Там

В лужах-зеркалах перьями отражаются облака. Мальчику с дегтем в волосах нравится разбрызгивать солнце в серой воде по холодному асфальту. Он в калошах не по ноге счастливо строит плотины на пути талого снега. Фригг держит его руку, а подол ее платья уже мокрый, и сделать ничего нельзя. Фригг долго стоит у подъезда, он – позади, подставляет лицо трепещущим весенним солнечным лучам. Смеется – тепло, и забегает за Фригг и темнотой в уже закрывающуюся дверь. Солнце золотит пшеницу его волос, но туман в трещинах деревянных стен могильника убирает улыбку с его лица, наполовину белого, наполовину – повернутого к единственному окну. Фригг убирает занавески и долго-долго тихо-тихо что-то ему говорит. Локи мнется в дверях, его бахилы синие и шуршат. Тор оборачивается на посторонний звук, находит где-то там в одеяле руку Фригг и судорожно сжимает. Фригг успокаивающе перебирает пшеницу его волос. Локи долго-долго молчит. Санитар приходит вместе с метелью. У Фригг его забирают или хотят забрать, но он упрямится и не дается, и тогда Фригг идет вместе с ним. Локи остаётся с могильником один на один. Локи проводит рукой по шероховатым стенам. Шесть палочек и один росчерк, и так до обозримой бесконечности – то есть, до самого потолка. Локи холодно. Локи ежится и несмело садится на одеяло – ни Тору, ни Фригг оно не принадлежит – белое, совсем недавно постиранное и высушенное на улице, все еще пахнет лавандой и пустотой. Локи обнимает грязные колени и закрывает глаза, слушая, как ползут секунды. Где-то далеко кто-то на громко скрипящих стенах визжащими пальцами чертит еще одну палочку из семи – сегодня, кажется, вторник, -- и Локи вцепляется в острые локти до вмятин и уже затопляет Нифльхеймский пейзаж весенним соленым половодьем, но Фригг возвращается. Соленые слезы у нее на руках дремлют, тяжело всхлипывая и сопя. Фригг укрывает Тора одеялом. Фригг говорит, все заживет, и пусть боль уходит. Локи долго-долго смотрит на закрытые серыми бинтами бывшие голубыми глаза. Локи поднимается на цыпочки и задергивает занавески. Локи приходит снова. Фригг разговаривает с директором в кабинете. Локи не нравится наблюдать за рыбками. Рыбки плавают в нарисованной воде с картонными замками и глотают черную воду аквариума, пропуская ее сквозь себя. Тор выздоровел. Фригг была права, Фригг всегда бывает права, только одного глаза у брата все равно нет, а другой – уже совсем не бирюзовый. Локи страшно смотреть. Локи боится, что Тор выцветет следом за взглядом. Локи еще нет семи, и они прощаются в дверях. Локи говорит, они с Фригг будут его навещать. Тор еще не умеет смотреть в пустоту, чтобы никто не видел, и поэтому Локи хочет вернуть синеву его глазу – последнему. Тор что-то мычит в ответ. Фригг целует его на прощание в выгоревшие в могильнике волосы. Они уходят, и Локи больше не шлепает по лужам. Локи оборачивается через плечо. Локи холодно – снова, потому что бирюза впивается, выжигая ледяные узоры в позвоночнике. Ребра холодные, и Локи рвется вернуться, но Фригг упрямо тянет его за рукав. Они приходят по вторникам. По вторникам утром Фригг долго-долго стоит перед зеркалом в прихожей и мантрами повторяет слова. Они отражаются рассеянным светом в зеркале. Локи жмурится. Локи напяливает куртку и выбегает на улицу. Лягушонок Кермит квакает водой в его ботинках. Фригг говорит, что все хорошо. Фригг говорит, Один скоро-скоро вернется, и они уедут отсюда далеко-далеко. Фригг гипнотизирует, и под ее золотой рукой всякие соленые слезы обращаются дымом. Только, когда она уходит, море возвращается в свои берега. – А ты в это веришь? – Локи болтает ногами в бадье с черной водой и ошметками яблоневых цветов Они сидят на заборе и пялят в трехэтажную желтую вышину. - Во что? – Тор жмурится солнцу – Да. Все будет хорошо. Локи фыркает. Тор спрыгивает с подгнивших деревяшек. Тор месит ладонями грязь и компост. Тор остается на траве, кажется, у Тора там в линии жизни песочные замки и белая земля в глазах. Тор оборачивается и снова выцарапывает шрамами узоры на зеленой чужой радужке. - Почему она не остается? Почему она уходит? Почему я остаюсь? Почему без нее у меня нет моего солнца? Почему ты крадешь мое солнце, Локи? Почему, ведь оно только мое? Почему, ведь я хочу светиться солнцем, а ты крадешь его у меня? Он поднимается, и заходящие звезды алым заревом горят в его прозрачных слезах. - Запомни, Локи, без солнца тебе… Грохот, пустые консервные банки, колючая проволока, разбитые доски и прожженная зеленая радужка. Алые всполохи, и синяя кожа с пробитыми легкими. - Не прожить? Локи терпеть ненавидит инвалидное кресло, птичьи рясы и вышивку. Локи кашляет нитками и пускает кровь, распарывая кривые крестики к Имировой матери. Локи затыкает недоделанной работой дырку в матрасе, прислоняется головой к холодной исписанной окаменелостями растений стене и пялит в зеленый – из-за них же – потолок. Нашаривает сигареты на засаленной тумбочке и закуривает, вычерчивая рыжие кривые тлеющим огоньком. Натыкается взглядом на газовые занавески – тоже в крестиках –, отхаркивает дым, тушит сигарету о чье-то запястье. Чертит ровные дорожки колес на пыльном полу. Тор грохочет смехом еще из коридора. Черный ошейник заменяет ему глаза, а бурда из кофейника – разум. Локи, кажется, помнит, в этой зеленой бутылке Кролик добросовестно хранит отраву для подпольных обитателей. Но Тор камнем не становится. Его только развезло по стене, и, если бы не Сиф, тот бы растворился в стенах и семи полосках – шесть суббот и один росчерк воскресенья. Локи старательно объезжает вакханалию стороной. Сиф показывает ему кулак с зажатым в нем шприцом и качает мелированными волосами в такт дергающейся музыке. У Локи от такой только болит голова. Под куцым ясенем в безлунную ночь Локи разводит себе ориентир. Рыжий маяк, к которому тянутся звезды и светлячки. Языки пламени бегают по чувствительным к горечи - и потому не горящим - пальцам и приятно холодят воспаленную кожу. Локи закрывает глаза, слушая стрекот пламени и цикад в шуршании огней в комнатах тех, кто не спит. Где-то там на миг открывается окно, Локи, прищурившись, наблюдает, как иссиня-черная тень приближается, пьяно обходя мусорные баки скал, к его маяку. - Го-а-внюк. – патлатое чудовище со стойким запахом перегара приваливается к куцему стволу ясеня. Теребит черную полоску на шее; задыхаясь, еще умудряется предъявлять претензии. Локи жалеет, что развел маяк на таком видном месте, - Вот ты к-кто. За-о-чем? Локи терпеливо выжидает, пока насквозь пропитанный паленой бодягой мозг Тора соберет все буквы воедино. - Нах-хрена? Нах-хрена ты шлешь меня к Имиру? По-а-чему тво-й-е солнце свет-тит, а мой-ё – нет? - Почему только ты всегда – солнце? Локи молчит. Локи смотрит долго-долго на занимающийся рассвет. Локи закатывает глаза. - Потому что ты дубина. О каком к черту солнце речь? Один отдал свой глаз в обмен на Вселенское Знание. А ты свой, а ты свой – пропил! Потому что ты не солнце, а говнюк. Потому что ты – Бог Грома. Торовы линии жизни снова пачкает земля. Бирюза его глаз обращается на Локи, и хладноребрый теперь может выдержать его взгляд. Черная псовая лента теряется в высокой траве и светлячках. - Но где тогда солнце? Локи хмыкает. Локи кивает на плоскость эклиптики и Суль. - Там.