг нависшей над ним как дамоклов мечь, и теперь готовой обрушиться смертельной ловиной в любую минуту. - Она не смогла вам дозвониться, просила перезвонить когда вы освободитесь. Освальд не стал ждать. Извинившись перед парой гостей, с которыми он беседовал до этого, Кобблпот поспешил подняться наверх, в свой кабинет. Уведомление о десяти пропущенных звонках на дисплее сотового только сильнее подстегнуло внутреннее беспокойство, вызванное предвкушением очередной ссоры. - Вероника, прости! Я совсем замотался, забыл проверить телефон. - поспешил оправдаться Кобблпот, в надежде хотя бы немного смягчить недовольство супруги. - Освальд, черт бы тебе побрал, - она даже не пыталась скрыть своей злости, буквально крича в трубку. - Приезжай сюда сейчас же! - Что случилось? - беспокойство охватило его с новой силой, как внезапный порыв ледяного ветра. - Я родила это мелкое чудовище, вот что случилось! - судя по дрожащему голосу Вероника была на грани истерики. - Милая, - Освальд едва успел что-то сказать, но жена совершенно не хотела его слушать. - Забирай её сейчас же! - Но я не смогу приехать прямо сейчас, мне нужно... - Либо ты едешь сюда, либо я выставлю её за дверь прямо так! - после этого Вероника отключилась, игнорируя все попытки мужа дозвониться до неё. Всю дорогу до центра Освальд продолжал звонить Веронике, надеясь на то, что та, своим молчанием, просто наказывает его, хотя подобное предложение не слишком сильно успокаивало. Оказавшись на пороге квартиры он чувствовал, как тревога сдавливала грудь, едва позволяя вздохнуть. Вероника открыла после первого же стука в дверь - судя по выражению её раскрасневшегося лица она и не думала отказываться от своего ультиматума. - Просто скажи, что случилось, - коснувшись её ладони, Освальд заглянул в её глаза, пытаясь успокоить свою любимую, но этот робкий порыв его нежности оказался безжалостно растоптан одним резким жестом. Вероника вырвала свою руку из его ладони с таким резким остервенением, слова её только что коснулся кто-то вроде уличного бродяги, быстро отвернувшись и поспешив вглубь коридора, явно не собираясь удостоить супруга хоть каким-то ответом. Вместо этого ему в руки швырнули не до конца закрытую сумку с вещами, и прежде чем Освальд успел ещё что-то сказать, Вероника поспешила опередить его: - Я так больше не могу, - возмущённо отчеканила она, смерив мужа выжидающим взглядом, - Неужели ты не видишь? У нас с тобой были прекрасные отношения, до тех пор пока между нами не встала эта преграда. - Ты хочешь сказать, что Мирай мешает нашим отношениям? - уточнил Кобблпот, не до конца веря в то, что Вероника могла всерьез говорить подобную глупость. - Пока ты с ней возишься целыми днями, я, к твоему сведению, безумно скучаю. - едва не всхлипнув от досады призналась женщина, угрюмо скрестив руки на груди, и с тоской бросая взгляд куда-то в глубину коридора. - Разве она для тебя важнее, чем я? Порядком устав от этого абсурда, Освальд раздражённо прикрыл глаза. - Вероника, ты вообще себя слышишь? Как я могу выбирать между тобой и Мири, если вы обе моя семья. - Господи, Освальд, - голос Вероники напоминал шипение потревоженной змеи, - Я не прошу тебя выбрать. Я прошу тебя согласиться на единственное правильное решение, которое может быть в этой ситуации. - И что же это за решение? - поинтересовался Освальд, уже заранее зная, что ответ ему не понравится. - В Метрополисе есть один чудесный пансион, - начала она с улыбкой, но едва заметив то, как резко супруг изменился в лице поспешила добавить. - Я уже всё узнала, там прекрасные воспитали, а учителя считаются самыми лучшими в округе... - Ты действительно хочешь отправить собственного ребёнка в приют? - возможно, это прозвучало через чур громко, но к тому моменту Освальду уже просто не мог сдерживать собственный гнев, смешанный с болезненным разочарованием. Он просто не мог поверить в то, что всё это время любил настолько беспощадного человека, готового отказаться от единственного ребенка просто потому, что не желал брать на себя ответственность за собственные ошибки и жизненные решения. - Не приют, а пансион. - исправила его Вероника, закатив глаза. - Ты знаешь, что это ни одно и то же. - Я не собираюсь сплавлять нашу дочь куда подальше просто потому что ты не хочешь хотя бы попытаться найти с ней общий язык. - больше Кобблпот не собирался сдерживать себя в выражениях, решив наконец-то высказать Веронике всё то, что не давало ему спокойно спать с тех пор, как он в первый раз ушёл из квартиры. - Да, я понимаю, что тебе было не просто. Понимаю что ты вообще никогда не хотела иметь детей, но Вероника, - он посмотрел ей в глаза с едва скрываемым отчаянием, вкладывая в каждое свое слова столько веса, чтобы эта женщина, наконец, поняла, насколько серьёзен он был прямо сейчас. - Мирай уже здесь. И тебе нужно либо принять это, либо отказаться от неё насовсем, и не мучать ни меня, ни её. - Боже, ты ведёшь себя прямо как ребёнок... Разводишь драму на пустом месте. - Злобно сверля его взглядом Вероника молчала, то ли раздумывая над тем, что ещё сказать, то ли ожидая реакции мужа. Но Освальд даже не взглянул на неё. - Мири, - в тот момент он думал только о дочери. Её благополучие волновало его гораздо больше, чем собственная злость и обида на жену. В глубине коридора послышались громкие шаги, и уже через несколько мгновений Мирай выбежала к ним прямо так, в одних длинной ночной сорочке и босиком. Она даже не посмотрела ни на одного из родителей, но Освальд всё таки успел заметить то, каким раскрасневшимся и мокрым от слёз было её лицо. Такие моменты каждый раз причиняли ему гораздо больше боли, чем равнодушие Вероники, но именно в тот раз Кобблпот твердо решил, что этот раз станет последним, потому что больше он не позволит жене причинить вреда дочери. - Стой на месте когда с тобой разговаривают, - резко бросила Вероника, взбешённая взбалмошным поведением Мирай, прежде чем проследовать прямо за ней, к лестничной площадке. Увидев девочку, замершую в нереальности перед ступенями, ведущими вниз, Освальд уже хотел было подойти ближе, чтобы по обыкновению заключить малышку в объятья и успокоить, но Вероника, демонстративно задев его плечом, опередила мужа, буквально подлетев к Мирай как злобная фурия, и без тени стеснения схватив ту за запястье, потянув на себя с такой силой, что девочка едва удержалась на ногах. - Боже, как я уже устала от твоих вечных капризов! Почему ты не можешь не бесить меня хотя бы минуту! Пока женщина продолжала сыпать упрёками, Мири агрессивно вырвалась из её хватки, и буквально за мгновение до того, как Освальд уже хотел оттолкнуть жену вместе с ребёнком подальше от крутых ступеней, девочка вдруг громко закричал навзрыд: - Отпусти меня уже! И в тот же миг Вероника сделала буквально то, о чем её просила Мирай: она внезапно разжала свою руку. У Освальда буквально мир помутился перед глазами, а Вероника просто стояла замере на месте, даже не дёрнувшись при виде летящей спиной назад дочери. Когда секундный шок прошел, Кобблпот оттолкнул жену в сторону, бросившись к дочери и падая на колени, от чего покалеченную ногу прошибло резкой болью, но в тот момент ему было совершенно плевать на собственный ушиб. - Мирай! - в ответ на отчаянный крик Освальд девочка смогла лишь прикрыть глаза, прежде чем начать беззвучно плакать. - Что ты стоишь? Вызывай скорую, быстро! Всё это время Вероника безучастно смотрела на них, как будто не веря в то, что ситуация и впрямь могла быть настолько серьезной. Она так и стояла на лестнице, пока Кобблпот не вскрикнул: - Ну же! Скорая приехала через четыре минуты, но для Освальда это ощущалось как несколько часов мучений. Ему ещё никогда не приходилось испытывать столько боли и страха одновременно - даже смотря на нацеленное на него дуло пистолета, и почти захлёбываясь кровью в моменты когда его тело было готово разорваться от прожигающих насквозь электрических разрядов во время пыток проклятого Стрейнджа он не чувствовал и половины того же, что ощутил тогда, боясь даже прикоснуться к лежащей поперек ступеней дочери, чтобы случайно не навредить ещё сильнее. Сидя в общем коридоре приемного покоя Кобблпот едва мог держать себя в руках, чувствуя как его против колотит крупной дрожью в ожидании хотя какого-то ответа от медиков.Услышав звонкий цокот каблуков, эхом отдающийся по всему коридору, он оторвал пустой взгляд от пола, взглянув на внезапно появившуюся жену с нескрываемой ненавистью, подметив её очередной ужасающий цинизм: вместо того, чтобы поехать в больницу сразу же, вместе с ним, Вероника потратила время на то, чтобы разодеться во всё самое лучшее. Как будто собралась на очередной светский приём. - Освальд, - она позвала его по имени, но Кобблпот отвернулся, не найдя в себя сил смотреть на некогда любимого человека, которого теперь ему хотелось просто разорвать на куски. Вероника хотела сказать ещё что-то, но её прервал звук внезапно распахнувшейся соседней двери. Дежурный врач, низкорослый мужчина в годах, смерил их обоих тяжёлым взглядом, от чего Освальд почувствовал нервный озноб. - Перелом позвоночника. - констатировал он с будничной усталостью, но видя побелевшее в одночасье лицо Освальд всё же добавил в свой тон немного сочувствия, - Травма очень серьезная, но не смертельная. Вам повезло что скорая приехала так быстро, иначе было бы хуже. За пару мгновений в мыслях Пингвина пронеслось так много вопросов, но всё, что он смог выдавить из себя, борясь с душашими подступающими рыданиями, было только: - Я могу остаться с ней на ночь? Доктор торопливо бросил взгляд на Веронику, но поняв, что та не слишком то горит желанием присутствовать в полате, согласно кивнул, всё же предупредив: - Да, кто-то один может остаться. Завтра её осмотрит зав-отделением, скорее всего соберут консилиум. Освальд смог только кивнуть, хотя на самом деле каждое слово врача доходило до него как будто через толщу воды. Забрав из рук доктора любезно протянутый белый халат он накинул его на свои плечи, уже готовясь пройти в палату, но схватившая его за локоть рука заставила резко обернуться. - Освальд! - Вероника уставилась на него с возмущением, оскорблённая тем, что муж до сих пор не обмолвился с ней ни словом. Вновь вспыхнувший в Освальде гнев пересилил ступор, в котором он находился до этого момента - ненависть застилала буквально всё перед глазами багровой пеленой, так что вскинув руку вверх Кобблпот вложил в силу удара всю ту боль, которая переполняла его в тот момент. Раз женщина, по нелепой ошибке названная его любовью, не была способна на сострадание, то пускай прочувствует его эмоции на своей толстой шкуре. Звон хлёсткой пощёчины эхом разнёсся по пустому коридору как грохот внезапного выстрела. Вероника схватилась за ушибленную часть лица, смотря на Освальда со смесью абсолютного шока и полного неверия. - Послушай меня, - начал Освальд, смотря на Веронику без единого грамма сочувствия, - Не смей приближаться к моей дочери никогда, ты меня слышишь? - на последнем слове он не выдержал, сорвавшись на крик. - Твоей дочери? - попыталась было возразить его без пяти минут бывшая жена, но Кобблпот быстро заставил её замолчать одним только взглядом, полным такой неподдельной злости, что даже эта некогда несгибаемая женщина застыла в оцепенение. - Считай это моим последним жестом доброй воли, потому что сейчас я даю тебе возможность просто спокойно уйти из моей жизни. Если завтра я увижу твои вещи у себя в квартире, или, не дай бог, тебя саму, то знай, что последствия будут самыми ужасными. - эту угрозу Освальд выдал таким убийственным тоном, что собственный голос напоминал ему скорее шипение вскинувшейся кобры. - Я тебя предупредил. Развернувшись, он удалился в палату, облегчённо вздохнув от того, что Вероника не стала следовать за ним. Пламя его гнева потухло от холодящего ужаса, как только он увидел Мирай - в тусклом свете люминесцентных ламп её и без того светлое личико казалось совсем бледным, а неестественная безмятежность и вовсе на миг показалась Освальду не следствием действия обезболивающих лекарств, из-за которых его малышка пребывала в состояние покоя, а застывшей посмертной маской. Тяжело опустившись на ближайший стул он схватился за голову руками, сгорбившись и в то же время не переставая смотреть на свою дочь. - Если вам что-то понадобится просто дайте знать дежурной медсестре. - предупредил врач на последок, прежде чем окончательно удалиться, оставив Кобблпота наедине с его горем. Бессилие, накатившее на него в один миг, не позволило ему последовать порыву вцепиться в белоснежный рукав мертвой хваткой, чтобы буквально вытрясти из врача хоть что-то более внятное, но рационализм Освальда подсказал ему, что добиться ничего более конкретного сейчас было по просту невозможно. Да, Мирай была жива. «Она точно будет жить.» - твердо сказал сам себе Освальд, в то же время чувствуя, как волна паники вновь поднимается в нём, и чем больше он пытался успокоить сам себя, там сильнее ком беззвучных рыданий давил ему на грудь тяжким грузом, пока в один момент он просто не упал на самый край кровати, в бессильной злобе комкая в руках простынь, упираясь лбом в жесткий матрас и чувствуя как слёзы катятся по щекам. В тот момент ему было плевать на всё, и казалось, предложи ему кто-нибудь спалить весь это город дотла в обмен на то, что с его дочкой всё точно будет хорошо, он бы собственными руками залил эти чертовы улицы бензином, сгорев вместе с ними. В беззвучных рыданиях Освальд провёл почти весь остаток ночи, задремав совсем ненадолго только когда в палате стало уже совсем светло. Его разбудил заступивший на дежурство врач, после чего последовала бесконечная больничная суета в виде дополнительных анализов, снимков и делегации из множества докторов, курирующих из палаты в ординаторскую. Их случай признали действительно очень сложным, но глав-врач поспешил заверить безутешного Освальда, что при должном лечение дочь обязательно встанет на ноги. Когда Мирай пришла в себя, он был рядом, держа крошечую ладошку в своей собственной. - Папа, - она сонно улыбнулась Освальду, и тому потребовалось собрать в кулак всё своё мужество лишь бы вновь не расплакаться прямо перед дочерью. Нельзя чтобы она видела, как ему плохо сейчас. - Со мной всё будет хорошо? - Конечно, малышка, ты совсем скоро поправишься. - закрепив своё обещание поцелуем в лоб, он направился к заведующему отделением, чтобы окончательно согласовать всё необходимые процедуры, подразумевающие под собой дальнейшее лечение. Как бы сильно ему не хотелось остаться с дочкой, умом Освальд всё таки понимал, что ему придётся вернуться домой как минимум для того, чтобы привести в больницу её вещи. К тому же ему предстояло уладить дела в клубе, где на тот момент царила почти полная неразбериха после его внезапного исчезновения. В квартире его встретила жена, вызвав у Кобблпота застарелую жажду чужой крови, но вместо того, чтобы схватиться за кухонный нож он всё таки решил попытаться в последний раз уладить всё без необходимости пачкать свои руки. - Я, кажется, попросил тебя исчезнуть. Вероника резко обернулась на звук его голоса, оторвавшись от созерцания живописного заката за панорамными окнами. - Ох, ты напугал меня! Я даже не слышала, как ты вошёл. - от непринужденного веселья в его голосе Освальду стало так противно, что ему захотелось в ту же секунду спустить эту женщину с лестницы. - Если ты не уберешься из моей квартиры прямо сейчас, то я... - Милый, ну перестань пожалуйста, - отмахнулась она от его слов, - Я всё понимаю, и прощаю тебе всё то, что ты наговорил мне в больнице. Знаю, мы оба вспылили, всё таки не каждый день с ребенком такое происходит. Кстати, как она? В тот самый момент Освальду всё стало понятно. Он почувствовал себя одновременно и самым глупым человеком в мире, и библейским святым, наконец прозревшим спустя столько лет дремучего неведения. - Не плохо. - торопливо вздохув, он быстро поднял глаза на Веронику, улыбаясь ей той самой улыбкой, за которой невозможно было бы заподозрить обман. - Может быть, ты хотел бы съездить навестить её на днях? - О да, конечно, - тут же оживилась женщина, на секунду взглянув на мужа с внимательным прищуром. - Надеюсь ты ведь не ввязывал в это дело полицию? Всё таки это ведь простой несчастный случай, и нам не зачем создавать себе лишних проблем, правда? «Чертова двуличная сука! Я сдал бы тебя копам уже сегодня, но медленно гнить в Блекгейте это для тебя слишком большая роскошь!» - подумал про себя Освальд, а вслух сказал: - Нет конечно, как ты вообще могла о таком подумать, дорогая? - он знал, что в убедительной актерской игре ему не было равных. Не будь он таким хорошим притворщиком, то уже давно кормил бы рыб в Готэм-ривер. - Извини, но сейчас мне нужно отлучиться ненадолго. В клубе просто кошмар, они там без меня буквально с ума сходят второй день. - Конечно, конечно, только пожалуйста не задерживайся на всю ночь. Ты и так выглядишь совсем уставшим. - это заботливое напутствие ощущалось так же мерзко, как химозный привкус заменителя сахара. Такой же фальшивый. Только оказавшись на улице, подальше от вездесущих камер на фасаде дома и снующих туда сюда людей, Освальд решился набрать на своем сотовом знакомый номер, надеясь что тот, кому он принадлежал, возьмёт трубку с первого раза. Иначе осуществить его план будет в разы тяжелее. После двух коротких гудков на том конце послышался хриплый голос: - Слушаю. - Виктор. - констатировал Освальд с нескрываемым облегчением. - Я боялся, что ты сменил телефон. - Шеф, - даже не видя его лица Освальд был уверен что Зсасз расплылся в довольной улыбке, - Сколько лет, сколько зим, какими судьбами? - Нет времени на задушевные беседы. - резко оборвал не в меру болтливого киллера Кобблпот. - Нужно встретиться, чем скорее тем лучше. Через двадцать минут Освальд уже стоял на пирсе, нетерпеливо оглядываясь по сторонам в ожидании Виктора. - Опаздываешь. - вместо приветствия констатировал Пингвин, мимолетно окинув взглядом подошедшего Засса. - Нужно было убедиться, что за тобой нет хвоста. Всё таки мы так давно не виделись, откуда мне знать, что ты не привел сюда кого-то из своих новых друзей. Или может кого-то из старых. - Боже, перестань, - Освальд вымученно закатил глаза. - Ты ведь знаешь, что я уже давно отошёл от всех дел. - И всё таки мы здесь. - развёл руками Виктор, приподняв бровь. - Не думай, что я сам от этого в восторге. - Кобблпот понуро вздохнул, внимательно смотря в искрящиеся всё тем же безумным азартом глаза. Казалось, будто единственным, что побуждало этого человека к жизни, была жажда чужой крови, и за время их недолгой разлуки в нем мало что изменилось. - И говоря о новых друзьях, хочу условиться обо всем на берегу - если не сможешь сделать всё действительно чисто и тихо, то лучше помоги найти кого-то, с кем точно не будет проблем. - Босс, твоё недоверие меня прям оскорбляет. - с картинным изумлением возмутился Зсасз, на что Освальд лишь покачал головой. - Я уже давно не твой босс. Так что можешь говорить всё как есть, начистоту. - Ты же знаешь, что в нашем деле на первом месте не статус, а уважение. - без тени иронии заявил киллер. - А что касается дела, то могу дать сто процентов своих гарантий, что сработаю, как и всегда быстро и качественно, но только с одним условием - если твой очередной недоброжелатель не является кем-то из нашего близкого круга. Не хочу наживать проблем с новым начальством. - Что, твоё новое начальство даже хуже чем я? - не удержался от смешка Освальд, в ответ на что Виктор вымученно вздохнул. - Не мороси, босс. Мне и без того тошно видеть, как всякие придурки встают у руля, пока толковые ребята гниют в земле, ну или... - он перевёл многозначительный взгляд на Освальда, от чего тот не смог удержаться от смеха. - Налаживаю свою жизнь? - Кобблпот продолжил его фразу риторическим вопросом, вскинув бровь. На самом деле он был даже благодарен Виктору просто за то, что тот дал ему возможность немного отвлечься от собственных гнетущий мыслей. - Расценки у тебя всё те же? - Для вас могу сделать скидочку. - игриво подмигнул киллер. - Ну давайте, не томите меня уже интригой, кто этот счастливец, ради которого вы аж вышли из подполья спустя столько лет? - Моя жена. - едва услышав это, Виктор изумленно поднял брови вверх, глубоко пораженный столь неожиданным выбором своего бывшего начальника. - М-да уж, - отойдя от первого шока протянул Зсасз. - Что, неужели она оказалась даже хуже чем София? Едва услышав это Освальд тут же помрачнел, взглянув на Виктора исподлобья с такой пронзительной злобой, что тот, осознав свою ошибку, вскинул руки вверх в обезаруживающем жесте. - Пардон, сболтнул лишнего. - Для наёмного убийцы ты действительно слишком много болтаешь. - недовольно цокнув языком подметил Освальд. - А что касается дела, всё должно выглядеть максимально естественно. Кровавая бойня мне совсем не к чему. После недолгих раздумий лицо Виктора буквально просияло. - У тебя есть машина? Освальд утвердительно кивнул, заставив Зсасза расплыться в довольной улыбке. - Отлично, тогда всё точно будет на мази. В условленный день Кобблпот с самого утра ощущал себя, как на иголках. Но этот мандраж был вовсе не болезненными муками совести, и уж точно здесь не было места горечи сожалений. Вернее, сожаление всё же было, но лишь о том, что он сам не мог просто взять, и своими руками придушить эту тварь, отравившую несколько лет его жизни, и едва не убившую его дорогую дочь. Должно быть его жёнушка начинала догадываться о чем-то, ведь всё то время пока Освальд ждал отмашки от Виктора, означающей завершение всех приготовлений, он почти не появлялся в квартире, ссылаясь на кучу работы, хотя причина его отсутствия, разумеется, была в другом. Ему просто напросто было настолько противно делить с этой женщиной одну постель, что Освальд предпочитал отсыпаться в особняке, заезжая домой только под утро, а после наведывался в больницу к Мирай. - Не хочешь заехать к Мирай? - поинтересовался Кобблпот, наливая кофе в свою чашку, стараясь чтобы его тон звучал максимально непринужденно. Вероника, совсем не ожидавшая такого вопроса, заметно стушевалась. За все эти дни она так привыкла игнорировать эту тему, что слова мужа, взявшего на себя все заботы о ребенке, казались ей чем-то совершенно неуместным, и даже смущающим. - Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? - с натянутой улыбкой переспросила Вероника, явно надеясь на то, что Освальд всё таки передумает. - Ну конечно, - ещё никогда ему не приходилось прилагать столько усилий, чтоб сдерживать свои истинные эмоции. - Мирай по тебе так скучает, спрашивает каждый день когда ты приедешь. Не смотря на улыбку, тронувшую её губы, выражение лица Вероники явно говорило о том, что ей хотелось вымученно закатить глаза, а не изображать эту приторную радость. - Оу, ну конечно. - она снова натянуто улыбнулась, встав из-за стола. - Я пока пойду собираться. Кивнув, Освальд с непринуждённым видом продолжил пить кофе, в глубине души ликуя от того, что всё складывалось как нельзя удачно. Проездка проходила в полном молчание ровно до момента, пока Освальд не припарковался возле тротуара, недалеко от оживлённой улицы. - Зачем мы здесь остановились? - опустив стекло, Вероника с непониманием взглянула на снующих туда сюда людей возле широких деревянных прилавков недалеко от тротуара. - Я совсем забыл, что обещал Мири привезти фруктов. Подожди немного, я быстро. - захлопнув дверь машины, Освальд, полной грудью вдохнув стылый воздух, пропитанный вонью жареной требухи из местной китайской забегаловки, спешно направился к одному из дальних ларьков. Мысленно он отсчитывал каждую прошедшую секунду, прекрасно зная о том, что прямо сейчас за ним наблюдала как минимум одна пара внимательных глаз. Виктор наверняка не стал бы доверять столь важное дело кому-то из своих подопечных, и от этого факта Освальду было гораздо спокойнее. И всё таки не смотря на это, его колотил озноб, такой силы что казалось, он мог бы потерять сознание прямо посреди грязного тротуара, но для этого было ещё слишком рано. Подходящий момент настал, когда прямо за спиной в начале послышался глухой хлопок, а в следующую секунду прогремел взрыв такой силы, что окна домов задребезжали. Чем громче звучали крики людей вокруг, тем сильнее разгорался столб пламени, которым оказался объят его автомобиль. Пару секунд Кобблпоту потребовалось на то, чтобы просто осознать реальность происходящего, и уже после позволить всем своим эмоциям вырваться наружу. - Там моя жена! - с криками бросившись к машине, он почувствовал как перепуганные прохожие начали буквально оттаскивать его от места взрыва, пока сам Освальд позволял себе отчаянно рыдать. Так было гораздо более правдоподобно, пусть все вокруг думают, будто всему виной шок от потери любимой жены, а не накопившаяся боль, которой теперь можно было дать законный выход. Совершенно забывшись во всплеске своих эмоций, Кобблпот совершенно не заметил, как на место происшествия прибыли в начале пожарные, а после полиция. Оказавшись в участке, он почувствовал себя гораздо лучше, хотя для всех окружающих его блюстителей закона Освальд продолжал играть роль полностью раздавленного горем человека. Но среди на удивление отзывчивых офицеров всё же нашелся один человек, которому было что сказать бывшему королю преступного мира. - Кобблпот. - знакомый сиплый голос внезапно окликнул его, так что от неожиданности Освальд вздрогнул, резко вскинув голову вверх. - Детектив Буллок. - без особого энтузиазма констатировал Кобблпот, с трудом сумев выдавить из себя дежурную улыбку. - Вообще-то капитан. - с ухмылкой поправил Харви, бегло октнув взглядом сгорбившуюся фигуру напротив. - Честно сказать, я не думал, что вы до сих пор работаете здесь. - честно признался Освальд, в ответ на что Буллок саркастично улыбнулся, закатив глаза. - К сожалению, или к счастью, я уже слишком стар для того, чтобы найти вакансию получше. Да и как там обычно говорят? Старого пса не научишь новым трюкам? - от столь задорного настроя полицейского Кобблпот почувствовал себя особенно неуютно, поскольку слишком хорошо знал, что матёрый детектив явно пришёл не для того, чтобы высказать ему самые глубочайшие соболезнования. - Хотя мне ли об этом говорить, раз уж ты сам снова оказался здесь. - Что вы хотите этим сказать? - столь недвусмысленный намёк заставил Освальда напрячься, хотя на его лице не было ни грамма волнения. Только злость, смешанная с изумлением. - Да брось, Пингвин! Хочешь сказать, что тебе ни за что не про что взорвали тачку? - всплеснул руками Буллок. - Можешь заливать в уши кому-то из моих желторотов, но не мне. - Раз уж вам так не терпится снова спустить на меня всех собак, по доброй памяти, можете прямо сейчас ехать ко мне домой устраивать обыск. - без тени сомнения заявил Освальд, смотря прямо в глаза своему знакомому. - Ах да, и не забудьте пошариться в моем ресторане, мы как раз ждали проверку на днях. Харви смерил его придирчивым взглядом, демонстративно скрестив руки на груди. - Переверните хоть каждый камень в этом городе, моя совесть совершенно чиста! - Кобблпот резко схватил стоящую рядом трость, демонстративно поднявшись, и всем своим видом давая понять, что больше не собирается тратить время на выслушивание пустых угроз. - Можете выставить обвинения, мне плевать! Как и ожидал Освальд, Буллок не помешал ему спокойно уйти из участка, хотя это, конечно, не отменяло всех тех проблем, с которыми ему предстояло столкнуться. Встреча с, возможно, последним оставшимся из старой гвардии копом слегка портила его безупречный план того, как можно было выйти сухим из воды, но поддержка Виктора всё же внушала Кобблпоту достаточно спокойствия, чтобы не думать об этом слишком много. Все его мысли занимало только самочувствие дочери. Как и предполагал Освальд, Харви был недостаточно самоуверенным, чтобы арестовать его во время их встречи. Но вернувшись домой он столкнулся с двумя детективами, караулившими его прямо возле дверей. Дело длилось почти месяц: благодаря дорогому адвокату и многолетнему опыту Зсасза в организации заказных убийц, у полиции не нашлось достаточно улик для того, чтобы вынести обвинительный приговор. Жизнь продолжалась, Мирай медленно, но верно шла на поправку. О том, что случилось с её матерью, Кобблпот предпочел пока не говорить, решив что подобное точно подорвёт и без того шаткое здоровье рёбенка. Только вот забот у Освальда меньше не становилось: с тех пор как дочь попала в больницу он и сам стал походить на тяжелобольного - кожа, и без того не блиставшая здоровым румянцем, стала ещё бледнее, а залегшие под глазами темные круги стали настолько заметным, что их приходилось скрывать тональным кремом, чтобы уж совсем не пугать ни гостей ни своих подчинённых. Резкое похудение так же не слишком хорошо сказалось на нём, так что при виде собственного отражение Освальд невольно вспоминал времена своей юности, когда ненависть к себе, казалось, доходила до максимального пика, и с горечью думал «Мда, а ведь тогда я был красавцем по сравнению с тем, что со мной стало теперь.» В одно знаменательное утро, смотря в зеркало, Кобблпот вновь с тоскливой грустью подумал о незавидности своей внешности, прежде чем приступить к своей неспешной утренней рутине, начав, как обычно, с теплого душа, но после всех водных процедур за откинутой занавеской его ожидал неприятный сюрприз в виде залитого водой пола. Трубу прорвало в самый неподходящий момент, так что вместо привычной медитативной неспешности Освальда ожидала беготня по всей квартире в попытках перекрыть воду, в то же время найдя подходящий сосуд, которым можно было бы вычерпать хотя бы часть стремительно разрастающейся лужи, паралельно с этим держа в одной руке телефон, безуспешно пытаясь дозвониться хоть до кого-то из дежурного обслуживающего персонала апартаментов. В итоге пришлось вызвать слесаря по первому попавшемуся номеру в газете, где на том конце провода пообещали прислать мастера как можно скорее. Услышав спасительный звонок в дверь, Освальд тут же подорвался с места, едва не подскользнувшись в насквозь промокших тапочках, но всё же с завидной скоростью оказавшись в коридоре, спешно щёлкнув замком. Но как только дверь распахнулась, Кобблпот буквально застыл как вкопанный не веря в то, что перед ним стоит именно тот самый человек. За секунду он забыл и о потопе, и о том, что стоял в коридоре почти совсем голым, если не считать мокрого, мерзко липнущего к телу халата и тапок, искренне поверив в то, что на самом деле всё вокруг было не реальностью, а очередным хаотичным сном. Тем самым, о котором забываешь через пару мгновений после пробуждения. По крайней мере это было единственным объяснением того, почему именно сейчас на его пороге стоял сам Джеймс Гордон, смотря на его изумлённое лицо с не менее потрясенным видом. - Освальд. - этот голос, такой до боли родной, вывел Кобблпота из минутного ступора, заставив всё таки поверить в то, что он не бредил наяву, и всё это вовсе не было результатом галлюцинаций, вызванных тяжёлым ушибом головы, который он мог бы получить, пока бежал от ванны до двери. - Джим. - не смотря на своё немалое удивление, Гордон всё же не смог сдержать легкой улыбки, как будто только теперь он действительно узнал стоящего перед ним человека. Должно быть, тому тоже тяжело было осознать эту иронию судьбы. - Так, мне сказали что здесь протечка. - уточнил Гордон, удобнее перехватив пластиковый чемодан с инструментами, который держал в одной руке. Эта фраза окончательно отрезвила Освальда, заставив резко вспомнить о том, что в его ванной всё это время до сих пор безостановочно лилась вода, что грозило обернуться не просто заменой вздувшегося ламината, а капитальным ремонтом для соседей снизу. - Не протечка, а чертова Ниагара! - воскликнув это Кобблпот отступил назад, позволив Джиму, наконец, войти. Было безумно непривычно видеть его таким - в потертой кожаной куртке и темных джинсах, без намёка на привычный строгий костюм офицера полиции. Пока Гордон был занят починкой трубы, Освальд всё это время стоял в дверях в ванной, не решаясь отвлекать того от работы своими вопросами, которых у него на самом деле было так много, что он даже не знал с какого лучше будет начать. За эти три года Джим, казалось, не только не потерял своей привычной формы, но и наоборот, стал выглядеть только лучше, словно изысканное дорогое вино. Черты его лица не только не утратили былой мужественности, а скорее наоборот, теперь выглядели ещё более сурово. С лёгкой щетиной и таким сосредоточенным выражением лица, Джим напомнил Освальду бравого воина, прошедшего так много смертельных битв, что теперь ни одна опасность не смогла бы заставить его отступить или сдаться. Эти мысли заставили Кобблпота ощутить ещё больший стыд за свою незавидную внешность. Может быть, если бы Гордон встретил его в момент, когда Освальд оказался бы при полном параде, со слоем тонального крема на лице и одетого в изящный темно-лиловый костюм, то ему не было бы настолько неловко, как сейчас. - Подай, пожалуйста, ключ. - Что? - внезапная просьба вывела Освальда из задумчивость, и он только теперь понял, что всё это время неприкрыто пялился на Джима, забыв не только о банальных правилах приличия, но и о том, что он сам по прежнему стоял перед ним в мокром халате. - Ключ. - Гордон улыбнулся, кивнув в сторону лежащего на полу инструмента. После того, как с ремонтом, и спешным переодеванием, было покончено, Джим любезно помог Освальду собрать всю воду с пола, не смотря на протесты Кобблпота. - Ну нет, теперь я просто обязан хотя бы угостить тебя кофе. - твёрдо заявил Пингвин, забирая у Гордона мокрую тряпку, когда то бывшую одним из любимых платьев Вероники. - Ты же наверняка ещё не завтракал. Джим усмехнулся, искоса взглянув на часы, где большая стрелка едва успела переползти за цифру семь. - Пара глотков растворимого считаются за завтрак? В ответ Освальд пренебрежительно поморщился, вызвав у Гордона искренний смех. После чего они оба переместились на кухню. - Ну и, - помешивая кипящий ароматный напиток в турке длинной ложкой, Кобблпот попутно пытался подобрать нужные слова, чтобы не огорошить Джима слишком большим количеством вопросов за раз. - Давно ты в городе? - Всего пару месяцев. - Джим благодарю улыбнулся, осторожно забирая из протянутых рук Освальда крохотную фарфоровую чашку. Случайное прикосновение пальцев заставило Освальда ощутить мгновенный жар, хотя внешне его лицо осталось таким же спокойным. Это было так глупо - он ведь уже давно не тот же наивный влюбленный юнец, каким был десять лет назад, да и ситуация не слишком располагала к тому, чтобы начинать через чур любезничать с Гордоном, и всё таки Освальд не мог перестать улыбаться ему, искренне радуясь даже такой мелочи, как возможность поговорить с тем, по кому он так долго тосковал. - Вернулся в свою старую квартиру, благо мы так и не успели её продать. - Та самая холостяцкая берлога? - шутливо уточнил Кобблпот, невольно вспоминая все те разы, когда после долгих ночей, проведенных в постели Гордона, он просыпался после полудня, накидывая на себя одну из его рубашек, едва прикрывающую бёдра, и, зябко ступая голыми ступнями по холодному паркету, шёл на кухню, обнимая Джима со спины. - Она самая. - Гордон ухмыльнулся, отпивая кофе из чашки. - Правда для двоих она, конечно, маловата. - Двоих? - Освальд не смог сдержать своего изумления. В голове у него за миг пронеслась куча самых мрачных предположений, подстёгиваемых осознаем того, что из Готэма Джим уехал вместе с беременной Ли. - Ну да, я и Барбара. - в ответ на изумлённый взгляд Кобблпота, он поспешил пояснить. - Да-да, Ли в начале была просто в ярости от моего предложения называть так дочь, но я убедил её в том, что для меня это важно. - Это действительно очень благородно с твоей стороны. - Освальд скромно кивнул, терпеливо ожидая продолжения рассказа. - На самом деле в первые два года всё было просто прекрасно, жизнь прямо как на рекламной картинке. - тяжело вздохнул Джим улыбнулся, хотя было видно, что воспоминания вызывали в нём отнюдь не только светлые чувства. - Я устроился на стройку, работа конечно так себе, но платил хорошо, да и близко к дому. Но в последнее время мы с Ли как будто бы очень устали друг от друга. Знаю, это наверное звучит очень не зрело с моей стороны... - Вовсе нет. - возразил Кобблпот, понимающе заглянув прямо в глаза напротив. - Я понимаю тебя, у меня с женой были похожие трудности. Теперь настала очередь Джима смотреть на него полными изумления взглядом. - Ты женат? - Уже нет. - Освальд с печальной усмешкой покачал головой. - И давно вы расстались? - Кобблпоту показалось, что это прозвучало скорее не как сочувствие к товарищу по несчастью, поскольку из с Джимом ситуация оказались в чем-то схожи, а как наводящий вопрос, что вопреки наивности такого предположение всё же не могло не польстить Освальду в какой-то степени. Неужели ему так интересно, занят ли он, или свободен? - Она погибла месяц назад. - говоря это Освальд невольно опустил взгляд, поскольку он всё ещё помнил о способности Гордона легко распознавать его ложь по одному только взгляду. - О, - после этого на несколько долгих мгновений воцарилась почти что траурная тишина, которую Джим нарушил весьма ожидаемой фразой. - Мне жаль. Прими мои искренние соболезнования. - Спасибо, - Освальд невольно дёрнул плечами, стараясь скрыть неловкость. - Но факт есть факт - мы бы в любом случае расстались. Если честно, сейчас я больше всего переживаю не за себя, а за дочь. - Сколько ей? - было видно, что Гордон явно шокирован фактом наличия у него ребенка, хоть и пытался не показывать этого слишком явно. - Семь лет. Она не мой кровный ребенок, но ради неё я действительно готов на всё. - Освальд тяжело вздохнул, добавив. - Знаешь, когда в моей жизни появилась Мирай, я смог по-настоящему понять тебя. Всё таки дети это самое дорогое что у нас есть,и ради их благополучия действительно стоит жертвовать всем, как бы тяжело в итоге не было. Джим согласно кивнул, отпивая ещё немного кофе из чашки, и продолжив рассказ: - Только не думай что Ли так легко нас бросила. На самом деле она долго не хотела отпускать меня сюда, да ещё и вместе с дочерью, но в конце концов всё сложилось так, как сложилось, так что теперь я снова здесь. - Почему ты не вернулся обратно в полицию? - этот вопрос волновал Освальда с той самой минуты, когда он только увидел Гордона у себя на пороге. - Только не говори, что они отказались тебя принимать, особенно после всего того, что ты для них сделал. - Нет, - Джим тяжело вздохнул, явно не слишком горя желанием поднимать эту тему, - Если честно, я даже не думал о том, чтобы вернуться. Коп из меня в любом случае теперь будет плохой, а сидеть и перебирать бумажки в департаменте уж точно не моё. - Я понимаю. Тебе больше нельзя рисковать собой. - робко озвучил свою догадку Освальд, в ответ на что Гордон кивнул. - Ну а ты как? Всё ещё занимаешься своим бизнесом? - последнее слово Джим намеренно выделил низким тоном, явно намекая на криминальное прошлое старого знакомого, в ответ на что Освальд усмехнулся. - Ничего такого, о чем не следовало бы знать. У меня теперь свой бар-ресторан, довольно известное в городе место. - Да, я слышал. - Гордон улыбнулся с тем самым дерзким выражением, которое почти никогда не могло оставить Освальда равнодушным. - Буду рад увидеть тебя там в качестве вип-гостя. - перехватив на себе этот жгучий взгляд, Освальд решил не оставаться в долгу, выжидающе взглянув на Джима. Он знал, что тот не разочарует его своей следующей репликой, но даже предположить не мог, что она окажется настолько откровенной. - Ты же знаешь, что мне гораздо больше по душе более приватное общение. Может быть, лучше будет как-нибудь встретиться вдвоем? - Ужин? - приподняв бровь уточнил Освальд, чувствую как улыбка сама собой озарила его лицо. - Да, вот только, - Гордон картинно обвел взглядом просторную кухню. - Думаю, что птицу такого высокого полета как ты, простым походом в очередной шикарный ресторан так просто не удивишь. - Предлагаешь сходить куда-нибудь вроде китайской лапшичной? - не сдержав смеха уточнил Освальд, которому теперь было жуть как интересно, что же такого мог предложить ему Гордон. - У меня есть идея получше. - хитро улыбнувшись, Джим одним глотком осушил свою чашку, и стянул с изящной тарелки свеже-разогретый круассан. - Когда у тебя будет свободный вечер? Освальд ненадолго задумался, прикинув в голове все варианты. - Да хоть завтра. - не то чтобы у него было меньше дел чем обычно, но ради Гордона ему было совсем не трудно перенести какую-то их часть на потом, а какую-то поручить своим менеджерам. - Тогда отлично. - Джим игриво подмигнул ему, откусывая кусочек мягкой сдобы. - Завтра жди меня в шесть. Обещаю не опаздывать. Сказать, что Освальд безумно сильно ждал этой встречи, было бы огромным преуменьшением. Нетерпение ребёнка, ждущего подарок на рождество, не могло сравниться с той радостью, которую он испытывал целый день, ожидание наступления заветного часа. Даже подчинённые заметили его хорошее расположение духа, то и дело одаривая комплиментами, говоря что от этой счастливой улыбки он прямо таки светился изнутри, и что такое радостное выражение шло ему гораздо больше. Перед приходом Джима, Освальд неприлично долго крутился перед зеркалом, придирчиво разглядывая собственное отражение, попутно успев сменить два наряда, и всё равно при этом оставшись недовольным своим внешним видом. Ему так хотелось выглядеть идеальным перед Гордоном, что он завершенно забыл о времени, так что долгожданный звонок в дверь застал Кобблпота врасплох. У стоящего на пороге экс-детектива в одной руке оказался полный пакет с продуктами, а вторая была спрятана за спиной. При виде этой картины Освальд не смог сдержать своего восторженного изумления, широко улыбаясь, но прежде чем он успел что-то сказать, Джим сумел удивить его ещё больше, протянув ему букет белоснежных лилий. Всего за один миг Кобблпот ощутил внутри себя такой восторг, какой можно было сравнить только с тем самым светлым и чистым чувством первой влюбленности, прямо как тогда, много лет назад, но Освальд быстро подавил в себя этот порыв, весьма сдержанно улыбнувшись Джиму, и с осторожностью принял из его рук благоухающий букет. - Ты помнишь. - на самом деле Освальд был так растроган, что ради того, чтобы спрятать ненужные слезинки в уголках губ ему пришлось опустить взгляд, делая вид, что он просто любуется прекрасными цветами. Джим улыбнулся с довольным видом, явно обрадовавшись тому, что смог угодить Освальду. - Ты же станешь возражать против того, что я сам купил нам вино? - уточнил Гордон, когда они вдвоем оказались на кухне. Пока Освальд искал вазу, тот уже успел разобрать пакет. - Знаю, ты наверное привык пить что-то дороже, но у этого тоже вполне себе хороший вкус. - Если честно, я думал что твой выбор ограничится виски. - в ответ на ехидную шутку Джим хитро ухмыльнулся. - Приятно знать, что я всё ещё могу тебя удивить. - взяв в руки нож Гордон с видом заправского шефа объявил: - Сегодня у нас в меню итальянская кухня. - Надеюсь это что-то с морепродуктами. - мечтательно протянул Освальд, на что Джим загадочно улыбнулся. - Увидишь. Я надеюсь, что тебе понравится. До того момента Освальд был искренне убежден, что подпускать Джима к плите это почти что такая же дурная идея, как позволять ему оставаться наедине с бутылкой бренди - и то, и то, по наблюдениям, оборачивалось форменным провалом. Но, к его удивлению, за те несколько лет, пока они не виделись, бывший детектив, вынужденно, или быть может по собственной инициативе, вполне неплохо овладел навыками готовки. Раньше пиком его кулинарного мастерства была пара тостов с арахисовым маслом и пережаренная яичница, хотя тогда для Освальда эти завтраки были вкуснее, чем самое изысканное ресторанное блюдо, потому что они были приготовленны только для него любимым человеком. Вкуснее этого могла быть только мамина еда. Волнение Освальда быстро развеялось, как только Джим взял в руки с трудом найденную кастрюлю. - Да ладно, ты бы мог мне просто сказать где тут у тебя всё. - протянул Джим страдальчески, и в то же время со смехом, пока Освальд наблюдал за его подготовкой к готовке. - Учись ориентироваться, вдруг тебе это пригодится. - в обычное время Кобблпот не позволил бы такой фривольной шутке вылететь из своего рта, но приятная терпкость вина вскружила его голову почти так же сильно, как и красота такого будничного Джеймса Гордона, с закатанными руковами и пятном от томатного соуса на тёмно-синей рубашке . Было немного страшно от того, что спустя время им будет совершенно не о чем разговаривать друг с другом, но по мере процесса готовки им было всё легче обсуждать, казалось, буквально всё на свете, начиная от недавно вышедшего на большие экраны фильма, который Освальд не смотрел, но был наслышан, заканчивая их новыми профессиям. - Признаться честно, я даже представить тебя не мог в роли сантехника. - хихикнул Освальд, когда Джим, поставив на стол две тарелки с дымящийся пастой, занял место рядом с ним. Кобблпот не смог не считать это как ещё один маленький знак, особенно учитывая что вчера Джим выдерживал строгую дистанцию, сев напротив. Аромат свеже-порезанного базилика и тёртого пармезана показались Освальду просто божественными. - Ну, не хочу хвастаться, но в отличие от многих, я достаточно рукастый. - Джим подмигнул Кобблпоту прежде чем разлить ещё одну порцию вина по их бокалам. - Как будто я когда-то претендовал на титул мастера на все руки. - со смехом закатив глаза Освальд взял свой бокал в руки, на что Джим со смехом покачал головой. - Вообще-то я имел ввиду другое. - на лице Гордона играла заговорческая улыбка. - В следующий раз если что-то случится можешь просто позвонить мне, а не в фирму. - Не волнуйся, теперь все сорванные трубы, отваливающиеся дверцы и тупые ножи в этом доме будут на тебе. - торжественно пообещал Освальд, всё ещё искренне польщенный тем, что Джим перед началом готовки вызывался заточить все изрядно затупившиеся кухонные приборы. - Предлагаю тост за встречу. - Не возражаю. После перезвона бокалов последовала долгожданная дегустация Гордоновской пасты Болоньезе. Освальд не мог припомнить, когда в последний раз ел её - кажется, это было ещё в прошлой жизни, даже до того как он начал работать на Фиш. - Ммм, можешь считать себя достойным второго места в списке самой вкусной пасты, что я пробовал. - без тени притворства заявил Кобблпот. Спагетти, приготовленные Джимом ему действительно очень понравились, так что ему даже не нужно было выдавливать из себя фальшивые комплименты. - Позволь узнать, кто на первом, если не секрет. - поинтересовался Гордон, отпивая ещё вина из своего бокала. - Мама конечно. - ответ Освальда показался Джиму очень трогательным. - У моей мамы коренным блюдом был вишневый пирог с мороженым. - с мечтательной улыбкой признался Гордон, на миг погружаясь в свои воспоминания. - Надеюсь когда-нибудь научиться готовить так же. Хочется баловать дочку не только покупными сладостями. - Ну что ж, - насаживая на кончик вилки крошечный помидор черри вместе с порцией спагетти, Освальд с задумчивым видом распробовал пасту, прежде чем вынести свой вердикт: - Ты почти близок к идеалу. Я даже.подумываю о том, чтобы нанять тебя в качестве личного повара. - Великий Освальд Кобблпот с самым утонченным вкусом готов нанять кого-то вроде меня? Я польщён. - усмехнулся Джим, отпивая ещё вина. - Может быть мне просто сразу переехать к тебе? От столь откровенного флирта Освальд не испытывал совершенно никакой неловкости. Казалось, это скользящее напряжение между ними было совершено правильным, как будто именно так всё должно было быть между двумя людьми, которых связывало столь много противоречивых чувств. Под этим пристальным взглядом, которым Джим одаривал его весь этот вечер, Кобблпот впервые за долгое время чувствовал себя таким желанным, что сердце едва не выпрыгивало из груди. А когда тот весьма недвусмысленно накрыл его лежащую на столе руку своей ладонью, Освальд окончательно убедился в том, что это были вовсе не его собственные фантазии, а вполне реальный интерес Джима к нему. Но на этот раз он не собирался так просто поддаваться этому природному очарованию бывшего детектива, прекрасно помня о том, каким непостоянным тот может быть. Убрав руку, Кобблпот внимательно заглянул в глазах напротив, хитро улыбаясь. - Кстати, со сколькими своими бывшими ты уже успел встретиться, помимо меня? - он нарочно задал настолько колкий вопросы. В этот раз ему хотелось специально поиграть на чужих нервах, не только в отместку за былую ветренность Гордона, но и в качестве проверки. Ему действительно хотелось узнать, что сейчас было у Джима на личном фронте. На миг Гордон даже опешил, поражённый тем, что Освальд первым смог переступить ту самую черту, за которой, кажется, должно было бы следовать нечто большее, чем простое заигрывание. Обычно это всегда было его собственной прерогативой. - Ни с кем. - за его улыбкой было невозможно понять, что скрывалось за этими словами - правда или ложь. Но следующее признание всё таки позволило Освальду верить в искренность слов Джима. - Мне был интересен только ты. Знаешь, на самом деле я часто вспоминал о тебе пока жил с Ли. Хотя первое время даже сам себе в этом боялась признаться. Мне это казалось глупым. - Почему глупым? - без тени кокетства спросил Кобблпот, мысленно возвращаясь в то время, когда с отъезда Джима не прошло и пары месяцев. Тогда ему было сложнее всего перестать сожалеть о своем правильном решение отпустить его. - Наверное, потому что я был уверен, что тебе будет гораздо лучше, если мы больше никогда не увидимся. - это признание предательски защемило сердце Освальда, и хоть до этого он обещал самому себе не возлагать никаких особых надежд на эту встречу, теперь, кажется весь его накопленный с годами рационализм был готов разбиться о такую простую истину, как «Джим Гордон тоже думал обо мне всё это время, так же как и я о нём». - На самом деле я не знаю, кому из вас причинил больше боли - тебе или Лесли. Освальду хотелось бы сказать, что это не так, но он не собирался обманывать ни Джима, ни себя. По крайней мере не в этот раз. - Не знаю, что было между тобой и Ли, но я уже давно тебя простил. - перед тем, как Гордон успел сказать ещё что-то самоуничежительное, Освальд продолжил свою мысль: - Не забыл, но простил. Задумчиво поджав губы, Гордон опустил взгляд на пару мгновений, выглядя при этом как ребёнок, только что осознавший самую простую истину. Но почему-то когда он поднял на него свой такой чистый, не затуманенный лишними сомнениями взгляд, Освальд вдруг сам ощутил себя робким мальчишкой, совершенно потерянным из-за нахлынувших на него чувств. - А ты? - спросил Гордон, смотря на него всё там же проницательным взглядом. - Ты хоть раз думал обо мне? - Всё время. - без тени сомнения признался Освальд. Ему хотелось, чтобы Джим сказал хоть что-нибудь в ответ, но тот предпочёл словам многозначительную улыбку. Неспешно доедая пасту они продолжили говорить друг с другом, немного снизив накал флирта, но при этом не потеряв интереса друг к другу. Когда Джим спросил о Мартине, Освальд заметно поник, вскользь рассказав о его новых опекунах, и о том, что до сих пор поддерживает с ними связь, правда без участия самого Мартина. - Я уверен, что со временем он всё поймёт, и простит тебя. - сочувствие Гордона было правильным, но именно в тот момент Освальду было совершено не нужно, чтобы его жалели. Ему хотелось заглушить эту боль из не закрывающейся раны как можно скорее, так что допив последние остатки вина, Кобблпот поднялся из-за стола, выудив из дальнего кухонного шкафа ещё одну бутылку. - Ты же не против? - уточнил он у Джима, наблюдавшего за каждым его действием через чур внимательно. - Это очень хорошее, мне его презентовали постоянные клиенты, за то что я всегда нахожу для них свободный столик. Гордон понимающе улыбнулся, а Освальд, глядя на пустые тарелки тут же спохватился, вспоминая о закуске. - Как хорошо, что у меня всегда есть мой любимый бри. Кажется, где-то ещё должен был остаться кусочек пармезана... Пока хозяин дома суетился на своей кухне, Гордон наблюдал за ним с непринуждённой, почти что томной улыбкой. Приступив к нарезке сыра Освальд по привычке с силой надавил на нож, совершенно забыв о том, что тот теперь был непривычно острым. - Чёрт! - приступ внезапной боли заставил его рефлекторно поднести порезанный палец к своим губам, но от внезапного прикосновения чужих рук вся мимолетная боль испарилась буквально за секунду. Джим, молниеносно оказавшийся рядом, аккуратно притянул его раненую руку к себе, держа Освальда за запястье. Его губы коснулись места не глубокого пореза с почти что материнской заботой, и от этого жеста в мыслях Кобблпота всплыла та самая фраза, которую он так часто говорил в детстве после очередного неудачного падения или случайного синяка: поцелуй, и всё пройдёт. - Сильно больно? - спросил Гордон, всё так же держа его руку на уровне своего лица. Освальд почувствовал вспыхнувший румянец на своих щеках, когда их взгляды вновь пересеклись. Не смотря на такую трогательную заботу, в голубых глазах Джима не было ни намека на привычное статное спокойствие - теперь в них бушевало ничем не прикрытое вождение, которое словно внезапный шторм было готово вот-вот обрушиться на Кобблпота сбивающим с ног волнами манящего к себе желания. Когда их лица стремительно приблизились друг к другу, Освальду уже было плевать на все предрассудки и мысли о том, насколько это было неправильно. Ему хотелось только тонуть в этом сладком чувстве взаимного притяжения, отдаваясь на милость таким пьянящим губам Джима. Для них обоих это было настоящим наваждением - пока Освальд что есть сил цеплялся за широкие плечи, Гордон продолжал целовать его так же страстно, как тогда, в их самый первый раз, точно так же до боли прижимаясь всем телом, чтобы даже сквозь плотные слои одежды Кобблпот чувствовал то, насколько он был заведён. И как тогда, Освальд вновь ощущал себя беспомощным девственником, до этого не знавшим совершенно ничего о таком притягательном, но закрытом мире плотского наслаждение. Но в самый неподходящий момент резь в искалеченной ноге внезапно дала о себе, знать, от чего Кобблпот резко отпрянул от Джима, морщась из-за приступа внезапной боли. Гордону потребовалось всего пара секунд, чтобы понять, что случилось. Не теряя ни минуты он резко оторвал Освальда от пола с такой лёгкостью, будто бы тот был совершенно невесомым - это восхитило Кобблпота до такой степени, что он даже не успел возмутиться, оказавшись перекинутым через плечо Джима. - Джеймс Гордон, немедленно поставь меня на место! - Освальд старался придать своему тону максимально строгое звучание, но ничего не мог поделать с внезапным приливом веселья, из-за которого он просто не мог не смеяться. - Отпущу, когда скажешь где твоя спальня. - Слева по коридору. - под таким напором сопротивляться совершенно не хотелось. Вопреки ожиданиям Освальда, Гордон опустил его на широкую кровать очень осторожно, смотря в его глаза так трепетно, что Кобблпот невольно отвёл взгляд в сторону, в то же время чувствуя как горячие пальцы забрались прямо под край его рубашку, опасно натягивая ткань в местах, где пуговицы легко могли оторваться. Быстро взяв инициативу в свои руки, во имя сохранности своего любимого костюма, Кобблпот ловко накрыл ладонь Джима своей, потянувшись к нему за поцелуем, и в то же время начав спешно расстёгивать в начале пиджак, а после жилет с рубашкой. - Ты как всегда в своём репертуаре. - усмехнулся Гордон, припоминая Освальду все те разы, когда тот демонстративно не позволял ему портить свои вещи, хотя ему каждый раз до безумия хотелось без всяких прелюдий просто разорвать на нём всё дорогую одежду, лишь бы как можно быстрее ощутить манящую гладкость бледной кожи. - Может когда-нибудь я позволю тебе это сделать. - без тени сожаления произнёс Освальд, которому созерцание нетерпеливого Джима доставляло особое эстетическое удовольствие. - Но не сегодня. Почему-то собственная нагота совершенно не доставляла ему неудобств, пока сам Гордон был одет, но как только тот избавился от рубашки, стянув с себя черную майку и небрежно бросив её прямо на пол, он вдруг ощутил себя особенно уязвимым, вновь вспоминая о своих множественных физических несовершенствах, которые было легко скрыть под одеждой, но не на блёклом свету взошедшей луны, льющимся прямо в комнату через огромные панорамные окна. В тот момент он напоминал самому себе любимую мамину статуэтку - фарфоровая танцовщица, изящно держащая край своего длинного платья украшала её комод столько, сколько Освальд себя помнил, пока не пала жертвой одного неловкого маминого движение тряпкой во время очередной генеральной уборки. Конечно, можно было бы купить новую, не такую же, но похожую, только вот зная любовь Гертруды к своей коллекции безделушек её сын знал, что это всё равно будет совершенно не то. Поэтому спустя один вечер кропотливой работы он презентовал маме подарок в виде всё той же статуэтки, тщательно склееной из множества осколков. Конечно, танцовщица больше не имела столь же блестящей гладкости своих крошечных рук и струящегося шлейфа юбки, но Гертруда была так рада, что по привычке расплакалась от нахлынувших чувств, крепко обнимая. Рубцы шрамов вместе с отчетливо проступающими ребрами, узловатые колени и синюшный оттенок кожи - всё это заставляло Освальда ощущать себя по-настоящему уродливым, так что на миг он даже пожалел о том, что вообще позволил Гордону зайти так далеко. Даже в самый первый раз он не испытывал столько же ломающей нерешительности, как теперь, опираясь на свои руки и с придыханием наблюдая за обнажённым Джимом: за тем как тот с уверенностью дикого хищника опустился на кровать, не отрывая взгляда от его лица и устраиваясь между его ног. Вспомнив о старой травме, он бегло взглянул на ногу Освальда, спрашивая: - Всё в порядке? Тебе будет удобно? Кобблпот упрямо мотнул головой, потянувшись к одной из подушек - за три года отношений с Вероникой он уже успел приспособиться к этой позиции лежания на спине, правда порой всё же приходилось прибегать к обезболивающим, когда колено особенно сильно начинало ныть, а жена не давала поблажек на отдых от исполнения супружеского долга. Когда Джим потянулся к его ключицам, Освальд откинулся назад, неспешно расслабляясь под касаниями грубых мазолистых пальцев, скользящим по его телу с привычной непреклонной уверенностью, словно они с Гордоном и не расставались вовсе. - Ты такой юный. - хриплым тоном произнёс Джим, оторвавшись от тонких искусанных губ, и смотря в зеленые глаза напротив. Когда-то в детстве ему сказали что в белые времена зелёные глаза считались признаком колдовства, и спустя годы он точно в этом убедился. Освальд действительно околдовал его так сильно, что образ этого человека отпечатался в его памяти с самого первого дня. - Перестань. - Кобблпот смог только хрипло ухмыльнуться, неловко отведя взгляд в сторону, но настойчивое прикосновения к щеке заставило его вновь посмотреть прямо на Джима. - Думаешь я вру? - не давая Освальду опомниться, бывший детектив вновь припал к его губам, целуя намеренно-долго, так чтобы у Кобблпота не осталось ни единого сомнения в том, что находит его чертовски привлекательным. Освальду до безумия нравилось чувствовать твердость мышц под своими руками - скользнув с плеч ниже, он с ощутимым напором провёл по рельефному прессу, невольно остановившись на месте шрама, оставшегося после того рокового выстрела Валески. Воспоминания о бесконечном ожидание, проведенном в палате Джима, невольно всплыли перед глазами потёртой картинкой. Мог ли Освальд тогда предположить, что спустя три года они вновь будут так близки? Точно нет. В те моменты он буквально молился, чтобы Гордон пришёл в себя, надеясь на чудо хотя бы ценой своего собственного счастья. «Пусть он никогда не будет со мной, но выживет.» Нависнув над ним грозной тенью, Гордон не сдержал низкого рыка, когда тонкие пальцы обхватили его член, вовсе не спеша двигаться, специально растягивая такое долгожданное ощущение, от которого кровь буквально вскипала в жилах. Лукавая улыбка манила как самое сильное искушение, так что Джим вновь потянулся к лицу, освященному ярким лунным светом, но сумел лишь горячо выдохнуть в тонкие губы, как только движение пальцев внезапно ускорилось. Это даже не было похоже на секс в привычном понимании - они кусали и царапали друг друга как пара сцепившихся в гоне зверей. Между ними больше не было ни смущения, ни ожидания, только лишь запредельное влечение,толкающее на самое настоящее безумство. Освальду было плевать на то, что под его руками спина Джима буквально истекает кровью от борозд, оставляемых его ногтями, пока сам Гордон обращался с ним так грубо, как ему давно хотелось, сжимая худые бёдра до болезненных синяков. Когда их тела соединились, Освальд почувствовал почти то же самое, что обычно испытывают заходя в дикие воды, когда с непривычки холод сводит каждую клеточку тела судорогой, сравнимой с легким электрическим разрядом, но как только это чувство проходит, как и лёгкая боль, наступает та самая блаженная эйфория, после которой тебе становится под силу переплыть даже Ледовитый океан. Закинув его левую ногу себе на плечо, Джим двигался с такой скоростью, что в моменте Освальду казалось, будто он буквально сможе расколоться пополам от сводящей с ума интенсивности удовольствия. Хотя, даже разбившийся на ещё тысячу осколков, он был бы готов переживать это мучительное наслаждение бесконечно, если бы только Джеймс Гордон каждый раз собирал его заново. Уже насытившись друг другом они оба были такими разомлевшими, что никому и в голову не пришло выбираться из кровати, даже ради приведения себя в порядок. Джим навалился на него со спины, сгребая в медвежьих объятьях, так что Освальду не осталось ничего другого, кроме как распластаться по постели, хотя он не то чтобы был сильно против того, чтобы провести остаток ночи вот так, пусть и игнорируя противное чувство липнущих к телу простыней. Утро встретило Освальда болезненной остротой сожалений. Пока Джим продолжал мирно дремать в его спальне, он уже успел сходить в душ, и теперь был занят уборкой бардака, оставшегося после кулинарных изысканий его вновь обретённого любовника. С усердием отскрибая присохший соус со сковороды, Кобблпот никак не мог отделаться от ощущения неправильности произошедшего между ними. Конечно, он сам был виноват в том, что вообще позволил чёртовому Джиму Гордону оказаться так близко рядом с собой, прекрасно зная обо всей ветренности этого человека. Бога ради, Джим спокойной продолжал спать с ним, и в то же время согревать постель Ли, так что вновь вновь довериться ему было действительно самой величайшей глупостью из всех, на которые Освальд был способен. Не было ни одной гарантии того, что у него в запасе не имелось ещё пары-тройки подружек, с которыми он мог встречаться паралельно, тем более учитывая тот фак, что Гордон теперь был новоиспеченным холостяком. Не смотря на свои не остывшие до конца чувства Освальд не мог злиться на Джима сильнее, чем на самого себя. Он вновь чувствовал себя до безобразия наивным мальчиком, которого оказалось так легко открутить всего лишь парой красивых слов и липовых признаний о том, что тот был единственным для Гордона. Прежде чем Джим проснулся, прошёл ещё час, в течение которого Освальд успел привести в порядок кухню, позавтракать и сварить кофе на двоих. - Доброе утро. - потянувшись, Гордон окинул взглядом вновь сияющее чистотой пространство. - Тебе не нужно было убирать тут всё самому, я бы помог. От его пронзительно-светлой улыбки у Освальда болезненно кольнуло в груди, но он продолжил сохранять свой безразличный вид, кивнув на стоящую напротив чашку кофе. - Пей, пока совсем не остыло. Сразу заметив отрешённость в его взгляде, Джим ощутимо насторожился, но всё таки занял место напротив, беря чашку в руки. - У тебя всегда так хорошо выходит. - конечно, это было сказано о кофе, но заметив царапину на чужом плече, оставленную им самим, Освальд поморщился, не в силах избавиться от двойственности ассоциаций в своей голове. - Слушай, Джим, - Кобблпот постарался начать как можно мягче, кропотливо подбирая в своей голове формулировки так, чтобы это не звучало слишком глупо. - Я надеюсь, что ты так же, как и я, понимаешь, что прошлая ночь была ошибкой. Мы с тобой явно немного перебрали и... - выражение лица Гордона заставило его тут же запнуться. Кажется, до этого тот никогда не выглядел настолько сбитым с толку. - В общем, я надеюсь ты понимаешь, что больше такого никогда не повторится. - Но почему? - брови Гордона так резко взлетели вверх, что это выглядело почти комично, но Освальду было совсем не до смеха. Нервно прикусив губу, Кобблпот не выдержал пронзительного взгляда глаз, мечущихся по его лицу в поисках ответа, который казался таким очевидным. И всё таки Освальд не мог найти в себе смелости, для того чтобы озвучить его прямо. - Извини, но я думаю тебе пора. - после долгого молчания, Кобблпот неловко откашлялся. - Не хочу тебя выгонять, но мне уже нужно ехать в больницу к дочери. Гордон понимающе кивнул, улыбнувшись, но вид при этом у него был совершенно подавленный. Вопреки своему желанию ещё немного сгладить углы, Освальд промолчал, оставшись сидеть на месте и неспешно допивать остатки совершенно холодного кофе, пока Джим переодевался в спальне. К счастью для Кобблпота, больше не было никаких прощаний, и хлопок закрывшейся двери ознаменовал недолгое облегчение. Даже запах любимых лилий теперь казался не сладким, а приторно-душным, от чего и без того тяжёлая голова начинала идти кругом. Но как бы сильно Освальду не хотелось продолжать заниматься самобичеванием, он знал, что больше не может позволить себе такой роскоши, просто потому что теперь на нём был груз ответственности не только за себя, но и за Мирай. Ей сейчас никак нельзя было волноваться, и уж тем более видеть своего отца в таком жалком состоянии. Весь оставшийся день Кобблпот старался максимально занять себя работой, и это почти получалось, ровно до того момента, пока один из старших менеджеров не возник в дверном проёме его кабинета. - Мистер Кобблпот, один из гостей хочет с вами встретиться. Оторвав напряжённый взгляд от строк бухгалтерских отсчётов, Освальд поморщился, массируя уставшую переносицу. - Тот клиент, с которым нужно было согласовать банкет? - Нет, он представился как Джеймс Гордон. Едва услышав знакомое имя, Кобблпот закатил глаза, сразу же выдав: - Скажи ему, что меня нет. И не будет. Скажи, что я уехал по делам. Менеджер кивнул, поспешив спуститься в зал, а Освальд на секунду всерьёз задумался о том, чтобы и вправду уйти прямо сейчас. Но быстро отогнав от себя столь абсурдные мысли, он продолжил сверять цифры на бумаге, не собираясь позволять волнению брать верх над здравым смыслом. Тем более, если Джиму действительно так сильно хотелось его увидеть, что ж, его выбор, пускай тратит время в пустую, ему то что с того. Но чего он никак не мог предвидеть, так это того, что Гордон действительно окажется настолько отчаянным, что будет ждать его до самого вечера. - Подожди! - резкое прикосновение к плечу заставило Освальда на миг похолодеть от ужаса, резко обернувшись. - Чтоб тебя. - пробормотав себе под нос, Кобблпот с нескрываемой злостью взглянул на Джима. - Ещё немного, и я мог бы тебя пристрелить, знаешь ли. Опасно вот так вот подкрадывается к людям в Готэме. - Извини, - Гордон так быстро убрал свою руку, как будто ярость Освальда стала физически ощутимой до такой степени, что от прикосновения к нему можно было получит ожог, как от раскаленной плиты. - Ты что, караулил меня весь день? - уже без намёка на привычное спокойствие уточнил Кобблпот, чувствуя как начинает всё больше раздражаться. - Да. - что ж, по крайней мере сейчас Джим был с ним честен. - Я хотел поговорить. - Нам не о чем с тобой разговаривать, Джим. - жёстко отрезал Освальд. - Мы с тобой просто переспали, на этом всё. - Нет, не всё. - не смотря на столь агрессивный настрой Кобблпота, бывший детектив ничуть не испугался такой резкости. - Почему ты не хочешь дать мне хотя бы шанса высказаться? - Высказаться о чем? О том, какая это была шикарная ночь, и теперь тебе хочется ещё? - со злым смешком уточнил Освальд. - Нет. Я хочу, чтобы между нами всё было по другому. - то, с каким серьезным лицом Гордон произнёс эту фразу, заставило Кобблпота почувствовать себя загнанным в тупик. Настолько, что он решился уступить Джиму, но только для того, чтобы раз и навсегда поставить точку в этой убивающей его связи. - Ладно, пойдём. - прежде чем Джим успел просиять счастливой улыбкой, Освальд поспешил немного спустить его с небес на землю. - Только не ко мне. Местом переговоров стал кафетерий на соседней улице. - Спасибо, что согласился поговорить. - в отличие от Гордона, Освальд не спешил идти на контакт, с неприступным выражением лица смотря на не в меру воодушевленного Джима. - Лучше бы вместо того, чтобы ждать непонятно чего целый день, ты провёл это время с дочерью. - без тени сожаления бросил Кобблпот, видя как Джима явно задели эти слова. - Я не мог уйти просто так. - прямо сказал Гордон, ни на секунду не отводя глаз от Освальда. - Мне понятно, почему сейчас ты убегаешь - всё действительно произошло очень быстро, но это не значит, что я не хочу чего-то большего. - Позволь спросить, почему ты думаешь, что имеешь право решать за нас двоих? - не сдержался Освальд. - Если бы я был тебе безразличен, ты не позволил бы к себе и пальцем прикоснуться. - с усмешкой подметил Джим, что на самом деле было чистой правдой, но Кобблпот и не собирался оправдываться. - Может и так. Но это не значит, что я всё ещё тот же идиот, что раньше, готовый бежать к тебе по первому щелчку пальцев. Я больше не мальчик, Джим. С тех пор как ты ушёл, многое изменилось, и теперь я не могу просто бегать за тобой с влюбленным глазами, пока ты живёшь своей жизнью, иногда радуя меня редкими встречами. - Но я не хочу, чтобы всё было как раньше. - не смотря на то, что этот глубокий тон внушал Освальду доверие, верить ему совершенно не хотелось. Не в силах пережить этот избыток эмоции, Кобблпот прикрыл лицо ладонью, тяжело вздыхая. - Я не знаю что ещё тебе сказать, чтобы ты понял, насколько нелепо звучит твоё предложение. - вновь подняв глаза на Джима, он с серьезным видом посмотрел на это полное надежды лицо, с отчаянием понимая, что этот человек действительно не собирался так просто сдаваться перед неприступной стеной его напускного равнодушия. - Тебе тяжело мне поверить, я знаю, - и снова Гордон своей проницательностью невольно задевал такое хрупкое душевное равновесие Освальда, которому было гораздо легче продолжать верить в то, что Джим до сих пор был так же глух к чувствам других людей, как и раньше, чем в то, что тот действительно мог хоть немного измениться. - Но прошу, дай мне хотя бы один шанс доказать, что я заслуживаю твоего доверия. - То есть, ты даже готов согласиться на мои условия? - Кобблпот придирчиво поднял бровь, раздумывая над тем, какой же ответ ему в итоге следует дать. - Только учти, что никаких вольностей я тебе не дам. Те времена уже прошли. - Я на всё согласен. - без промедления ответил Гордон, ловя каждое слово со счастливым неверием. - Хорошо, тогда вот моё первое условие: никаких интрижек. Мне нужны серьезные отношения, и я больше не буду терпеть все твои загулы. - над этим Освальду не пришлось думать слишком долго, поскольку это и так крутилось у него на языке. - Второе: я приму твою дочь, только если ты примешь мою. Потому что из серьезных отношений вытекает настоящая семья, и если ты не готов к такой ответственности, можешь просто уйти прямо сейчас. - Я готов ко всему, только если ты сам примешь меня по-настоящему. - Справедливо. Могу сказать и тебе то же самое. Огонёк в зелёных глазах заставил Гордона приблизиться к манящему лицу, облокотившись о низкий белоснежный столик. К его радости, Освальд не отстранился, но и не не стал спешить с тем, чтоб потянуться к нему в ответ. - Но хотя бы поцеловать тебя сейчас можно? - столь простой вопрос действительно впечатлил Кобблпота, поскольку до этого Джеймс Гордон никогда не осмеливался проявлять своё влечение к нему так открыто. - Посмотрим. - не смотря на уклончивый ответ, Освальд всё таки не стал сопротивляться, когда его губы накрыли мягким касанием не настойчивого, но очень чувственного поцелуя.