Правда, мы будем всегда?

7

— У меня нет убеждений… я склоняюсь туда, куда дуют ветра, а сильные ветра дуют в сторону… Я стараюсь копировать манеру Джеймса. Но судя по тому, что Лили заливается смехом, у меня это плохо получается. — Ремми, ты помогать пришёл или философствовать? — говорит она. — Что ещё за глупости ты говоришь? — Это фильм, очень старый и очень чёрно-белый, — осторожно начинаю я. — У меня внутри всё вздрагивает, когда я смотрю… — На стаканах остаются белые разводы, — перебивает меня Лили. — Из-за них мне достанется на орехи от хозяина. Честное слово, Рем, у Северуса гораздо лучше выходит мыть посуду. Мы одни. Кафе уже полчаса как закрыто. Лили закончила протирать столы и теперь водружает на них стулья, чтобы вымыть пол. Я мою стаканы. Вернее — размазываю по ним губкой мыло и смотрю на Лили. Рыжие волосы она собрала в высокий хвост, из-под клетчатого передника торчит какое-то совсем легкомысленное шёлковое платьице — слишком тонкое для английского лета. — Прости, ты кажется что-то говорил про фильм? — Лили с покаянной гримаской легонько касается моей мокрой руки. — Я хочу сегодня закончить пораньше. Джеймс позвал меня на прогулку. — А к-к-как же твои вечерние курсы? — начинаю я, заикаясь. И уже ненавижу себя за это. — Скажусь больной, — пожимает плечами Лили. — В конце концов, мой агент в Лондоне говорит, что у большинства актрис не было высшего образования. Я хочу напомнить ей, что этот самый «агент» — всего лишь горе-фотограф, который (Лили сама жаловалась!) мечтает лишь о том, чтобы снять её обнажённой. Что настоящие актрисы хотя бы заканчивали среднюю школу. И уж точно не сразу становились актрисами. Но — молчу. Потому что знаю, как сложно бывает устоять перед обаянием моего друга. И потому, что не хочу становиться у него на пути. А ещё потому, что не уверен, смогу ли я когда-нибудь вызвать у девушки романтические чувства. Лили по крайней мере добра ко мне. И мне весело с ней. Пусть мы наедине говорим большей частью о Джеймсе, о его характере и предпочтениях в музыке. Или — в девушках. Над дверью звякает связка бубенцов. — Кто… там? — оборачивается Лили. Но её голос предательски вздрагивает, и не-моё имя, уже почти было сорвавшееся с её губ, повисает в воздухе. «Джеймс?» — хотела спросить Лили. — Я опоздал, — отвечает Нюниус. — Папаша опять нажрался и… — осёкшись, он обжигает меня взглядом. — Хотя, я вижу, у тебя тут и без меня нашлись помощники. — Не дуйся, Северус, — Лили легко целует его в щёку. — Рем такой милый. Мне кажется, вы могли бы подружиться. Вы оба такие… умные. Я беру со стойки чистое полотенце и медленно вытираю руки: — Пожалуй, мне пора. Простите, если помешал. — Нет, ну что вы, — голос Нюниуса (вот же прилипла дурацкая кличка!) полон сарказма. — Вы очень даже помогли. Может, вы сами всё тут закончите, пока я провожу Лили до дома? За окнами кафе знакомо взрыкивает Харлей. Лили торопливо распускает по плечам волосы и, путаясь в завязках передника, что-то тихо и виновато объясняет Нюниусу. На его бледных щеках загораются некрасивые алые пятна. Лили бросает передник на ближайший стол: — Прости! Она хватает сумочку, быстро проводит по губам прозрачной персиковой помадой и выскакивает на улицу. Не оглянувшись. Нюниус в ярости. Пожалуй, Джеймс не прав, называя его слизняком, и соплёй, и ещё другими малоприятными словечками. И Сириус не прав, когда говорит, что у ухажёра Лили не хватит смелости, чтобы в открытую набить Джеймсу морду. В открытую — может, и не хватит. Но я вижу, как сжимаются и разжимаются его кулаки, как мучительно каменеет искажённое злостью лицо, и на месте своих друзей я бы поостерёгся доводить Нюниуса. Обстановку кафе прорезают трассирующие лучи фар. — Лу-на-тик, вы-хо-ди! — скандируют голоса. Питер тоже с ними. Всё понятно: увидели мою Хонду, прислонённую к крыльцу, теперь не отстанут. Я не трус. Я прохожу мимо Нюниуса. В самом деле — не набросится же он на меня с кулаками? — Я презираю вас всех, — его глухой голос останавливает меня на пороге. — Вам слишком легко даётся то, что по скудости ума вы не можете оценить. Но вы так же легко всё и потеряете. Он не прав. Я уже готов сказать ему об этом. Чёрт возьми, да что он знает о той цене, которую мне приходится платить? Разве я могу потерять то, что никогда не было — моим? Но Сириус, заметив меня сквозь стеклянную витрину, нажимает на гудок. И Питер, замешкавшись, подхватывает. И куражится Джеймс, а из-за его спины машет мне ладошкой раскрасневшаяся Лили. И там, на улице, ветреный август, а до осени так далеко. — Да пошёл ты! — внезапно бросаю я. — Только и можешь, что ныть. Вонючка Нюниус! И с силой закрываю за собой дверь. *** …я склоняюсь туда, куда дуют ветра. Мой ветер уже никуда не дует. Иногда мне кажется, будто я всё выдумал — и то давнее лето на последнем курсе, и пьянящий беспокойный август, и этот маленький городок, и девушку-официантку с волосами цвета пламени. И даже своих друзей. Их было трое. Трое — и я. Или даже так: двое плюс один, плюс один. В Оксфорде нас называли «неразлучной четвёркой», но на самом деле неразлучны были только Сириус и Джеймс. Как ни горько это осознавать, мы с Питером были им нужны лишь для того, чтобы ещё ярче сиять на нашем фоне. Но спустя годы я не могу их ни в чём упрекнуть. Потому что мне было тепло от этого сияния. Что сталось с ними? Что сталось с нами? Иногда, проснувшись за час до рассвета в своей холодной постели, я шёпотом повторяю их имена. И звук моего голоса замерзает морозными узорами на окне.

8

С.Т. Снейп — Н. Тонкс «Вы перестали появляться в университете. Вас нет на рабочем месте. Вы уехали автостопом в Африку? Надеюсь, что да. В таком случае мне не придётся краснеть за вас перед мистером Слизнортом. Он жаловался на ваше пренебрежение его занятиями. Понимаете, чем это может грозить вам?» Нимфадора, размахивая письмом, кружилась по комнате. — Я перестала появляться в университете… ла-ла-ла… Меня нет на рабочем месте… ла-ла-ла-ла… Я уехала автостопом в Африку-у-у, — пела она на мотив странного блюза. — С каких это пор тебе можно вставать с постели? — возмутилась Луна, ставя поднос на кровать. — У тебя ещё вчера была температура! — Не такая уж и высокая. Ближе к комнатной. К тому же мёд мистера Цветика прекрасно прогоняет любую болезнь. — Письмо от него? — осторожно поинтересовалась Луна. — О нет, — Нимфадора хихикнула. — Не от него. От моего научного руководителя. Видимо, мистеру Слизнорту уж очень неймётся заполучить меня в свой клуб, раз он решил пожаловаться на меня так далеко. — Не понимаю. — Долго объяснять, — Нимфадора, внезапно осознав, что голодна, с жадностью впилась зубами в ломоть хлеба с маслом и мёдом. — Я в него была немножко влюблена, — прочавкала она. — В мистера Слизнорта? — В мистера Снейпа. Он такой язвительный и желчный тип, что поневоле начинаешь придумывать какую-нибудь трагическую историю из его прошлого. И не одну. — Может, и в самом деле, — осторожно начала Луна. — Может, — Нимфадора запила кусок тоста чаем. — Но мистер Снейп мне душу не изливал, и ко всем моим нежным чувствам отнёсся с изрядной долей холодной иронии. Даже целую лекцию прочитал о том, как пациентки часто видят в психологе или учителе идеализированный образ своего отца и теряют голову. — А ты? — А я назло ему написала научную работу на эту тему. Чуть не завалила диплом. Днями сидела на практике в аптеке, взвешивала по бумажным пакетикам траву и разные порошки, чувствовала себя драгдилером. А ночью вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, — писала. Знала бы, что это выльется в попытку получить дополнительную специализацию — тысячу раз бы подумала прежде, чем взяться. С другой стороны, психолог зарабатывает намного больше аптекаря. Так что папа был мной доволен. Луна деликатно зазвенела заварником. — Нет, ты не думай, у меня с отцом замечательные отношения. Мистер Снейп ошибся, — Нимфадора опять вскочила с кровати и подбежала к окну, за которым снаружи на старую деревянную раму был прикреплён градусник. — Так я и думала. Лёгкий морозец — самое время для того, чтобы прогуляться. Пойду, проверю свою Ласточку. — А её нет, — растерянно сказала Луна. — Как? — Вот так. Твой мистер Цветик на следующий день после того, как ты заболела, забрал её в свой гараж. Сказал, что пусть пока побудет у него. — И ты разрешила? — Но что я могла сделать? У тебя три дня подряд был жар. И мистер Цветик каждый вечер приходил, чтобы справиться о твоём здоровье. — Каждый? Я думала, он только мёд принёс. — И мёд, и домашнее масло с рынка, и свежий хлеб, и термос куриного бульона, и поздние яблоки из своего сада, — Луна старательно загибала пальцы. — Целую корзинку всякой всячины притащил. А ещё сказал, что как только ты почувствуешь себя лучше, сразу же захочешь прокатиться на Ласточке. Но тебе пока нельзя. — Ах он, подлый интриган! — возмущённо воскликнула Нимфадора. — Вздумал обменять мою быструю Ласточку на какие-то там яблоки! Я ему устрою! — Он обещал зайти сегодня после работы, сама ему всё скажешь, — Луна подхватила поднос с остатками завтрака. — Скажу? О нет, я придумаю месть пострашнее, — Нимфадора помолчала немного и вдруг хитро улыбнулась: — Я ему напишу!

***

Безутешная Владелица Ласточки — Коварному Похитителю «Среди белого дня, не стыдясь ни людей, ни молвы, вы ворвались в мою скромную обитель и украли у меня то, что было наиболее дорого моему сердцу. О вероломный и злокозненный мистер! Не Цветиком отныне я буду звать вас, но Похитителем Мечты!» Раскаивающийся Злодей — Великодушной Владелице Ласточки «О Добрейшая из Великодушных! Лишь безмерная забота о вашем здравии сподвигла меня на поступок, вызвавший ваш справедливый гнев! Видит небо, как сильно я заботился о вашей легкокрылой Мечте. Пожалуй, будь у неё право голоса, она наверняка предпочла бы меня как наиболее рачительного хозяина. А вам за невозможностью дотянуться до локтей, пришлось бы грызть великолепные сочные плоды из моего сада, коими я (опять-таки!) столь любезно и безвозмездно угощал вас во время вашего телесного недуга. Но я не настолько коварен, каким вы меня представляете. Ваша Ласточка будет возвращена вам в ближайшие дни. С робкой надеждой на прощение, Злодей.» Всё ещё Оскорблённая Владелица Ласточки — Мелкому Воришке и Жадине «И вы осмеливаетесь говорить, что не желаете мне зла, хотя сами попрекаете меня яблочными огрызками? Стыдитесь, сударь. P.S. Банку из-под мёда я вам немедленно верну. Р.P. S. Нет, всё-таки попозже, там ещё на стенках чего-то осталось». Прощённый (?) Воришка — Неисправимой Лакомке «Осмелюсь предложить вам вдобавок к полупустой банке из-под мёда и прочим яблочным огрызкам коробочку изысканной ягодной пастилы, которая совершенно случайно завалялась у меня в кармане пальто. Позвольте приложить к ней также и мои глубочайшие извинения…» Нимфадора прыснула, зажимая рот рукой. — Я сдаюсь! — заявила она и, скомкав лист бумаги, исписанный двумя разными почерками, бросила его в камин. — Вот и хорошо, а то я уже начал бояться, что мы так просидим до завтрашнего утра, — с видимым облегчением произнёс Люпин. — Я, конечно, люблю бумажные письма, но не тогда, когда ими тыкают мне в нос вместо обычного приветствия. — Она хотела вас выгнать, — из-за мольберта подала голос Луна. — Не пустить на порог! — уточнила Нимфадора. — А всякую там невкусную пастилу могли бы и в почтовый ящик положить. Или в щёлку просунуть. Под дверь! — Вы шутите, а значит, вполне здоровы, — Люпин поднялся с дивана. — Прошу прощения, если помешал. Ласточку верну завтра утром. Если, конечно, вы пообещаете пользоваться автобусом до Кембриджа и обратно. Или хотя бы — заматываться шерстяным шарфом. — Куда вы? — растерянно воскликнула Нимфадора. И, чтобы скрыть прозвучавшее разочарование, поспешно добавила: — А пастила? — Как я и говорил, в кармане пальто, — Люпин смущённо улыбнулся. — Я положу её в почтовый ящик. — Останьтесь, — Луна поспешно встала, — я сейчас вскипячу чайник. — Не стоит. Я вам уже достаточно надоел. — Нет-нет, я всё-таки поставлю его на огонь, — Луна бочком протиснулась в дверь. — Вдруг вы передумаете. — Милая у вас соседка, — рассеянно сказал Люпин, рассматривая рисунок Луны. — И так талантливо пишет картины. Нимфадоре показалось, будто он слегка побледнел. — Она не хочет нам мешать, — пояснила она. — Представляете, Луна уверена, будто у нас романтические отношения? Скоро должны пойти слухи, как вы и боялись. — Я? Ах, да. Простите, мне опять что-то нездоровится. Я, пожалуй, пойду. — Знаете, а мне плевать на все на свете слухи, — вдруг решительно проговорила Нимфадора, — я приглашаю вас на кофе. Послезавтра. На площади Или есть замечательное кафе «Три метлы», знаете? Если хотите, заезжайте за мной на моей Ласточке где-нибудь после полудня. Часа в три вас устроит? — З-з-зачем вам это? — Люпин прикрыл ладонью глаза, словно защищаясь от света. — Болтать, общаться, есть пирожные. Говорить о сказках. Ведь вы так и не сказали мне свою любимую. К тому же вы так трогательно заботились обо мне, что я хочу вас отблагодарить, — Нимфадора помолчала. — Вы придёте?

***

— Он придёт, — говорила она Луне получасом позже. — Бедный мистер Цветик, я слишком на него давлю. Но он согласился ждать меня в кафе в воскресенье ровно в три часа дня. — Ты любишь его? — Я его обожаю, — рассмеялась Нимфадора. А вечером она долго сидела с тетрадью для конспектов, тщательно вырывая из неё листы. «Милый, старый ворчун!», «Была в местном отделении банка», «Вы обвиняете меня во множестве смертных грехов» — и многие другие, с нежностью написанные интимные дневниковые строчки безжалостно комкались ею и падали в догорающий камин. Некоторые письма не стоят того, чтобы быть отправленными. Всегда можно отделаться короткой сухой телеграммой, запиской на обратной стороне открытки или даже телефонным звонком. Нимфадора Тонкс как никто другой знала это. Но тем не менее она снова писала. И на этот раз собиралась отправить письмо.

***

Н. Тонкс — неизвестному получателю, ночь с пятницы на субботу, ноябрь «Вы не знаете настоящую меня и никогда не знали. Я всегда придумывала себе людей и никогда не говорила им об этом. В последнее время я занята тем, что придумываю — вас Как звучит ваш голос, когда вы остаётесь наедине с собой? Любите ли вы поджаренную до хруста корочку тостов? Пьёте ли вы молоко прямо из бутылки или наливаете его в кружку? Какие созвездия видны с крыши вашего дома? Но вы ведь стоите того, чтобы я рассказала вам об этом, не правда ли? С самого детства я усвоила: слова ничего не значат. Моя мама могла кричать, что жизнь кончена, ушла кровью и водою в песок, а через пять минут — жизнерадостно болтать по телефону с американской подружкой о модных платьях. Слова — это всего лишь пустое сотрясение воздуха, даже если их читают с листа бумаги, заверенной печатью нотариуса. Отец мой был скуп на слова. Свою любовь ко мне он выражал делом. Накачанным колесом Ласточки, например, или поджаренным к завтраку тостом. Даже сейчас, когда я несколько месяцев живу вдали от него, ни он, ни я не смогли заставить себя обменяться коротенькими письмами. Нет, я, конечно, позвонила ему — сразу, как добралась, однако в телефонной трубке шумели помехи и было сложно сказать что-нибудь, кроме «жива», «здорова» и «всё хорошо». Раз в две недели от кого-то на моё имя приходит небольшой денежный перевод. С забавной припиской «моей девочке» или просто — «Доре». Я говорю «от кого-то», хотя точно знаю, что кроме отца обо мне некому заботиться. Иногда я пыталась себе представить, что это не так. Но у меня не очень получалось. Так легко казаться кем-то, не являясь им на самом деле. Вы видели меня, вы думали: яркая, взбалмошная студентка. Весёлая, шумная. Уж у неё и в самом деле всё хорошо. Честное слово, иногда мне кажется, что с мужчиной проще переспать… (вымарано) Честное слово, иногда мне кажется, что за мужчину проще выйти замуж или уехать вслед за ним на край света, но чтобы никогда (вы слышите — никогда!) не говорить с ним о том, что для тебя действительно важно…» Нимфадора заснула в кровати — щекой на тетрадном развороте. И чему-то улыбалась во сне.

9

В Оксфорде осень. Новое расписание занятий, последний учебный год. Джеймс пропадает на тренировках по гребле — весной состоится последняя для него регата. Достаточно лёгкий для юноши, гибкий и маневренный, с хорошей реакцией, он последние четыре года занимает в основном составе почётный пост рулевого. Сириус ходит мрачный. Часто пропускает лекции, много пьёт, прячет под матрасом какие-то брошюрки. В его речи опять отчётливо прорезается этот ужасный ирландский акцент, казалось, совсем забытый за время учёбы в Англии. Иногда мне кажется, будто Сириус нарочно донимает им преподавателей и британских студентов, напрашиваясь — на что: на драку? на отчисление? Но промежуточные тесты он сдаёт с блеском, несмотря на то, что часто появляется на занятиях раздражённый и с больной похмельной головой. Я беспокоюсь за него. Я знаю, что младший брат Сириуса сейчас учится где-то в Дублине и принимает участие в студенческих беспорядках. После жуткого января 1972 года прошло совсем немного времени — недостаточно, чтобы забыть или простить. — Есть вести из дома? — осторожно спрашиваю я однажды у Сириуса. Но после совета заткнуться и засунуть свои вопросы в тощую британскую задницу, послушно замолкаю. В такие моменты Сириуса лучше не злить. Питер тоже ирландец — по отцу. Однако он старается не упоминать об этом. И для поступления в Оксфорд взял девичью фамилию матери. Иногда Сириус язвит над ним, называет «Джоном, родства не помнящим» — беззлобно, ведь всё-таки мы — друзья. Или уже нет? После лета, проведённого в доме моей тётки в Или, мы всё больше отдаляемся друг от друга. Даже на мотоциклах не гоняем, как раньше. Я с ностальгией вспоминаю субботние поездки в Лондон и шуточки Джеймса на тему, что для бешеной собаки шестьдесят миль — не крюк. Или ту историю с брюками, когда мы целый месяц после Рождества всей четвёркой наряжались в давно забытые «оксфордские мешки» и даже, кажется, снова ввели их в моду. Хотя подозреваю, что мы с Питером выглядели достаточно нелепо, но за компанию чего только не сделаешь. Про Лили я думаю гораздо чаще, чем хотелось бы. Она пишет Джеймсу длинные письма с очаровательными орфографическими ошибками и девичьим «ххх» в конце каждого листа. Джеймс не делает из этого секрета и, когда хочет подразнить Сириуса, зачитывает вслух отдельные отрывки — особенно в тех местах, где говорится о том, какой он (Джеймс) смелый, красивый и умный. Мне Лили написала только один раз: прислала открытку с фотографией леди Андромеды — знаменитой драматической актрисы. А на обороте черкнула несколько строчек о том, как мечтает быть на неё похожей. Возможно, я поторопился — разразился в ответ пространным письмом о божьей искре и драматическом даре, цитировал знаменитых драматургов и даже, кажется, приплёл ко всему Шекспира. Во всяком случае, Лили мне так и не ответила. На рождественские каникулы я собираюсь остаться в Оксфорде, чтобы как следует подготовиться к весенней сессии. Но Джеймс напрашивается в гости к моей тётушке в Или, и я не могу ему отказать, хотя чувствую себя препаршиво. Приступы появляются с печальной периодичностью: иногда достаточно перенервничать перед зачётом, и ноздри забивает вначале тонкий, а потом всё более удушливый, запах фиалок, кружится голова, и на какое-то время я теряю сознание. Мой лечащий врач осторожно намекает на пользу валиума и даже выписывает рецепт, но я пока держусь. В Или мы едем втроём: в последний момент Сириус передумал и решил к нам присоединиться. Грузя мотоциклы в багажное отделение поезда, мои друзья перебрасываются шуточками, пока я стою рядом на перроне и стараюсь глубоко и ровно дышать. — Что-то ты совсем зачах, Лунатик! — хлопает меня по плечу Сириус. — Отстань от него, Бродяга, — в голосе Джеймса звучит обычно не свойственная ему забота. — Совсем плохо, Рем? — Нормально, — отвечаю я, готовый за такие минуты дружеского участия простить Джеймсу все на свете обиды — в прошлом ли, в будущем. — Может, останешься? — Сириус смотрит на меня с беспокойством. Но я не знаю, боится ли он за меня, или за то, что я могу доставить им дополнительные хлопоты. — Мы можем и в гостинице поселиться. — Провинциальная гостиница под Рождество — странное и неуютное место. Вам обоим там вряд ли понравится, — улыбаюсь я. — Решено, едем. И, устроившись в тёплом вагоне, я тайком от друзей разжёвываю первую в жизни таблетку, радуясь, что предусмотрительно зашёл в аптеку. Рот наполняется вязкой горькой слюной. И даже холодная кола не в силах перебить этот привкус.

10

Нимфадора ждала Люпина в кафе целый час. Выпила три чашки кофе и прикончила целую тарелку с маленькими миндальными пирожными — но так и не дождалась. Мадам Розмерта каждый раз сочувственно кивала ей, проходя мимо столика. В конце концов Нимфадора не выдержала: расплатилась по счёту и выскочила на улицу. Холодный речной ветер бросил ей в лицо пригоршню колючих снежинок. Нимфадора шла домой пешком и ужасно на себя злилась. «Сама виновата, не надо было на него так давить, — думала она, нервно кусая губы. — Он — вежливый, тактичный, стеснительный, он не мог грубо мне отказать. Неужели я настолько глупа, чтобы не заметить, что совершенно ему безразлична?» Отчего-то от таких мыслей ей одновременно хотелось орать, покрасить волосы в ярко-фиолетовый цвет, потом остричься налысо, вставить в нос кольцо и действительно уехать автостопом в Африку. Дома Нимфадора с наслаждением изорвала книжку со сказками, отправив обрывки в тот же самый камин, в котором вчера горели дневниковые письма к мистеру С.Т. Снейпу. Но самое последнее письмо она ещё вчера утром отнесла на почту, и теперь ненавидела себя за это. «Я приду к нему и скажу: пошутила. Прихоть взбалмошной студентки, неудачная попытка флирта. Нет, я лучше сделаю вид, будто не знаю, о чём он говорит. Может быть, есть какая-нибудь другая Дора-дура, которая решила написать ему такую чушь. Нет, я приду к нему и… — тут взгляд Нимфадоры упал на коробочку с ягодной пастилой. — Да, я приду к нему — и швырну в лицо вот этой гнусной подачкой. Точно! В конце концов, нужно забрать у него Ласточку!» Метаясь по гостиной, Нимфадора в спешке переодевалась, красила губы ярко-алой помадой и едва не опрокинула мольберт Луны. Тонкая кашемировая шаль сползла с холста, оставив приоткрытой большую часть картины. С портрета на Нимфадору смотрел темноволосый юноша в синей оксфордской форме гребца, щуря близорукие зелёные глаза, — видимо, та самая таинственная «meilė» Луны. Нимфадора тяжело вздохнула и поправила шаль. Она старалась не лезть в дела соседки. Со своими бы разобраться.

***

На улице ещё больше похолодало, хотя сильный ветер вроде бы утих. Под протекторами тяжёлых ботинок хрупала замёрзшая грязь. Нимфадора радовалась и одновременно немного жалела, что не встретила в гостиной Луну, — та непременно попыталась бы её отговорить, успокоить, напоить чаем. И, возможно, ей бы это удалось. «Я просто заберу у него Ласточку, — утешала себя Нимфадора. — И, если удастся, незаметно пороюсь в ящике для писем, вдруг моё дурацкое послание уже дошло, но он не успел его прочитать?» Она знала, что Люпин живёт недалеко от старого кладбища, возле которого была осенняя ярмарка. И свернув на Линн-роад, пошла почти тем же путём, которым они неслись на Ласточке. Вдоль обочины дороги постепенно загорались первые фонари, проезжали, слепя фарами, редкие воскресные машины. Ворота парка оказались закрыты, в железных прутьях ограды запуталась жёлтая нитка мишуры. Наверное, осталась с праздника. Нимфадора подёргала калитку. Руки без перчаток мгновенно заледенели, и ей пришлось спрятать их в карманы. Однако на шум вышел недовольный кладбищенский сторож — тот самый старик, который когда-то интересовался рецептом засолки угрей. — Как найти дом мистера Люпина? — спросила Нимфадора. — Кого? — Мистера Люпина, мужчины средних лет. Он ещё работает в библиотеке, помните? Было видно, как сторож честно пытался вспомнить, морщил лоб, и, когда Нимфадора собралась уже попрощаться и уйти восвояси, воскликнул: — А! Вы имеете в виду Визжащую хижину, дом с привидениями? Так вам до конца улицы вдоль кладбища, на окраину посёлка. Мили три, не больше. Через кладбище ближе, но я вам не открою, поздно уже. Нимфадора поблагодарила и свернула в указанном направлении, мысленно удивляясь тому, как странно местные жители могут называть обычные почтовые адреса. С другой стороны, Люпину очень подходит жить в доме с привидениями. «Это добавляет ему романтизма», — ехидно прошептал внутренний голос, но Нимфадора слишком устала, чтобы злиться даже на саму себя. — Я просто справлюсь, как у него дела, — произнесла она вслух, обращаясь то ли к опавшей листве, то ли к кошке, мелькнувшей за оградой парка. — И скажу, что приехала на автобусе, чтобы забрать мотоцикл. А ещё посмотрю, как он будет стесняться и мучиться от того, что обманул меня. Заметив на табличках знакомое название улицы, Нимфадора перешла дорогу. Нужный дом действительно оказался в самом конце. На покосившемся от времени деревянном заборе висел почтовый ящик с криво нарисованным от руки номером. Нимфадора осторожно заглянула в щель и увидела там заветный конверт. Она машинально поискала по карманам что-нибудь острое, чтобы подцепить замок, но заметила, что дверца ящика чуть-чуть приоткрыта. Ей не нужно было вчитываться, чтобы понять, что письмо действительно от неё, — в строке получателя отчётливо красовался цветок люпина. — Боже мой, какая же я дура, — пробормотала себе под нос Нимфадора, пряча конверт во внутренний карман куртки. Она пристально всмотрелась в тёмный заросший сад, надеясь увидеть хоть одно освещённое окно. Но лишь корявые ветви яблонь колыхались под порывами вновь усилившегося ветра. Неожиданно Нимфадора почувствовала тревогу. — И где же вы шляетесь по ночам, мистер Цветик? Она решительно толкнула незапертую калитку. Под ногами зашуршала листва. «Неудивительно, что человек с оторванной пуговицей на пальто не подметает садовые дорожки», — попыталась утешить себя Нимфадора, но тревога только усилилась. Мрачная громада двухэтажного деревенского дома возвышалась в конце сада. В слабом свете уличных фонарей было видно, что окна мансарды грубо заколочены досками. Нимфадора поднялась на скрипучее крыльцо и постучала. — Эй, мистер Цветик, отзовитесь! — позвала она, чувствуя, как дрожит голос. На мгновение ей почудилось какое-то шевеление за дверью. — Эй! Неужели вы и в самом деле — привидение? Но разве привидения могут работать в архиве, кататься на мотоциклах и есть шоколад? Внезапно дверь распахнулась, и Нимфадора машинально зажмурилась от яркого луча электрического фонарика. — Кто здесь? — Это я, Дора. Дора Тонкс. Она открыла глаза и увидела Люпина, стоявшего на пороге. В каком-то старом, растянутом на рукавах свитере и в мятых брюках он выглядел ещё более потрёпанным, чем обычно. — Уходите, п-п-пожалуйста. Я не могу сейчас п-п-принимать гостей, — в его голосе слышались одновременно просьба и… страх? — Что у вас произошло? Вы больны? — спросила Нимфадора. — Почему у вас нет света? По телу Люпина прошла крупная дрожь. Свободной рукой он уцепился за дверной косяк, чтобы не упасть. — Наверное, п-п-пробки. — Хотите, я посмотрю? Я умею, честно. Нимфадора, задев Люпина плечом, решительно протиснулась в прихожую и зашарила по стене в поисках выключателя. — Где тут… да вот же! Смотрите, мистер Цветик, а свет есть! — она радостно обернулась к Люпину и тут же испуганно охнула, заметив сразу и посеревшее лицо, и крупную испарину на лбу. — Что с вами? Люпин судорожно заваливался на бок, захлёбываясь пеной, выступающей на губах. Фонарик выпал из его ослабевших пальцев, покатился по дощатому полу, в последний раз мигнул — и погас.

***

Нимфадора металась по крохотному приёмному покою Ильского медпункта, поминутно спотыкаясь о сидения. Когда из палаты вышла фигура в белом халате, она наперерез бросилась к ней, сшибив по пути вешалку для одежды. — Что с ним? Пожилая медсестра с сочувствием смотрела на Нимфадору: — Скажите, ваш… э-э-э… друг, он — наркоман? — Что? Нет! Конечно же, нет! — Нимфадора ахнула, прижимая ладони к мгновенно полыхнувшим щёкам. — Я так и думала. Не похоже на последствия ломки. У вашего друга был сильный эпилептический припадок, возможно, не первый, так как пациент слишком слаб. Скажите, когда он в последний раз обращался к врачу? В какую больницу? У нас нет никаких учётных записей с его именем. И, насколько я могу понять, медицинская страховка просрочена. — Не знаю. Он говорил, что живёт в Или уже восемь лет, и… Возможно, он наблюдается в какой-нибудь из Кембриджских больниц, — Нимфадора еле сдерживалась, чтобы не заплакать. — Я знакома с ним всего три месяца, мы работаем вместе. Зашла к нему за книгой, а тут… такое. — Ну, успокойтесь, девочка. Хотите воды? — медсестра мягко приобняла её за плечи. — Приступ уже закончился. Ваш друг пришёл в себя. До конца своей смены я оставлю его под наблюдением, если появятся ухудшения, нужно будет везти в Кембридж. Похоже, он просто не рассчитал дозировку своего обычного препарата, который принимает, и выпил больше, чем нужно. Так иногда случается с больными, когда они хотят быстро купировать надвигающийся приступ. Но, увы, результат может быть непредсказуем. — Я могу его увидеть? — всхлипнула Нимфадора.

***

Люпин безучастно лежал на узкой койке, прикрыв ладонью глаза. Казалось, будто он спит. — Мистер Цветик? — робко позвала Нимфадора. Он не ответил. Тогда она уселась на пол рядом с постелью и легонько дотронулась до его руки. — Вы не хотите со мной говорить? — Сколько я вам должен за такси? — глухо отозвался Люпин. — Дайте этой милой медсестре координаты вашего лечащего врача, чтобы она знала, к кому обратиться, если вдруг вам станет хуже. — Не станет. — Как вы можете быть в этом уверены? Он молчал. — Вы знаете, как я испугалась сегодня? — жалобно спросила Нимфадора. — И вечером, и потом — когда выскакивала на дорогу в поисках машины? Я вообще думала, что вы умираете… вот! Он молчал. — Я вам написала письмо, — шёпотом заговорила она, уткнувшись лбом в край кровати. — Воспользовалась служебным положением и узнала ваш адрес. А потом — вытащила письмо из вашего почтового ящика, чтобы вы никогда его не прочитали. Оно всё время лежало там, пока вы… Он молчал. — Я уже целый месяц влюблена в вас. В ваше дурацкое пальто с оторванной пуговицей, которую мне с самого начала хотелось пришить, в ваш огромный зонт, в вашу манеру водить мотоцикл и улыбаться так печально, что разрывается сердце. — Уходите, Дора, — тихо ответил Люпин. — Я слишком устал и хочу спать. — Спите. Я побуду тут, с вами. А утром отвезу вас домой. И тогда он выдохнул: — Уходите. Вы никогда не были нужны мне.

11

От станции мы едем на мотоциклах. Рождественский Или оказывается чуть наряднее Или будничного. В старом доме пахнет наряженной ёлкой и свежей выпечкой, жарко натоплен камин. Видимо, тётушка совсем сбилась с ног, чтобы принять моих оксфордских друзей. Сириус первым делом выгружает из своей дорожной сумки несколько упаковок темного «Гиннеса» и заталкивает их под кровать. Джеймс звонит Лили. И буквально через час она — безумно нарядная и красивая в своей рыжей короткой шубке и шапке с помпоном — уже стоит на пороге тётушкиного дома. — Покатаемся? — подмигивает ей Джеймс. — И подружку мне захватите, — Сириус обводит руками в воздухе контуры бутылки. — Литровую. В идеале — «Джек Дэниелс», но любое крепкое пойло подойдёт. Лили смеётся и предлагает познакомить его со своей незамужней сестрой, которая приехала в гости на пару дней. — Никаких баб, — Сириус категоричен. — Хочу встретить Санту голым и пьяным в доску, как настоящий ирландец. Когда Лили подходит ко мне поздороваться, я улавливаю знакомую тревожную ауру и, хотя уже принял вторую таблетку валиума, всё равно успеваю испугаться. Но потом понимаю, что Лили просто надушилась духами с фиалковым запахом. — Как ты, Рем? Выглядишь неважно. Простудился, что ли? — Многия знания, многия печали, — отвечаю ей. — Переучился немного. На свежем воздухе пройдёт. И Лили снова льнёт к Джеймсу, оставив меня. — Как поживает твой ухажёр Нюнчик? Неужто отпустил свою кралечку погулять? — поддразнивает тот. — Никакой он не ухажёр. Просто друг детства, — видно, что Лили и рада бы вступиться за приятеля, но не хочет спорить с Джеймсом. После ланча, на который приглашена и Лили, тётушка заявляет, что собирается на вечерний поезд в Лондон. У неё, дескать, и билеты в рождественскую оперу есть. А ночевать будет у подруги, с которой вместе училась в колледже. — Надеюсь, мы не слишком вас стесняем? — Джеймс, если хочет, может быть вежливым и деликатным. — О, нет! Я рада, что у моего племянника есть такие хорошие друзья, — расплывается в улыбке тётушка. — Но я давно мечтала провести Рождество в столице. Так что дом остаётся в полном вашем распоряжении. Джеймс галантно предлагает подвезти её до станции на своём Харлее. Тётушка кокетливо отказывается. — Ты слышала, Лил? Дом весь наш! — Сириус толкает Лили в плечо. — Повеселимся? — У меня были другие планы, — покраснев, она опускает глаза. — А если тебя Сохатый попросит? По его поведению я вижу, что Сириус уже успел приложиться к своим подкроватным запасам, и беспокоюсь, чтобы тётушка этого не заметила. Но всё как-то обходится. — Да, Лил, ты с нами? — интересуется Джеймс, когда за тётушкой закрывается входная дверь. — Посмотрим телевизор, послушаем пластинки, — и, видя, что Лили мнётся в нерешительности, одаривает её самой обаятельной из арсенала своих улыбок. — Пожалуйста! И она остаётся. Я хорошо изучил своего друга и знаю, что в тот момент он действительно не имел в виду ничего такого. Джеймс никогда не брал от девчонок больше, чем они хотели ему дать. К тому же Лили ему действительно нравится: она красива, мила и обожает его до безумия. Но мне почему-то грустно.

***

К вечеру ветер стихает, и в разрывах свинцово-снежных туч проглядывает солнце. Джеймс увозит Лили в Кембридж за покупками. Возвращаются они через два часа, уже в сумерках. Сириусу достаётся бутылка виски, обмотанная мишурой («самое лучшее, что нашлось в этом городишке») и зелёный эльфийский колпак. Мне торжественно вручают большую шоколадку с орехами и тёплые перчатки («Лили выбирала», — говорит Джеймс, и у меня сразу теплеет на душе, хотя орехи в шоколаде я не люблю). На голове Джеймса красуется ободок с огромными фетровыми оленьими рогами. — Я — Стремительный, лучший олень Санты! — гордо провозглашает он, и начинает выгружать на стол продукты. От запахов копчёностей и разных деликатесов у меня кружится голова. Джеймс всегда был щедрым, но сегодня он, похоже, окончательно сорвался с катушек. Лили украдкой любуется сверкающей полоской браслета на запястье. — Фианиты в серебре, — шепчет Джеймс, поймав мой удивлённый взгляд. — Я ещё не настолько сошёл с ума, чтобы тратиться на платину и бриллианты. Мы зажигаем ёлку и рассаживаемся за столом. Сириус уже изрядно навеселе, эльфийский колпак он нацепил набекрень, а мишуру с бутылки обмотал вокруг шеи. И в этот момент раздаётся требовательный и злой стук в дверь. Я иду открывать, и нежданный гость, буквально сметя меня с дороги, врывается в гостиную. — Где она? — нервно кричит Нюниус. — Что вы с ней сделали? — О! Папа Сева пришёл! — в глазах Сириуса сверкают шальные огоньки. — Как говорят у нас в Ирландии, милости прошу к нашему шабашу. Лили, которую Джеймс в это мгновение уговаривает попробовать «вот эту пухлую ножку милой мёртвой копчёной курочки», испуганно вскакивает у него с коленей. Нюниус бесцеремонно хватает её за рукав. — Быстро домой! — Отпусти-ка девушку, зануда, — Джеймс вместе со стулом лениво отодвигается из-за стола. В воздухе отчётливо пахнет дракой. И — совсем чуть-чуть — духами Лили. — Давайте все успокоимся, пожалуйста. Сядем и поговорим, — я ещё надеюсь разрешить всё миром. Но тут в электрическом свете люстры предательски взблёскивает браслет на запястье Лили — том самом, что сжимает сейчас Нюниус. Коварные фианиты очень хотят казаться бриллиантами, и на непоправимую долю секунды им это удаётся. — Ты… Оксфордская подстилка! Шлюха! С любым готова трахаться за дорогую цацку! — выдыхает Нюниус с затаённой яростью и болью. Его вторая рука замахивается и отвешивает Лили тяжёлую пощёчину. Я ещё вижу, как с грохотом отлетает в сторону стул, и Джеймс, в один прыжок оказавшись рядом, хватает Нюниуса за шиворот. Я ещё слышу, как за моей спиной, пошатываясь, поднимается во весь рост Сириус. Я вижу огромные зелёные глаза Лили, наполняющиеся слезами, слышу её испуганный возглас. А потом запах фиалок окутывает меня тяжёлым удушливым коконом. И больше я не помню ничего.

12

— У меня никогда раньше не разбивалось сердце, — беспомощно говорила Нимфадора, глядя на себя утром в маленькое зеркало. — Я не знаю, что с этим делать, — шептала, намазывая масло на хлеб. — Я, наверное, скоро умру, — жаловалась Ласточке, заводя мотор. На работу она по-прежнему ходила. Вначале — с тоской поглядывая на запертую дверь архива, а неделю спустя — тихонько прошмыгивая мимо неё. Люпин вернулся. Но они так ни разу и не встретились. Оказывается — это очень просто: не общаться друг с другом, даже работая под одной крышей. Несколько раз Нимфадора видела, как Люпин выходит покурить на крыльцо, но поспешно отшатывалась от окна, чтобы он не подумал, будто она следит за ним. На лекции профессора Слизнорта Нимфадора больше не ездила. У неё не хватало сил слушать напыщенную болтовню, зато она много читала — и не только по теме своей научной работы. Один раз в библиотеке зазвонил телефон, Нимфадора ответила, но, услышав язвительный голос мистера С.Т. Снейпа, положила трубку — рядом, на стол. И старалась не обращать внимания на короткие гудки, перемежаемые помехами.

***

Декабрь оказался неожиданно снежным. И Ласточке пришлось прочно обосноваться в дровяном сарайчике мадам Кайе. — Весной я, наверное, уеду отсюда, — сказала Нимфадора хозяйке. — Деточка, уж не сразила ли тебя та самая хворь, что и твою соседку по комнате? — мадам Кайе сочувственно поцокала языком. — Какая-то ты бледная. Нимфадора покачала головой и постаралась улыбнуться. — У меня просто небольшие проблемы в колледже. Скоро всё пройдёт. Но, кажется, ей не поверили. *** Теперь она носила тёмные колючие свитера с высокой горловиной и такие же тёмные плотные джинсы, а отросшие волосы убирала в неприметный хвост. Рождество они встретили вдвоём с Луной: поставили в гостиной букет еловых веток, купили в «Трёх мётлах» сладостей, заварили чай. Нимфадора послала отцу открытку с видом Ильской площади и получила от него маленькую посылку с ёлочной игрушкой в виде мотоцикла. Луне тоже кто-то написал. Во всяком случае, она бегала по дому радостная и даже обзавелась привычкой напевать под нос строчки из детских песенок. Начался январь. Однажды, копаясь в старых подшивках «Ильского вестника», основательно поеденных мышами, Нимфадора наткнулась на короткую заметку почти пятнадцатилетней давности: «Старая мода возвращается в Оксфорд! Чем ответит Кембридж?» С выцветшей фотографии ослепительно улыбались в объектив четыре молодых человека, одетых в странные костюмы с узкими приталенными жилетками и невообразимо широкими брюками. Один из юношей показался Нимфадоре смутно знакомым — где-то ей уже встречался этот близорукий насмешливый взгляд сквозь круглые стёкла очков. Два других были незнакомы вовсе. А в четвёртом она с изумлением узнала молодого Люпина. Ошибки быть не могло. Нимфадора бережно вырезала заметку с фотографией и положила на рабочий стол — рядом с медицинским справочником, который она прочитала от корки до корки, пытаясь понять, что такое эпилепсия и как её лечить. Выходило, что болезнь эта хотя и гадкая, но вполне купируемая, и жить с ней можно достаточно долго, если, конечно, грамотно принимать необходимые препараты. По крайней мере, так себя утешала Нимфадора. Вот только с грамотностью и дозировкой у некоторых больных явно были проблемы. Увлёкшись, Нимфадора по старой привычке начала подчёркивать некоторые места карандашом и выделять на полях жирными восклицательными знаками. Однажды она зачиталась до поздней ночи и, торопясь домой, забыла раскрытый справочник на столе. Придя утром на работу, Нимфадора заметила, что её исчёрканную пометками книжку сменил увесистый том Медицинской Энциклопедии с торчащими из него узкими полосками бумаги. Страницы открывались на статьях, в которых так или иначе упоминалась эпилепсия, и на одной из закладок было написано: «Хочу облегчить вам задачу». Нимфадора готова была расцеловать каждую букву, выведенную знакомой рукой. Однако, уходя домой, она аккуратно положила поверх Энциклопедии фотографию из «Ильского вестника» и написала на бумажке: «Лучше объясните это». Утром она не нашла ни книги, ни газетной вырезки и, напевая под нос, принялась за библиотечные дела. Обедать ушла в соседнее кафе а, вернувшись, возле ещё тёплого чайника нашла записку: «Вы уверены?». «ДА!» — размашисто написала на обратной стороне Нимфадора и подсунула ответ под дверь архива. На несколько дней опять воцарилось тягостное молчание. Иногда Нимфадоре казалось, что она слышит в коридоре осторожные шаги — будто кто-то хочет войти, но не решается. Вечером третьего дня в ящике её рабочего стола случайным образом оказался потёртый фотоальбом с бережно вырезанными газетными и журнальными заметками, полароидными снимками и различными надписями. Записки на этот раз не было. Зато на форзаце папки красовалась витиеватая фраза: «Господа Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост, а также — места их обитания». Судя по почерку, вёл этот странный дневник в основном Люпин, но иногда на страницах появлялись и карикатуры с подписью художника «г-н Хвост», и важные замечания от господина Сохатого (в основном касающиеся вырезок со статьями о состязаниях гребцов), и скабрезные шуточки господина Бродяги. Нимфадора со вздохом посмотрела на часы и закрыла читальный зал на целых полтора часа раньше положенного — чтобы не отвлекали редкие посетители. А сама заварила кружку крепкого чая и принялась за чтение. Это была история о дружбе четырёх людей: местами по-юношески наивная, местами пафосная, — но всё равно чудесная. Нимфадора сама не заметила, как увлеклась. Когда ей попался на глаза снимок Люпина верхом на Хонде, она тихонько хихикнула: вот откуда взялось у мистера Цветика чувство глубокой привязанности к Ласточке. Где-то в середине альбома на фотографиях друзей всё чаще стала появляться рыжеволосая девушка, в одном месте мелькнула кокетливая запись «Сохатый плюс Лили равно ЛЮБОВЬ», сделанная персиковой губной помадой, и сразу же за ней — язвительное примечание господина Сохатого: «Нюнчик — засранец». А дальше был снимок, на котором прекрасная незнакомка обнимала за плечи Сохатого (им оказался странно знакомый обаятельный очкарик) и Люпина, а брюнет с нахальной ухмылкой (Бродяга?) вальяжно развалился возле их ног. Нимфадору кольнула ревность: уж не хочет ли Люпин таким образом на что-то намекнуть? Например — на трагическое безответное чувство? Заканчивался альбом огромной студийной фотографией с подписью «Свадьба Лили и Джеймса, июль 1978» Счастливая невеста в венке из полевых цветов улыбалась в объектив, придерживая рукой заметно округлившийся животик. Очкастое лицо жениха было скорее растерянным, чем радостным. А за их спинами надставлял влюблённым «козьи рожки» всё тот же нахальный Бродяга с яркой лентой шафера на груди. Нимфадора пролистнула последние пустые листы в надежде обнаружить там хоть что-то. Она чувствовала себя немного обманутой — словно поманили яркой историей и оборвали на середине. — Что же было дальше? — спросила она вслух. — Только я, — ответил от двери тихий печальный голос. Нимфадора вздрогнула и подняла голову от альбома. За то время, что она не видела Люпина, он сильно похудел, осунулся и оброс густой щетиной. — Вы начали отращивать бороду? — Нимфадора сглотнула непрошенный комок. — Вам не идёт. — Лили и Джеймс потеряли первого ребёнка, — подражая бесстрастной манере репортёра «Би-Би-Си Ньюс», заговорил Люпин. — Лили долго горевала по этому поводу. Но Сохатому никогда не пришлось пожалеть о том, что он женился на ней. Бродяга после исполнения почётной роли шафера пропал на целый год. Говорили, будто уехал на родину. А в 1979 году его было не узнать. В беспорядках в Дублине погиб младший брат, и Бродяга вернулся в Лондон, горя желанием отомстить. Хвоста он взял с собой. Лунатик пытался отговорить друзей, но его не послушали. В ноябре 1981 года при попытке взрыва машины возле посольства Великобритании в Ольстере что-то пошло не так. Бомба сработала в тот момент, когда Бродяга звонил с телефона-автомата, — Люпин помолчал. — Помните, было такое, наверняка слышали в новостях, — телефонный звонок за девяносто минут до взрыва? Хвоста и ещё дюжину случайных свидетелей ошмётками разметало по стенам, а Бродягу взяли на месте преступления и осудили. Нимфадора отчаянно пыталась поймать его взгляд, но Люпин смотрел словно сквозь неё. — Той же осенью Лили и Джеймс, Лили и… Сохатый, разбились на Харлее, влетев в бетонное ограждение. Торопились домой, к годовалому сыну. — А господин Лунатик? — с замиранием спросила Нимфадора. — Да что ему сделается? — с горечью отозвался Люпин. — Продолжал жить, борясь со своим недугом и приступами хандры. Получил степень магистра и даже какое-то время читал лекции в университете. Однако из-за неумения грамотно дозировать препараты, — в его голосе прорезался сарказм, — был отстранён от преподавательской деятельности и год лечился от наркотической зависимости. — Ремус, — отчаянно выдохнула Нимфадора, вставая. — Не стоит, Дора, — теперь взгляд Люпина был обращён на неё — одновременно страстный и беспомощный — и, казалось, прожигал насквозь. — Я уезжаю. Аура первого приступа настигла меня на пороге дома, когда я собирался встретиться с тобой в кафе. Я действительно принял большую дозу, чем требовалось… иногда это помогало, но не в тот раз. А ещё… я ведь могу опять сорваться, Дора. Я держался восемь лет, но не уверен, насколько меня хватит. Ты ещё молода, не стоит связывать свою жизнь с больной развалиной. — Ты старше меня на каких-то жалких тринадцать лет! — выкрикнула Нимфадора ему в лицо. — Это почти целая жизнь. Я должен был сразу тебе признаться, — Люпин опустил глаза, — Но я не знал, что всё зайдет так далеко. Я даже надеяться не смел. Я оформил документы на продажу дома, много я за него не выручу, но мне много и не нужно. Прощай! — Подожди! Если этот самолет улетит без тебя, ты об этом пожалеешь. Быть может, не сегодня и, быть может, не завтра, но скоро и на всю оставшуюся жизнь, — Нимфадора сама не понимала, что говорит, но чувствовала, что эти слова точно его задержат — на мгновение, на несколько ударов сердца, на вечность. А ей было и не нужно — дольше. Она сделала несколько неверных шагов ему навстречу. Тяжёлых шагов, неуверенных — потому что всё расстояние, разделявшее их, преодолевала сама… все эти клятых тринадцать лет и ещё столько же по тринадцать, чтобы уж точно — наверняка, навсегда. И когда оставалось совсем чуть-чуть, когда уже от нервного напряжения подгибались колени, она внезапно почувствовала поддержку его сильных рук, и в последнем порыве прижалась губами к его губам. — Уезжай, — прошептала Нимфадора, не чувствуя слёз, катящихся по щекам. — Проваливай хоть на все четыре стороны света, но только обязательно возвращайся — ко мне. — У нас не будет Парижа. — Зато у нас всегда будем — мы.

Вместо эпилога

С.Т. Снейп — Н. Тонкс, май 1996 года «Если вы не желаете прислушаться к голосу собственного разума, вам придётся выслушать меня. Я навёл о вас справки. Вы по мере своих способностей окончили курс, на который я вас рекомендовал, но зато связались с неким сомнительным типом. Когда я советовал вам бросить науку и посвятить свою жизнь домашнему хозяйству, то не думал, что вы действительно решите настолько разочаровать меня. P.S. Если вы не образумитесь, мне придётся обо всём уведомить ваших родных. P.P. S. И в первую очередь, конечно же, леди Андромеду.» Н. Тонкс — С.Т. Снейпу, того же месяца, того же года «Как мило, что вы нашли время поздравить меня с обручением. Ваши тёплые слова тронули меня до глубины души. Я знаю, что в той же глубине вы за меня рады, и если ворчите, то лишь по укоренившейся привычке. P.S. Разумеется, как только я решусь вступить в брак, то уведомлю вас отдельной телеграммой. Вы будете моим шафером. P.P. S. С маменькой я уже веду переписку. Она пока на пике трагедии, но дело вот-вот завершится мелодрамой. Отец заранее согласен на всё.»