Правда, мы будем всегда?

Ещё мгновенье - и забудем мы О балаганах, лавочках, палатках И всех шатрах, где жило волшебство и кончилось... В. Незвал, "Пражские празднества" Придет время, когда ты решишь, что все кончено. Это и будет начало. Луис Ламур

Вместо пролога С.Т. Снейп — Н. Тонкс, 28 августа 1995 года Ваши невразумительные письмена (которые вы ошибочно назвали научной работой) и удивительное невежество во всём, что касается психологии, не оставляют мне выбора. Вам придётся распрощаться с надеждой стать почтенной домохозяйкой из пригорода (хотя в этом случае я наконец-то смог бы вздохнуть свободно) и все силы приложить к углубленному изучению тех аспектов психоанализа, которые вы так поверхностно упомянули в своей работе. К слову, профессор одного из Кембриджских колледжей Г. Слизнорт великодушно разрешил вам посещать его лекции. Приступать к занятиям следует через неделю. Надеюсь, ваша неорганизованность не станет этому препятствием. P.S. Не смейте до отъезда появляться на кафедре! Пока ещё что-нибудь не сломали! P.P. S. Ремонт книжного шкафа вы, разумеется, возместите в ближайшем будущем. Н. Тонкс — С.Т. Снейпу, того же дня Колледж? Вы — просто умничка, так хорошо всё придумали! Я уже готова сорваться с места. Целую в обе щёки! P.S. В вашем кабинете остались конспекты моего диплома. Чёрт с ними, да? У меня просто не хватит денег на новый шкаф. С.Т. Снейп — Н. Тонкс, 29 августа 1995 года Ваши писульки доставят к вам домой, вместе с билетом на поезд. Даже не думайте воспользоваться своей тарахтящей табуреткой: она наверняка сломается на полпути. В разговоре с профессором Слизнортом можете неограниченно спекулировать моим добрым именем, но учтите: ни слова неправды я про вас не скажу. P.S. Постарайтесь не упоминать меня всуе чаще раза в месяц, в идеале — забудьте о моём существовании. P.P. S. И прекратите наконец сквернословить, юная леди! Н. Тонкс — С.Т. Снейпу, телеграмма, 5 сентября 1995 года Выехала ласточкой тчк тоже буду вам скучать вскл вскл вскл

1

Н. Тонкс — С.Т. Снейпу «Милый старый ворчун! Вы наверняка умираете от любопытства, как же я устроилась на новом месте. Наводить справки обо мне вам не позволяет гордость. (Вероятно, именно здесь вы пометите моё письмо своими знаменитыми красными чернилами, приписав какую-нибудь гадость, да ещё пошевелите презрительной бровью. Видите, как хорошо я вас изучила? Может быть, заведёте привычку хмыкать в усы? И усы, и привычка будут вам к лицу). Возможно, Г.С. и обмолвился бы ненароком про мои успехи, если бы вы соизволили позвонить ему за все прошедшие годы. Скажите, вы со всеми так поступаете: с глаз долой, из памяти вон? В таком случае я тысячу раз права, что решилась написать вам. И, похоже, начинаю находить в этом своеобразное удовольствие: назвать ворчуном — вас? в глаза? — было бы немыслимо. А в письме я могу писать всё, что взбредёт в голову. Вы напутствовали меня ехать поездом. Но единственное, на что меня хватило, — это отправить в К. бандероль с книгами и тёплыми вещами. Путешествовать нужно налегке. Ласточка моя, нежная моя птичка (не смейте отзываться пренебрежительно о моей малютке) подверглась жесточайшему техосмотру. Папа был в восторге от моей авантюры, а мама находилась где-то между Францией и Италией, так что у неё мы, как водится, спросить забыли. (Кстати, я не смогла достать для мисс Амбридж билеты на мамин спектакль в Лондоне: как-никак самое начало театрального сезона. Вы, конечно, не передадите Долорес мои извинения, странно было бы даже думать, будто вы способны исполнить такую мою просьбу). Сборы в дорогу заняли у меня немного времени — гораздо меньше, чем я вам о них пишу. Благо для посещения лекций разрешается свободная форма одежды. Так что несчастные провинциалы вынуждены получать удовольствие от моей манеры одеваться: джинсы, ветровка, вязаный свитер под горло и столь презренные вами ботинки на подошве высотой с фундамент Вестминстерского аббатства. Места в общежитии мне, разумеется, не нашлось. Сентябрь здесь — самое беспросветное для поиска жилья время. Представляете, снять в К. комнату на учебный год стоит сейчас практически столько же, сколько средней паршивости яхта. Все местные земноводные сочли своим долгом неодобрительно квакнуть и пообещали являться ко мне долгими осенними ночами, если я так бездарно потрачу деньги. Так что, пришлось подыскивать себе миленькую квартирку в окрестностях К. Городок Или, знаете такой? Где-то пятнадцать миль на северо-восток от К. Полчаса лёта Ласточки. Впрочем, вы должны про Или знать. Здесь каждый год проводятся соревнования по гребле между Кембриджем и Оксфордом. Г.С. разоткровенничался (он вообще любит поболтать со студентами), что вы могли бы стать отличным гребцом, если бы не (цитирую) «та давняя история». О чем он мог говорить? Какие зловещие тайны скрывает ваша биография? Кстати, Г.С. помнит вас как «милого молодого человека, немного замкнутого, но очень талантливого». Неужели и это правда? Мне даже «молодым» вас тяжело представить, не говоря уже обо всём остальном. А под «замкнутостью», он, видимо, подразумевал вашу мизантропию и вечное недовольство миром. На самом деле мне просто нравится вас слегка дразнить. Издалека, чтобы не нарываться на суровую отповедь. Буду счастлива получить от вас весточку, С уважением, Всё ещё ваша студентка, Н. Тонкс».

***

Н. Тонкс — С.Т. Снейпу «Была в местном отделении банка. Оно втиснуто между магазинчиком «Всё для дома» и малюсенькой (не больше двух носовых платков) терраской кафе-булочной. В булочной продают изумительные реtits fours и воздушные багеты с хрустящей корочкой. Её хозяйка — моложавая француженка Розетта (Розмерта?) — долгое время жила в Париже, а потом вышла замуж за англичанина и перебралась сюда. В магазинчике «Всё для дома» можно купить вещи, имеющие к дому весьма приблизительное отношение: старую жестяную ванну 50-х годов или часы начала века, в которых должна жить самая настоящая кукушка, но, по словам хозяина, «она не выглядывает наружу много лет, потому что сильно разочаровалась в людях». Вам наверняка неинтересно читать о подобных мелочах. Однако меня они умиляют и приводят в совершеннейший восторг. Мне нравится болтать с Розеттой (Розмертой? Рози? — никак не могу запомнить точное имя) за чашкой капучино, щедро посыпанного корицей, или рыться в картонных коробках «всё за пять пенсов», выставленных у дверей магазина. Я уже успела обзавестись массой ненужных вещей: старым учебником по ботанике с надписью «собственность Принца-полукровки» (забавно думать, что по нему мог учиться какой-нибудь принц Чарльз), серебряной ложечкой с ручкой в виде кошки и медным дверным колокольчиком (за отсутствием подходящей двери пришлось подвесить его на оконную раму). Так что анонимный денежный перевод на моё имя (я возвращаюсь к своему посещению банка) оказался весьма кстати. Сначала я думала, что это леди Андромеда, не успев снять с себя остатки грима после нашумевшей премьеры, вспомнила о материнском долге и решила конвертировать его в банкноты. Но, во-первых, ей до сих пор неизвестен адрес, а во-вторых, анонимные поступки без помпы и трагифарса совсем не в духе моей драгоценной матушки (Она, скорее всего, приехала бы сама и, разразившись монологом Медеи или Федры, кинулась бы прижимать к груди блудную одичавшую дочь). А папа деньгами старается не разбрасываться: его автомастерская переживает сейчас не лучшие времена. Знаете, я где-то слышала, что добрых духов, вроде брауни или домашних эльфов, нельзя благодарить вслух. Они, дескать, стесняются и перестают помогать. Глупости всё это! Я бы с удовольствием чмокнула своего брауни в морщинистую старческую щёку, если бы только смогла до него дотянуться. Деньги мне и вправду были очень нужны: после оплаты квартиры и покупки ненужных вещей остались какие-то жалкие крохи. Но гораздо важнее — знать, что этот затейник-брауни вспоминает обо мне. Пусть даже таким прозаическим способом. Кстати, я устроилась на работу. И даже ваше доброе имя упоминать не пришлось. Местная библиотекарша выскочила замуж за богатого фермера (я теперь в курсе всех сплетен, да), и меня взяли на её место. Теперь мой день выглядит приблизительно так: встаю в шесть утра, чтобы к восьми добраться до колледжа, внимаю мудрым речам Г.С., получаю список литературы, прыгаю на Ласточку — и в одиннадцать с четвертью отпираю дверь библиотеки. Работа, прямо сказать, пыльная (некоторым книгам более ста лет), но большей частью я сижу и скучаю на выдаче. Архивом заведует какой-то человек в сером пиджаке. О нём мне ничего не известно, кроме прозаических инициалов и цветочной фамилии. Даже моя говорливая квартирная хозяйка мадам Кайе не смогла сразу вспомнить, о ком идёт речь. P.S. За неделю работы ни один книжный шкаф не пострадал. Мне есть, чем гордиться, правда? С уважением, Н. Тонкс»

***

Некоторые письма не стоят того, чтобы быть отправленными. Нимфадоре Тонкс это было доподлинно известно. Загадочный и угрюмый мистер С.Т. Снейп вовсе не походил на человека, которого можно отвлекать от насущных дел лёгкими девчачьими писульками. Но Нимфадора писала. Её бывший научный руководитель холодно интересовался успехами в колледже, распекал за гипотетическую неуспеваемость и держал себя так же отстранённо, как и всегда. Однако Нимфадора могла поклясться, что он испытывает к ней достаточно тёплые, почти дружеские чувства. Ведь как ещё можно было объяснить его странную заботу, слишком тщательно маскируемую под ироничными репликами? Такие отношения у них сложились не сразу. На втором курсе Мидлэссексого Университета Нетрадиционной Медицины Нимфадора разочаровалась в учебной программе и уже хотела распрощаться с высшим образованием, однако внезапно увлеклась новым предметом под названием «Общая психология». Если до этого Нимфадора слышала слово «психолог», то представляла себе кого-то наподобие автора серии популярных книг «Как оказывать влияние на людей» Г. Локхарта — высокого обаятельного блондина. Профессор психологии С.Т. Снейп оказался желчным брюнетом, лекции цедил сквозь зубы, на первом же занятии, согласно классификации Айзенка, поделил студентов на четыре типа: «холериков», «меланхоликов», «сангвиников» и «флегматиков», — и, хотя равно издевался над всеми, больше всех доставалось «холерикам». Письменные работы возвращались к хозяевам, вдоль и поперёк исчёрканные красными чернилами. Список учебной литературы объёмом стремился к бесконечности. Нимфадора на все лады честила нового преподавателя в курилке, на грани приличия хамила ему в лицо. На иронию он отвечал ещё более тонкой иронией, на вспыльчивость — отрезвляющей холодностью, и Нимфадора сама не заметила, как увлеклась: вначале им самим, а после — его предметом. Снейп не сразу выделил её из группы студентов, но когда работа мисс Тонкс заняла второе место на межуниверситетском конкурсе, бросил, словно снисходя с небесных высот: «Вы не так глупы, как мне казалось, пожалуй, имеет смысл за вас взяться». И — «взялся». Венцом всего была рекомендация для зачисления вольным слушателем в Кембриджский колледж. Влюблённости Нимфадоры Снейп не замечал (или делал вид, что не замечает), и однажды мисс Тонкс с удивлением заметила, что из её чувства исчезла трагическая нотка. Она завела несколько необременительных интрижек с ровесниками, прокатилась автостопом в Ниццу и Дрезден, потом купила подержанный байк Honda Dream CB750 Four, который назвала Ласточкой и упоённо чинила на пару с отцом. Так к моменту переезда в Кембридж её жизнь покоилась на трёх равновеликих китах: «Отец, Ласточка, Снейп». Матери в ней места не оставалось.

***

— Вы позволите? Нимфадора самым бесстыдным образом спала на рабочем месте — сидя, уронив голову на сложенные на столе руки. Утро выдалось не из лёгких. Ласточка чихала всю дорогу до колледжа, а потом и вовсе отказалась заводиться. Пришлось под моросящим дождём копаться в карбюраторе. До Или Нимфадора кое-как добралась, и даже на работу не опоздала, но зато вымоталась так, будто всю ночь грузила вагоны с углём. Она надеялась выпить кофе перед началом рабочего дня, но, как назло, библиотека в это утро пользовалась бешеной популярностью. Одному посетителю срочно понадобились подшивки «Ильского вестника» за прошлый год («Милочка, там где-то был отличный рецепт засолки угрей, но моя жена, старая перечница, растопила моей газетой камин. Что? Какой месяц? Кажись, июнь… Или декабрь… Поищи, будь добра»), другому — список литературы для поступления на вечерние курсы, третьему — книги по истории Кембриджшира… Кое-как разделавшись с потоком разнообразных просьб, Нимфадора присела за рабочий стол. «Я подремлю минуточку», — сказала она себе и мгновенно провалилась в сон. Ей снилось, будто она не готова к лекции по психологии, и профессор Снейп угрожающе нависает над ней, и язвительная тирада вот-вот сорвётся с его языка. — Вы позволите? У вас было открыто, и я… Чей-то мягкий голос настойчиво ворвался в сон. Нимфадора вскинулась, всем своим видом изображая «я-вовсе-не-сплю!». Канцелярский набор, повинуясь неловкому взмаху руки, соскользнул со стола. Нимфадора стремительно нагнулась, чтобы поднять раскатившиеся карандаши, и ударилась головой об угол столешницы. — Дьявол и преисподняя! — воскликнула она с чувством. — Простите меня, я не хотел, — обладатель невзрачного пиджака и цветочной фамилии бросился помогать. — Я не спала! То есть задремала на секундочку, но я… Мистер Цветик, не подумайте только, что я сплю на рабочем месте! — Мистер Цветик? — улыбка мгновенно преобразила его черты. — Да не суетитесь вы так, посетителей всё равно нет. Я вот тоже выполз из хранилища чая попить, на белый свет посмотреть. Знаете, там нет розеток! — Совсем? — всё так же невпопад ляпнула Нимфадора. — Ни одной, — он развёл руками. — Говорят, это в целях пожарной безопасности, но на самом деле я думаю, что это сделано специально, чтобы лишить работников архива возможности чаёвничать. Они выпрямились одновременно. — Дора, — проговорила Нимфадора, протягивая ладонь для рукопожатия. — Цветик, — он ещё продолжал улыбаться. — Lupinus из семейства Fabaceae. — Люпиновое масло является высокоэффективным природным антиоксидантом. Благодаря высокому содержанию полиненасыщенных жирных кислот, его рекомендуют употреблять людям, у которых есть заболевания сердечно-сосудистой системы, — Нимфадора хитро посмотрела на собеседника. — Разумеется, если нет индивидуальной непереносимости продукта. — Ого! Но я не настолько полезен. А всё из-за проклятого ударения, — он бережно пожал протянутую ладонь, — Ремус Люпин, к вашим услугам. Его пальцы оказались на удивление тёплыми. Остаток рабочего дня пролетел за ни к чему не обязывающей милой болтовнёй. Ремус (а Люпин настоял, чтобы Нимфадора называла его именно так) оказался приятным собеседником. И, что больше всего расположило к нему девушку, сходу назвал количество цилиндров в Ласточке, сумев поддержать последовавшую за этим дискуссию о преимуществе легкосплавных дисков перед спицованными. Через час Нимфадора была им полностью очарована. — У вас, наверное, был мотоцикл? — спросила она, по третьему разу заваривая чай. Он отчего-то смутился, помедлив с ответом: — Не у меня, у друга. — Я сказала что-то бестактное? — Отнюдь. Но это не тема для светской беседы. Скажите лучше, каким ветром вас занесло в Или? — Южным или юго-восточным, я не очень сильна в географии. Ласточка донесла меня на крыльях из самого-пресамого столичного Лондона. — Вы удивляете меня второй раз за достаточно короткий промежуток времени. И как там, в Лондоне? — Летом — туман и смог, зимой — смог и туман, — небрежно отмахнулась Нимфадора. Почему-то изумление Люпина было ей приятно. — Я учусь в Кембридже, слушаю лекции профессора Горация Слизнорта. — Милый старичок. Так вы — будущий психолог? — Хуже, — вздохнула Нимфадора. — Я, как бы это точнее выразиться, настоящий травовед. Выпускник университета нетрадиционной медицины по специальности «фигня всякая», около года практики в аптеке. Ни на что большее у меня не хватило баллов, а у отца — денег. А психологией я заинтересовалась в процессе обучения, — она поболтала ложечкой в остывшем стакане чая. — Мой куратор советовал мне побыстрее выходить замуж и переезжать в пригород. Вот я и прислушалась к его советам… почти. — Не расстраивайтесь, мой диплом тоже никому особо не нужен, даже мне. История религии, оксфордский теологический, страшно сказать,- развёл руками Люпин. — Впрочем, я вас заболтал. Вы только взгляните на часы. Рабочий день у нас закончился полтора часа назад. — Жаль, — вздохнула Нимфадора. — Я только вошла во вкус беседы. И как удачно, ни одного посетителя за вечер! — Или — маленький городок, до вечернего чая люди успевают сделать все дела, чтобы потом лишний раз не выходить из дома, — Люпин поднялся. — Вас проводить? — Это я должна была спросить: вас подвезти? — беззаботно рассмеялась Нимфадора. — Мы же теперь коллеги. Но, к сожалению, по такой погоде Ласточка совсем раскапризничалась, и, боюсь, не довезёт меня до дома. — Давайте загоним её в подсобку. Иногда полезно гулять пешком. А утром вызовете механика. Вы далеко живёте? — На центральной площади. Рядом с собором. Нимфадора с тоской посмотрела в окно. Дождь, похоже, усилился. «Хорошо, что хоть завтра суббота, и не нужно ехать на занятия, — подумала она. — Если так пойдёт дальше, придётся добираться до Кембриджа на автобусе, и тратить на дорогу полтора часа вместо получаса». — Я вынужден оставить вас ненадолго. Поставлю архив на сигнализацию, чтобы какой-нибудь воришка, задумавший украсть пригоршню драгоценной библиотечной пыли, остался ни с чем, — голос Люпина донёсся уже от двери. «Всё правильно, — накатившая хандра не думала успокаиваться, — он вовсе не должен о тебе заботиться. Вы просто поговорили. Ну, хоть посуду за собой он мог вымыть!» Нимфадора отнесла чашки в уборную, ополоснула их под тонкой струйкой водопроводной воды, которая пахла ржавчиной и болотной тиной. «Это Или, илистый Или, в Лондоне хотя бы в кино можно было сходить». Вернувшись в читальный зал, Нимфадора оставила чашки прямо на столе, сняла со спинки стула всё ещё влажный дождевик, с содроганием накинула на плечи. Люпин ждал её на крыльце. Осеннее пальто, ещё более потёртое, чем пиджак, было распахнуто, несмотря на промозглый ветер. Нижняя пуговица — причина этого легкомыслия — была не просто утеряна, а самым жестоким образом вырвана с «мясом». Зато над головой Люпин держал чёрный зонт, при этом улыбаясь так, будто находился не в отвратительном английском октябре, а в каком-нибудь солнечном итальянском мае. — Я взял на себя смелость сопроводить Ласточку в сарайчик для дров. Он запирается на большой амбарный замок и обладает непротекающей крышей. Могу я предложить вам вторую половину зонта? — Только в аренду, — настроение у Нимфадоры мгновенно улучшилось. — Шоколадка вас устроит в качестве оплаты? — Нет, тогда бы мне пришлось уступить вам весь зонт целиком, а я не люблю мокнуть. Полшоколадки, чтобы всё было честно. Нимфадора нырнула под зонт. — Вы всегда такой любезный? — Исключительно по пятницам. Хотя я, вообще-то, — мрачный и, как говорите вы, психологи, интровертный тип. — Меланхолик? — Невротик. Нимфадора хмыкнула. — Я не шучу. Просто вы так очаровательно поймали общий тон беседы, — Люпин споткнулся на полуслове. — Я, вероятно, кажусь вам странным? — Пустяки. Каждый человек по-своему болен, так говорят психологи. А травоведы бросаются всех лечить. — И только несчастные историки ломают потом голову над поступками больных национального масштаба. — Вы знаете, — Нимфадоре говорилось так легко, будто она писала письмо, а не общалась с живым человеком, — у меня есть одна глупая мечта. Я её даже пыталась оформить в виде курсовой, только получилось не очень. Вот если бы душевные болезни можно было лечить не таблетками и не гомеопатией с иглоукалыванием, а магией. Смешно, да? Слова, пассы, заклинания. — Слова… Насколько я знаю, психологи лечат словом — вербальным воплощением мысли. Слова значат гораздо больше, чем мы можем себе представить, порой одного-единственного, правильно подобранного слова, хватает для того, чтобы удержать человека от непоправимого поступка. — Но психологи эти слова запутали, придумали новые понятия, сочинили тесты. Всё для того, чтобы заставить человека раскрыться. Вам не кажется, что было бы проще и быстрее воздействовать на личность не сложными словами, вроде «акцентуация» или «психотип», а образами? — Нимфадора так разволновалась, что не заметила, как выскочила из-под зонта. — Простыми понятиями, такими как «солнце», «небо», «дождь»? — Вы говорите… — начал Люпин. — Глупые вещи, я знаю. Нельзя обесценивать научные труды нескольких поколений учёных. Это всё равно, что вернуться в каменный век, к наскальным рисункам, забыв о полотнах великих художников. Вот и мой куратор говорит, что… — Глупости говорит ваш куратор, — Люпин с силой схлопнул зонт. — Некоторые «научные» труды так и просятся, чтобы их обесценили. Вы, надеюсь, не являетесь поклонницей фрейдизма? — Фрейд был великим психологом, — осторожно начала Нимфадора. — Великим человеконенавистником он был. А ваша теория имеет право на жизнь, как и все остальные. Впрочем, я уже довёл вас до площади. Вы ведь у мадам Меримас квартиру снимаете? — Нет, у мадам Кайе. — Кайе Меримас, она единственная, кто сдаёт здесь жильё. Нимфадора рассмеялась: — А я думала, почему у неё такая фамилия странная: мадам Тетрадь. — Вы знаете, я почему-то не удивлён, вы и меня вначале мистером Цветиком назвали. Смотрите, дождь кончился. В разрывах тёмно-синих туч проглядывали крупные октябрьские звёзды. — Красиво, — восхищённо проговорила Нимфадора. — В Лондоне таких не бывает. — Потому что там светло от городской иллюминации — почти как днём. Чем гуще на земле мгла, тем ярче светят звёзды. В Или стоило приехать хотя бы ради того, чтобы это понять. Разрешите откланяться. Полшоколадки оставьте до понедельника, если, конечно, сможете удержаться. — Я похожа на лакомку? — Вы похожи на печального человека, а печальные люди склонны заедать сладостями тоску по несбыточному. Люпин отошёл на несколько шагов, раскрывая зонт. — Дождь же кончился, — удивилась Нимфадора. — Если я промокну под звёздным светом, то сегодня ночью буду плохо спать. До встречи! Он медленным шагом перешёл на другую сторону улицы и, обернувшись, помахал девушке рукой. А Нимфадора всё стояла на тротуаре. То ли обдумывала их необычный диалог, то ли хотела пропитаться звёздным светом и заболеть бессонницей. Уже открывая ключами входную дверь своей квартиры, она вспомнила, что сегодня впервые забыла написать письмо.

2

Н. Тонкс — С.Т. Снейпу «В Или не происходит ничего странного или страшного. И радости, и горести здесь повседневны, и есть во всём этом какая-то необъяснимая прелесть, недоступная жителям больших городов. Я снимаю квартирку в доме Кайе Меримас (для того, чтобы правильно написать её фамилию, мне пришлось долго изучать табличку на входной двери). Это довольно большой двухэтажный дом, построенный в очаровательном деревенском стиле старой доброй викторианской Англии. Пейзанском, как сказала бы моя драгоценная маменька. Он находится на главной площади Или. На первом этаже живёт мадам, второй — полностью переделан под удобства квартирантов, даже отдельная наружная лестница есть. Правда, ей всё равно никто не пользуется, кроме меня. Я делю гостиную с Луной, молчаливой художницей, которая может сутками не выходить из своей комнаты. Мадам Кайе говорит, что её бросил молодой человек. Но Луна выглядит скорее до смерти уставшей, чем опечаленной. Ласточка моя совсем расхворалась. Добираюсь до К. рейсовым автобусом, а это минус два часа вольной жизни. Хорошо, что в Или сейчас пришла яркая осень, на удивление солнечная для хмурой английской земли. Всплеск золотых красок на лазурной палитре неба, серая лента Западной реки (так называют здесь реку Грейт-уз), несущая на плечах наш маленький городок. В Грейт-Уз, кстати, водятся угри. Их блестящие пахнущие тиной тела сплетаются в причудливые клубки на прилавках местных торговцев рыбой. Рынок работает здесь только по четвергам и субботам, и теперь в перечень моих субботних обязанностей входит покупка этих самых угрей. Мадам Кайе обжаривает их в глубокой чугунной сковороде, вместе с пригоршней душистых трав из своего огорода. Получается волшебно. Не поверите, пишу вам, и рот наполняется слюной. Жаль, что сегодня всего лишь вторник. Г.С. на лекциях изъясняется научной чепухой или рассказывает нам истории из своей юности. По большей части одни и те же. Вы со своим презрительным отношением к студентам хотя бы не забывали о предмете. Но у меня родилась одна дивная идея, над которой мне хочется работать и работать. Как только она оформится в концепцию, я вас обязательно с ней ознакомлю».

***

Шёл уже восьмой час вечера, а Нимфадора не торопилась возвращаться домой. Сразу после обеда небо затянуло плотными тучами, и сейчас дождь не просто накрапывал, а лил сплошной пеленой. «Как из ведра», — пошутил промокший насквозь Люпин, врываясь в читальный зал с пакетом пончиков наперевес. «Как из бочки, или как из цистерны, — вздохнула Нимфадора. — Не бывает таких бездонных вёдер». Но ей постепенно начинали нравиться такие спокойные рабочие вечера, когда со стола убирались все мало–мальски важные бумаги, и электрический чайник тихонько мурчал какую-то уютную чайниковскую песенку. — Вы любите сказки, Дора? — Исключительно по вторникам, — Нимфадора пожала плечами. — На самом деле я как-то не задумывалась над этим. — Вам не читали сказок родители? Ну, хотя бы бабушки-тётушки, или какая-нибудь приходящая няня? — Нет. Вот только не нужно смотреть на меня с таким сочувствием. Другой жизни я не знала, и теперь поздно что-то менять. Родители развелись, когда мне было года три или чуть больше, и маму я помню только по театральным афишам и редким набегам в наш с папой дом. Все школьные подружки жутко мне завидовали, что у меня такая знаменитая мама. Сначала не верили, конечно, потом — бегали за мной толпами, просили лишний билетик для родни. Она очень талантливая, моя мама, и красивая. Даже сейчас, в сорок с небольшим лет, когда все Джульетты и Офелии уже сыграны, и остались роли Медеи и Федры, — Нимфадора бросила в чашки по пакетику с чаем. — Если что, я не говорила вам её возраст. Ей тридцать — всегда тридцать, пока живы компании по производству чудодейственных кремов, пока пластические хирурги, вооружившись скальпелями и шприцами с ботоксом, стоят на страже вечной молодости и красоты. Люпин прикрыл веки, загадочно улыбаясь: — Вы так говорите, Дора, что ваша речь похожа на сказку. Продолжайте, прошу вас. — А продолжать нечего. Бабушка, мамина мама, происходит из какого-то древнего аристократического рода. Она умерла, не простив маму сразу за две вещи: брак с папой и театр. Нет, сначала, театр, а потом уже брак. Есть ещё две тётушки, мамины сёстры. Младшая замужем за каким-то французским аристократом, у него тоже родословная, как у породистой собаки, и замок на берегу Луары. А самая старшая — непонятно где. В последний раз мама получала от неё весточку из Румынии, что ли. — Вы общаетесь с матерью? — Созваниваемся изредка, когда она приезжает в Англию. Во время моей учёбы несколько раз обедали в «Ритце». Мама представила меня как свою младшую сестру, — Нимфадора усмехнулась. — Скорее всего, тот банкир ей поверил: она и в самом деле отлично выглядит. — И сказок не было? — Дались вам эти сказки, — Нимфадора впилась зубами в пончик, пробормотала с набитым ртом, — Лучше пейте чай, пока не остыл. — Я ведь не из праздного любопытства интересуюсь. Про Эрика Бёрна вы, ведь наверняка слышали? — Факультативно. Мой куратор сказал «почитать на досуге, для того, чтобы иметь общее представление», — она явно передразнивала кого-то напыщенного и важного. — И вы прочитали? — Несколько статей на тему трансакционного анализа. Но мало что поняла. У меня как раз началась преддипломная практика в аптеке, плюс несколько хвостов летней сессии, которые нужно было пересдать. Я пропустила что-то важное? — Скорее, любопытное. У Бёрна есть теория сценариев человеческой жизни. Мол, ребёнок ещё в детстве подсознательно программирует свою будущую жизнь — на основе сказок или каких-то родительских фраз. — Скажи мне любимую сказку, и я скажу, кто ты? — усмехнулась Нимфадора. — По сути, да. Помните наш разговор при первой встрече? Вы хотели найти способ воздействовать на людей простыми словами. А что может быть проще сказки? Архетип на архетипе. Добро побеждает зло. — И если жизненный сценарий взят из сказки, то ничего не мешает вырасти и эту сказку заново переписать? — Умница, — Люпин отпил из чашки. — Тогда, — коварно прищурилась Нимфадора, — скажите мне, какая любимая сказка была у вас? Повисшую паузу взрезал телефонный звонок. Нимфадора от неожиданности подпрыгнула на стуле, расплескав чай: — Библиотека Или слушает! — вытирая липкую ладонь о джинсы, звонко проговорила она в трубку. Высокий резкий голос, пробиваясь сквозь неизбежные помехи, показался Люпину смутно знакомым. Нимфадоре он был знаком наверняка. Её лицо вспыхнуло такой внезапной, неподдельной радостью, что Люпин устыдился быть невольным свидетелем разговора. Он достал из кармана пальто портсигар, и тихонько вышел за дверь. Вслед ему неслись восторженные реплики Нимфадоры. Дождь и не думал прекращаться. Люпин закурил, пряча в сложенных лодочкой ладонях пламя одноразовой зажигалки. Было неизвестно, как долго продлится телефонный разговор. Поэтому, он потоптался на крыльце ещё какое-то время, пока совсем не продрог. Потом тихонько вернулся назад. Нимфадора с покрасневшими глазами яростно протирала стол. — Зря вы выходили, — сказала она. — Курили бы прямо здесь, до утра всё равно выветрится. Дайте мне сигарету. — Уверены? — Абсолютно. Если ещё и вы будете меня распекать, я точно кого-нибудь покусаю. — Держите. Только они крепкие. — Плевать! — Как знаете, — Люпин щёлкнул зажигалкой. — Не думал, что разговор с отцом вас так расстроит. Впрочем, если не хотите, можете не говорить. — К чёрту! — Нимфадора прикурила вполне профессионально, сказала, с тоской глядя на сигарету: — Думала, окончательно бросила год назад. Ага, бросишь с ним, как же, — и сразу же, без перехода: — Это мой куратор звонил, ругал как нашкодившую девчонку. Пропала я, видите ли, отчёты ему не шлю. Тьфу! Раз в сто лет номер набрал, только чтобы гадостей наговорить. — Не понимаю, — опешил Люпин. — Я действительно хочу вам помочь, но не понимаю совершенно. Нимфадора стряхнула пепел в чашку. — И не поймёте. Он сам себя понимает два раза в год по большим праздникам. Едкий, злонравный старикашка. Вашего, кстати, возраста. — Ну, я не такой уж старик, — распрямил плечи Люпин. — Как говорил один персонаж из сказки, я умный, красивый, в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил. Нимфадора от неожиданности хихикнула и поперхнулась дымом. — Жалко, никто не знает, в каком именно возрасте бывает этот ваш расцвет сил. Возможно, в самом что ни на есть преклонном. — О, вы всё-таки читали эту сказку, — совершенно по-детски обрадовался он. — Слушала радиопостановку, когда возилась в гараже с Ласточкой, — она затушила сигарету и вздохнула: — Уволить бы меня к чертям за нарушение противопожарной безопасности в библиотеке. — Мы сейчас всё выбросим, вымоем и выветрим, — заверил Люпин. — А я никому не скажу… — он понизил голос, — если юная леди будет достаточно щедра… И перестанет, наконец, сквернословить. — Юная леди скормила вам весь запас шоколада, который у неё был. Целых полплитки — за ползонтика, помните? — Ну, тогда я ещё не брался её шантажировать. — И что же вы хотите за своё молчание? — Давайте так, — неожиданно решился Люпин. — Вы составите мне компанию в походе на осеннюю ярмарку, а я всё забуду: и про чертыхание, и про курение в святая святых. Нимфадора расхохоталась. — Тогда вам придётся поискать к выходным запасной шлем. Не думаете же вы, что такой асоциальный элемент, как я, явится на сельскую ярмарку пешком?

3

Последняя суббота октября выдалась на редкость солнечной. Накануне Нимфадора легла далеко за полночь, даже поставила будильник, опасаясь проспать, но поднялась задолго до звонка. Ополоснула лицо под небольшим старинным умывальником в углу комнаты, почистила зубы. В доме мадам Кайе водились современные душевые — по две на этаж, но оснащать ими комнаты для жильцов она отказалась: «Уйдёт старинный дух». Этот факт снижал стоимость жилья примерно на треть, но мадам была непреклонна. И если в самом начале Нимфадору соблазнила именно дешевизна, то сейчас она всё больше сожалела об отсутствии комфорта. Соседка Нимфадоры Луна спала в их общей гостиной. Свою спальню она полностью превратила в мастерскую и теперь ютилась на диванчике, рядом с неизменным мольбертом. Маленькая, лёгкая как птичка, с той невыносимой прозрачностью кожи, которая бывает только у героинь викторианских романов и у чахоточных больных, Луна нравилась Нимфадоре. Она заваривала для бледной соседки травяные чаи, укрепляющие иммунитет, наглухо проконопатила и заклеила старинные оконные рамы — чтобы избежать сквозняков, и чувствовала себя почти счастливой от того, что может о ком-то заботиться. Луна говорила мало, услуги принимала с благодарной улыбкой на бескровных губах и большую часть суток пропадала за мольбертом. «Это всё meilė, моя девочка, — качала головой мадам Кайе, вечерами вручая Нимфадоре пакет свежих булочек для Луны. — Только она так может высушить душу человека. Выпить её до дна». «Любовь? — нажав кнопку электрического чайника, Нимфадора внимательно изучала лицо спящей соседки. — Скорее уж болезнь. Не могу представить, чтобы разлука с кем-то заставила меня так страдать». Чайник, закипев, отключился. Луна открыла глаза. — Доброе утро, Дора. — Опять всю ночь дышала растворителем? Тебе нужно больше отдыхать, — проворчала Нимфадора, заваривая чай. При общении с Луной она всё чаще замечала у себя недовольно-назидательные интонации мистера С.Т. Снейпа и уже перестала удивляться этому. Луна понюхала протянутую чашку и улыбнулась: — Какой волшебный аромат. Иногда я думаю, что ты мой ангел-хранитель, Дора. Я уже забыла, как жила без тебя. — Плохо жила, судя по всему, — Нимфадора намазала на ломоть белого хлеба толстый слой сливочного масла и джема. — Превратила себя в призрак. Никогда не замечала в себе человеколюбия, поэтому откармливать тебя взялась исключительно из страха перед привидениями. — Я и так перед всеми в долгу. Мадам Кайе скоро выселит меня отсюда. Картины почти не продаются. Придётся возвращаться домой. Луна впервые заговорила о чём-то личном. Нимфадора даже застыла на месте, боясь спугнуть. Одно из правил психологии гласило, что пациент должен сам пойти на контакт и выговориться. Луна рассмеялась — тонко, словно звякнули серебряные колокольчики. — Расслабься, Дора. Никаких страшных тайн я тебе не поведаю. Да, у меня есть другой дом — с родителями и кучей младших сестёр. Они такие же живые, как ты. Но от их живости мне хочется лезть на стенку. Вот я и сбежала — чтобы, выражаясь языком романов «в поте лица зарабатывать свой хлеб». Только получается плохо. Нимфадора хмыкнула: — Ты лучше ешь давай. А хочешь, поехали со мной и мистером Цветиком на ярмарку? Ради такого дела он, думаю, уступит тебе местечко у меня за спиной. — Я боюсь мотоциклов, — покачала головой Луна. — К тому же не хочу мешать вам веселиться. Третий — всегда лишний, а уж на свидании — особенно. — Я? Мы? — Нимфадора расхохоталась. — Мистеру Цветику глубоко за тридцать. Или даже все пятьдесят. Я не встречаюсь со стариками. Нам просто интересно общаться на разные темы. — Тем более. Если хочешь, позови его как-нибудь в гости. А у меня сегодня много работы. — Надеюсь, ты окончательно себя не загонишь. Я скажу мадам Кайе, чтобы покормила тебя обедом. Она будет только рада. Ой, уже почти восемь! — Нимфадора одним глотком допила горячий чай. — Я побегу, ладно? Быстро натянув джинсы и свитер, Нимфадора на ходу накинула куртку и замотала шею шарфом. Скатываясь по внешней лестнице вниз, к дровяному сараю, в котором у мадам Кайе нашлось место для Ласточки, Нимфадора заглянула в окно своей гостиной. Тарелка с недоеденным бутербродом стояла на спинке дивана, а Луны нигде не было. «Наверное, заперлась у себя в спальне, — недовольно подумала Нимфадора. — Надо бы поговорить с Ремусом, чем ей можно помочь… Ой!» Увлечённая мыслями, она не заметила, как налетела на Люпина. — Вы уже здесь! Его привычное пальто уступило место такой же потёртой кожаной куртке. Под одной мышкой он сжимал мотоциклетный шлем, под другой — какой-то свёрток. Однако сейчас всё оказалось на земле. — Прекрасные девы налетают на скромных путников подобно стаду бешеных верблюдов, — проговорил Люпин, осторожно высвобождая Нимфадору из своих объятий. — И путникам приходится выбрасывать свой нехитрый скарб, дабы подхватить их. — Вы неподражаемы, Ремус! Вместо того, чтобы выругаться, как того требует ситуация, вы продолжаете изъясняться даже более витиевато, чем раньше, — Нимфадора подняла свёрток и протянула ему. — Как вы здесь оказались? — Мадам Меримас — моя старинная знакомая, но даже она возражала бы, пожелай я ранним утром проникнуть в её пансион. Поэтому я решил дожидаться вас на заднем дворе. Кстати, это вам. — Что здесь? — Нимфадора попыталась наощупь определить содержание свёртка. — Книга. Прочтёте потом. — Какой-нибудь «Этикет для юной библиотекарши» или «Пособие для начинающего психолога»? — Почти. Нимфадора положила свёрток в холщовый рюкзак. — Спасибо. Мне никто не дарил таких полезных вещей. — Издеваетесь? — Благодарю. Просто от смущения не нахожу нужных слов. Вы готовы к полёту на Ласточке? — Готов, — Люпин помахал шлемом. — Одно возражение. Поведу я. — Думаете, я доверю вам свою Ласточку? Свою Хонду-Мечту? — Уверен. Девушка на пассажирском сиденье вызовет меньше насмешек, чем мужчина. — Вам так важно, что о вас подумают люди? — Вы позволите мне прокатиться? — вопросом на вопрос ответил он. Нимфадора с сомнением отдала Люпину ключи. — Пробуйте! Ласточка завелась, казалось, от одного его лёгкого движения. Он сделал пробный круг по площади и достаточно лихо затормозил прямо перед ней. — Карета подана! — Не ожидала от вас подобной прыти, — прокричала Нимфадора, заглушая шум двигателя. — Сам от себя не ожидал. Но управление мотоциклом нисколько не изменилось за последние десять лет. — Ваше прошлое полно тайн. — Оно полно паутины и пыли и незачем его ворошить. Садитесь. Нимфадора надела на голову шлем и запрыгнула позади Люпина. От его куртки пахло вишнёвым табаком, средством от моли, машинным маслом и ещё чем-то, неуловимо приятным, травянисто-цветочным. Она прижалась к его спине — легко, чтобы не смутить слишком интимным жестом, вдохнула незнакомую смесь запахов и резко опустила визор. Ласточка взлетела.

4

Сириус делает пробный круг по площади и лихо тормозит перед Лили. — Карета подана! Лили хохочет, отпуская руку Нюниуса. — Уж не думаете ли вы, — сквозь зубы цедит тот, — что моя дама сядет на мотоцикл к первому встречному? — Твоя дама, кембриджский заморыш? — Джеймс заводит мотор. Его Харлей ревёт, обдавая меня горстью мелких камешков из-под колёс. Мотоцикл Сириуса не настолько крут, ему не хватает мощности, как бы его хозяин ни пытался это изменить. А Джеймс никогда не заморачивался копанием в моторе: родители высылали ему достаточно денег, чтобы покупать всё новое и лучшее. Я вижу, как восторженно вспыхивают зелёные глаза Лили, и как бледнеет Нюниус, когда Джеймс, показывая чудеса ловкости, красуется перед ними, вскидывая мотоцикл на дыбы, словно молодого горячего жеребца. — К первому встречному — вряд ли, — кажется, будто он не трогался с места, только чёрный завиток волос прилип к вспотевшему лбу над тонкой оправой дорогих очков. — Но ведь я уже второй. Сириус хохочет, но я вижу, что он уязвлён. Лили вскидывает на Нюниуса умоляющий взгляд: — Ну, пожалуйста, Северус! — Пожалуйста, папа Сева! Отпусти дочурку с нами! — противным голоском подхватывает Сириус. — Мы не обидим, не сопрём, покатаем — и вернём. Джеймс не сводит с них насмешливый взгляд близоруких глаз. Я делаю робкую попытку остановить друзей, но разве может кто-нибудь остановить пламя? И дело совсем не в Лили, мало ли в провинциальных городках симпатичных рыжеволосых официанток, мечтающих стать актрисами? Дело — в хмельном кураже, будоражащем кровь, бьющем в голову. Юность — благодатное время, благословенное время, когда мы ведём себя подобно богам на рассвете мира. Юные, насмешливые, непокорные боги — что им до недовольства смертных? Лили легко вскакивает на мотоцикл позади Джеймса. Рука Нюниуса, протянутая, чтобы её удержать, повисает в воздухе. — Лунатик, ты можешь остаться! — небрежно бросает мне Сириус. — Тебе всё равно не по вкусу такие забавы. — Не срывайся на Лунатике, Бродяга, когда-нибудь повезёт и тебе, подхватишь ещё цыпочку в седло! — Как минимум двух, Сохатый! Одну — сзади, вторую — спереди! — подхватывает Сириус, который не умеет долго дуться на Джеймса. Моторы ревут. Волосы Лили взметаются языками пламени. Нюниус медленно опускает протянутую руку. Отчего-то мне становится жаль его. Я ведь даже не помню его фамилии. Только имя — и дурацкую кличку, придуманную моими друзьями. — Они спокойные ребята, несмотря на внешнюю браваду, — говорю тихо. — У них и в мыслях нет обидеть вашу спутницу. — Передай дружкам, что если хоть волос упадёт с головы Лили, я… — он задыхается от ярости. — Я знаю место, куда они могли поехать, хотите, отвезу вас… На его бледных скулах вспыхивают лихорадочные пятна. — Ты ещё смеешь издеваться надо мной, подонок! — Вы не на меня злитесь, мистер, — я изо всех сил стараюсь быть спокойным. — Не мне вам и отвечать. — Трус! Я надеваю шлем. Моя старенькая Хонда заводится не так лихо, как мотоциклы друзей, но всё же заводится. В спину мне летят проклятия.

5

Ласточка промчалась по Серебряной улице, разогналась на улице Святой Мэри, пролетела Хай-стрит. — Держитесь крепче! — прокричал Люпин, круто сворачивая в сторону Линн-роуд. Он затормозил так резко, что Ласточка слегка припала на переднее колесо. — Приехали! — О-бал-деть! — Из головы Нимфадоры, кажется, вылетели все остальные слова. — Всё было настолько плохо? — рассмеялся Люпин. — Наоборот. Всё было превосходно. — Я думал, что девушку, приехавшую на мотоцикле из самого Лондона, уже ничем нельзя удивить. — Разве что только ярмаркой на кладбище, — Нимфадора с интересом огляделась по сторонам. — Кладбище — в другом конце парка. На нём уже давно никого не хоронят. А местной мэрии нужны деньги. — Думают заманить сюда побольше туристов? — Разумеется, сегодня же канун Дня всех святых. И в самом деле, первый же встреченный на ярмарке человек оскалился дружелюбной вампирской улыбкой. Нимфадора, ожидавшая увидеть очередную вариацию сельского рынка, была приятно удивлена. Яркие палатки трепетали на октябрьском ветру. В ветвях деревьев покачивались бумажные фонарики в виде маленьких тыковок. Миловидные ведьмочки бойко торговали с лотков сахарными пальцами, желейными глазными яблоками и клубничной пастилой в форме человеческих внутренностей. Люпин оставил Ласточку возле палатки с горячими бутербродами и заплатил продавцу — бесполой с виду мумии, обмотанной кровавыми бинтами, — чтобы тот присматривал за ней. — В этих пятнах крови угадывается кетчуп, — шепнул Люпин Нимфадоре. — Зато как удобно: испачкал руки — вытер о костюм, а все думают, что так и надо. — Нужно заметить, мы с вами слегка выбиваемся из общего стиля. — Говорите о себе. У меня даже гольфы полосатые. Так что я вполне сойду за отбившуюся от компании ведьмочку. И Нимфадора быстро закатала до колен джинсы. — Ну как? — Увы, вам не хватает шляпы. И летающего пылесоса вместо мотоцикла, — Люпин окинул её оценивающим взглядом. — Не занудствуйте. Человеку, который полчаса назад мчался по улицам с какой-то абсолютно головокружительной скоростью, это не идёт… Ой, каруселька! Нимфадора резко рванула в сторону. Люпин еле за ней успевал. Однако замеченная девушкой карусель не работала, и мрачный вид карусельщика не позволял надеяться на лучшее. — Не расстраивайтесь. Хотите я куплю вам сахарной ваты? — Хочу! И ещё хочу вон на те качели, где раскачиваются вдвоём. С детства их обожаю. — Помилуйте, — Люпин приложил руку к сердцу. — Я их до жути боюсь. Меня укачивает за полминуты, а потом ещё полдня мутит. Лучше вдобавок к вате я куплю вам мороженое и … эээ… — он близоруко вгляделся в ассортимент ближайшей палатки. — Мозгов? — Это орехи в карамельной глазури, — отчего-то обиделась продавщица. Нимфадора расхохоталась. И чтобы окончательно не расстраивать девушку за прилавком, купила у неё небольшой пакет хэллоуинских сладостей. — Вы точно собираетесь это есть? — с опаской поинтересовался Люпин. — А то! Вы только взгляните, какие милые могильные черви! Какие вкусные косточки! Какие свежие мозги! — плотоядно оскалилась Нимфадора, с видом глотателя шпаг засовывая в рот желейного червяка. — Ну не знаю, по мне так плитка шоколада — самая честная сладость. От неё всегда знаешь, чего ожидать, ведь состав большими буквами написан на обёртке. И никаких неожиданных начинок, как в конфетах. — Хотите глазик? Нимфадора достала из пакета нечто, по внешнему виду напоминающее глазное яблоко в натуральную величину. Слегка расплывшийся от тепла её ладони мармеладный зрачок пристально уставился на Люпина. — Смелее! Поколебавшись, Люпин протянул руку и кончиками пальцев ухватил глаз. — Ты знал лучшие времена, друг, — патетически промолвил он. — Ты верой и правдой служил своему хозяину, в свете настольной лампы читая бессмертные творения классиков прошлого. Ты любовался восходами и закатами, ты смотрел вслед красивым девушкам и с надеждой вглядывался в будущее. Но злая судьба подстерегла тебя. И теперь ты являешься презренным лакомством на потеху жадной до зрелищ толпы. Люпин помедлил, словно собираясь с духом, а потом целиком засунул конфету в рот. — Ну, как? — смеясь, поинтересовалась Нимфадора. — Пока мерзко… Но погодите… какая восхитительная вишнёвая начинка… какая приятная неожиданность… — жуя, он одновременно жестами показывал переход от крайней степени отвращения до полнейшего восторга. — Вот видите. По внешности никогда не угадаешь, какие сокровища таятся внутри. — А ещё есть? — Есть, но не дам. Хватит с вас стрессов, — Нимфадора спрятала пакет в карман куртки. — Ой! Смотрите, — внезапно воскликнула она, — вон Гораций Слизнорт, мой преподаватель! Что он тут делает? — Вообще-то живёт, — Люпин мгновенно посерьёзнел. — У него небольшой особняк на окраине Или. И квартира в Кембридже. — Откуда вы знаете? — Тсс. Он идёт сюда. Маленький мистер Слизнорт вблизи походил на лысеющего пожилого пингвина или усатого хоббита. — Здравствуй, милочка! — добродушно кивнул он Нимфадоре. — Здравствуйте! — Вы, кажется, моя студентка, рекомендованная мне этим угрюмым мальчиком… как бишь его? — Неважно, — Нимфадора тихонько хихикнула, настолько определение «угрюмого мальчика» не подходило профессору Снейпу. — А вы, юноша… ваше лицо мне знакомо… Вы тоже мой студент? Люпин поклонился: — Настолько давний, что вам не следует утруждаться. — Ах, нет же… У меня прекрасная память на лица… Кажется, мы встречались в Кембридже. — В Оксфорде, сэр. Я там какое-то время преподавал. А сейчас решил полностью посвятить себя науке. — Похвально-похвально, — Слизнорт кивнул, тут же потеряв к Люпину всякий интерес. — Милочка, — обратился он к Нимфадоре. — Завтра у меня в особняке состоится собрание клуба Слизней. — Кого? — Слизней. Это элитарная дискуссионная группа Кембриджского университета. Надеюсь, вскоре она станет не менее популярна, чем оксфордские «Инклинги». — Разумеется, профессор, — вполголоса прокомментировал Люпин. — Ведь фамилия Слизнорт звучит куда благозвучнее какого-нибудь там Льюиса или Толкина. — Мисс Тонкс, будьте непременно, — Слизнорт словно не заметил подначки. — Начало в четыре вечера. Ровно в пять нам подадут настоящие английские бисквиты и чай. Разрешите откланяться. И он, грузно покачиваясь на коротких ножках, растворился в толпе. — «Слизни», подумать только! Я слышала о чём-то подобном в колледже, но восприняла это как не слишком удачный анекдот. — Вы пойдёте? — спросил Люпин. — Жалко время терять… Странно, почему он воспылал ко мне такими дружескими чувствами? — Мисс Тонкс, мне кажется, я знаю причину, по которой вас пригласили в клуб, — Люпин развёл руками. — Некая миссис Тонкс вам случайно не родственница? — Вы хотите сказать… — Именно. Если решите пойти на собрание, то запаситесь парочкой пригласительных на спектакли леди Андромеды. — Глупость это всё, — Нимфадора встряхнула розовой чёлкой. — Глупость и гадость. — Я испортил вам день. Простите. — Пустяки. Кстати, давно хотела спросить: а как вас занесло в Или? — Очень просто, — Люпин пожал плечами. — Закончил Оксфорд, немного помотался по свету. Попробовал преподавать теологию — не сложилось. А потом умерла дальняя родственница и оставила мне в наследство домишко с садом. Я приехал сюда, чтобы оформить документы на продажу, и остался. — На всю жизнь? Люпин улыбнулся своей мягкой грустной улыбкой: — На последние восемь лет. — Но это же почти вечность! — Для меня жизнь здесь — скорее награда, чем наказание. Вы же видели Ильскую библиотеку? Такого количества старых фолиантов не найдётся и в Королевской библиотеке Лондона… — На мгновение он запнулся. — Куда теперь вас отвести? — Я устала. И хочу кофе. А то, что называется эти гордым словом здесь, на ярмарке, внушает мне гораздо больший ужас, чем все эти искусственные челюсти и парики. — Всё настолько плохо? — Кажется, я объелась сладостями. Всё мне кажется слишком ярким, нарочитым и пошлым… Отвезёте меня домой? Люпин растерянно развёл руками. — Я хотел предложить другой вариант. Мой дом недалеко отсюда, и, если вы позволите, я с огромным удовольствием пройдусь пешком. На вторую такую поездку меня попросту не хватит. Вы доберётесь сами? — Разумеется. — И не обидитесь на меня? — Ни капельки. К тому же дома я наконец-то смогу распаковать ваш подарок, — Нимфадора похлопала по рюкзаку. — Ваш энтузиазм меня немного пугает. Боюсь, вы будете разочарованы подарком... как, впрочем, и всем остальным. Этой ярмаркой, к примеру. Но мне действительно пора. Неожиданно для себя Нимфадора порывисто поцеловала Люпина в щёку: — Удачи! Увидимся в понедельник. И, несмотря на усталость, рассмеялась его растерянности: — Спасибо за чудесную прогулку! Люпин неловко поклонился и поспешил смешаться с толпой.

6

Н. Тонкс — С.Т. Снейпу «Вы обвиняете меня во множестве смертных грехов. Сегодня к ним добавился ещё один — чревоугодие. Местная ярмарка просто чудесна: такое количество сладостей за один раз я поедала только в детстве под Рождество. В Лондоне наверняка тоже бывают ярмарки. Я уверена, они даже лучше этой. Но мне не с чем сравнивать: мама считала подобные мероприятия слишком «простецкими», а папа был больше занят моторами, чем мной. Нет, я не упрекаю его: он просто очень сильно скучал по маме. Однако и не оправдываю… Вот видите, я совершенно запуталась. А всё дело в огромном количестве поглощённых (проглоченных?) мной углеводов… Вспоминается один наш разговор. Мне тогда было лет двенадцать, не больше. Я попросила папу назвать десять фактов о маме… Впрочем, вряд ли это будет вам интересно… Учёба идёт просто великолепно. Г.С. пытается заманить меня в кембриджский дискуссионный клуб с дурацким названием. И ненавязчиво, не больше раза в день, намекает мне, в каком он восторге от искусства и от спектаклей моей маменьки в частности. Если леди Андромеда вспомнит о моём существовании, я обязательно замолвлю словечко за этого милого старичка. Сегодня мне хочется быть краткой… связано ли это с отсутствием новостей, достойных вашего критического взгляда, или просто — с монотонной размеренностью моей теперешней жизни, я не знаю. Вы так часто распекали меня за малейший проступок, что, вероятно, это пошло мне во благо. Возможно ли, что за короткий промежуток времени я перестала лениться, научилась ответственности и разумному планированию своего бюджета? И вам теперь не за что меня упрекнуть? Иначе как ещё объяснить тот занятный факт, что вы не находите в своём, разумеется, плотном рабочем графике времени на короткий телефонный звонок? А во мне, кроме приобретения прочих достоинств, проснулась совесть, и велит не надоедать вам по пустякам. С уважением, Н. Т.» *** — Вы меня избегаете? Нимфадора с самым независимым видом курила возле библиотеки. После того странного прощания на осенней ярмарке чаепития с Люпиным внезапно прекратились. Он выглядел потерянным и больным, не заходил поболтать, дольше положенного задерживался в архиве, а на работе появлялся раньше. Если же они случайно встречались в коридоре, Люпин вежливо кивал и спешил исчезнуть, отговариваясь занятостью. Нимфадора честно выдержала неделю, но сейчас решила выяснить причину этой непонятной холодности. Она не спеша рассортировала читательские формуляры, потом нарочито медленно привела в порядок читальный зал, перемыла до блеска чайные чашки. Но Люпин всё не появлялся. Нимфадора решила ждать его на улице, чтобы точно не упустить, продрогла, разозлилась на себя за глупую блажь, успокоилась, опять разозлилась, попинала ногой камешки на гравийной дорожке. Но когда увидела на крыльце знакомый силуэт, прикурила заранее заготовленную сигарету, притворившись, что только что закончила работу и собралась домой. — Вы меня избегаете? — Язык как всегда оказался быстрее головы. И вся напускная независимость исчезла, уступив место детской обиде. — Вы ещё здесь? — удивился Люпин, и Нимфадора поморщилась, настолько ненатуральным вышло это удивление. — Как видите. Не только у вас возникают ужасно неотложные дела на работе. И мне пришлось задержаться. Но не беспокойтесь, я уже ухожу. Для важного разговора Нимфадора успела переодеться в самую яркую из всех своих ветровок. Пронзительно-пёстрый полосатый оранжево-зелёный свитер и жёлтые вельветовые брюки, купленные в кембриджском секонде, сегодня вызывали ужас у всех ильских домохозяек, вздумавших поискать в библиотеке схемы для вышивки или обсудить местные сплетни. Но яркие краски не придавали уверенности. Нимфадора чувствовала себя ужасно глупо. И оттого прошедшая было злость вернулась, вспыхнув с новой силой. — Постойте! Люпин догнал девушку и пошёл рядом, приноравливаясь к её раздражённому шагу. — Я хочу объяснить. Дело не в том, что я вас избегаю… хотя да, я избегаю… но потому, что вы слишком… настоящая для меня. И могут пойти… я уверен, что уже пошли… разного рода… сплетни. Рядом с вами я веду себя неосторожно, могут подумать, что я…что между нами есть какие-то отношения… Нимфадора резко остановилась. — То есть, вы хотите сказать, что могут подумать, будто мы… — Да. Понимаете, я слишком стар для вас… я мог быть вашим… — Отцом? — Нимфадора не удержалась от шпильки. — Глупости! Не настолько — я! — молода! — Не перебивайте, прошу вас. Я мог быть вашим куратором — тем самым, что звонит вам с суровыми отповедями. А люди достаточно злы, чтобы поставить нам это в вину… — Милый мой, хороший вы мой мистер Цветик, — Нимфадора схватила его за руки. — Так дело только в том, что подумают люди? Уверяю вас, мне плевать на них! А если вы боитесь, что я влюблюсь в вас и буду преследовать своей неземной страстью, то вы ошибаетесь. Вы — умный, хороший, совсем-совсем не старый, весёлый собеседник. Я обожаю вас именно за это. Но… я уже влюблялась несколько раз… и могу вас заверить, что к вам испытываю совершенно другие чувства. Вы рады? Ну, скажите же мне, что вы рады, и покончим с этим глупым объяснением. — Я выгляжу идиотом, возомнившим себе невесть что… — простонал Люпин. — Нет, — Нимфадора радостно затормошила его. — Идиоткой выгляжу я. Я стояла час на крыльце библиотеки, мёрзла — и всё для того, чтобы сказать вам, что уже ухожу. Представляете? Я подарок ваш прочитала от корки до корки! «Волшебные сказки Англии и Ирландии» — шутка ли! Честно говоря, я вначале злилась на вас немного, думала, вы меня за ребёнка считаете… и в книжке ожидала увидеть поучительные истории о жадных мельниках и хитрых крестьянах. Но потом… Меня распирало от желания с вами поговорить… Мне так не хватало наших разговоров… мы даже можем теперь гулять вместе… А если всё это, — она очертила неопределённый жест вокруг себя, — вас пугает, то я куплю себе серое-серое неприметное пальто — такое же, как ваше, чтобы сливаться с местными пейзажами. — Хватит, вы из меня душу вытрясете! Пожалейте пуговицы, их у меня не так много осталось, — Люпин не выдержал и улыбнулся. — Кстати, — хитро прищурилась Нимфадора, отпуская его. — Уж не женаты ли вы на какой-нибудь прелестной, но ужасно ревнивой профессорше? Иначе как объяснить вашу боязнь людских пересудов? — Увы, я холост… безнадёжно, я бы даже сказал — закоснело — холост, — развёл руками он. — Поэтому сразу же, как я переехал в Или, местные кумушки заочно просватали за меня чуть ли не дюжину прелестных булочниц, бакалейщиц, цветочниц… С профессоршами, правда, здесь немного напряжённо, их ареал обитания распространяется только на университетские городки. — О, так вы завидный жених. — Не сказал бы. По счастью, я не очень богат. А это в глазах потенциальных невест перевешивает все прочие мнимые достоинства. — Ну и дуры! Если я увижу симпатичную незамужнюю девушку, обязательно вас с ней познакомлю. Вы только пообещайте писать мне после свадьбы длинные письма… Встречаться-то нам ваша жена наверняка не разрешит… — она грустно вздохнула. — Как вы быстро всё обернули. Глядя на вас, я не могу перестать улыбаться. Вы такая смешная. — Быть смешной не страшно… — Нимфадора чем-то пошуршала в кармане.- Хотите конфету? Последняя осталась: я за сегодня целый пакет сгрызла, не заметила. — Мне кажется, что это начало прекрасной дружбы. — Люпин торжественно принял леденец. Нимфадора чувствовала, как дрожит в груди невидимая струна узнавания. Так часто бывало с нею во время беседы с людьми. Стоило человеку упомянуть что-то, близкое и родное: фильм, книгу, исполнителя… просто упомянуть — и она уже считала собеседника единомышленником, наделяя его всеми привлекательными для неё чертами. Люпин и без этого был ей симпатичен. А после косвенной цитаты любимого фильма Нимфадора еле удержалась, чтобы не задушить его в объятиях. — Это же «Касабланка»! — воскликнула она восторженно. И чихнула.