Selection

Я пробралась вглубь домика. Он был совсем крошечный, от силы пять на пять футов. Даже Джехен не мог бы выпрямиться здесь в полный рост, но мне тут нравилось. Внутрь вел лаз. Напротив входа располагалось маленькое окошко. Я давно уже примостила в углу старую табуретку, чтобы ставить на нее свечку, принесла коврик. Правда, он такой ветхий, что почти с тем же успехом можно сидеть на голом полу. Обстановка не слишком роскошная, но это было мое убежище. Наше убежище. — Умоляю, не называй меня красоткой. Сначала мама, потом Мари, теперь еще ты. Это действует мне на нервы. По выражению лица Тэ я поняла, что мою позицию «я некрасивая» он вряд ли поддержит. Юноша улыбнулся. — Ничего не могу с собой поделать. В жизни не видел девушки красивее тебя. Ты не можешь сердиться на меня за то, что я использую единственную возможность сказать тебе об этом. Он обхватил мое лицо ладонями и заглянул в глаза. И я пропала. Его губы накрыли мои, я утратила способность о чем-либо думать. Не было больше ни Отбора, ни моего докучливого семейства, ни Когурё. Лишь руки Ви, прижимающие меня к груди, да его дыхание на моем лице. Мои пальцы погрузились в его волосы, еще влажные после душа — он всегда принимал душ по вечерам, — и сплелись на затылке. От него пахло самодельным мылом, которое варила его мать. Этот запах преследовал меня в моих снах. Наконец мы оторвались друг от друга. Я устроилась между ног Тэ, прижавшись спиной к его груди, точно ребенок, который хочет, чтобы его убаюкали. — Извини, я не в духе. Просто… Нам сегодня пришло это дурацкое извещение. — Ах да, письмо, — вздохнул он. — Мы получили сразу два. Ну разумеется. Его сестрам-близняшкам только что исполнилось шестнадцать. Тэхен не отрывал от меня взгляда. Так было каждый раз, когда мы оказывались наедине. Он словно пытался запечатлеть мое лицо в памяти. С последней встречи прошло уже больше недели, а мы оба не находили себе места, когда не виделись несколько дней. Я тоже оглядела его. Разлука с ним причиняла мне физическую боль. Иногда я терзалась, гадая, чем он сейчас занят. А когда эти мысли становились невыносимыми, искала спасения в музыке. Так что за мои успехи следовало благодарить Тэ. Я от него без ума. И это скверно. Тэхен— Шестерка. Это каста слуг и лишь на одну ступень выше Семерок в том смысле, что чуть лучше образованы и выполняют работу в доме. Я любила ТэТэ. Вот уже почти два года. И он отвечал мне взаимностью. И сейчас, когда он гладил меня по волосам, я даже подумать не могла о том, чтобы участвовать в Отборе. — И что ты об этом думаешь? Об Отборе, — уточнила я. — Да ничего такого не думаю. Нужно же ему, бедолаге, как-то найти себе девушку. Я различила в его голосе сарказм. Но мне действительно хотелось знать его мнение. — Тэхен. — Ладно-ладно. В глубине души я думаю, что это печально. Неужели принц не ходит на свидания? Я имею в виду, как получилось, что он не может совсем никого себе найти? Если они выдают принцесс за других принцев, почему бы им не поступить таким же образом с ним? Должна же где-нибудь быть особа королевской крови, подходящая для него. Мне такого не понять. Вот, в общем-то, и все. Но с другой стороны… — Он вздохнул. — В чем-то идея кажется мне неплохой. Это захватывающе. Он должен будет влюбиться на глазах у всей страны. К тому же мне нравится, что кто-то получит шанс на лучшую жизнь и все остальное. Нашей следующей королевой может стать кто угодно. Это поддерживает во мне веру, что и у меня тоже есть шанс на лучшую жизнь. Он водил пальцем по контуру моих губ. Его зеленые глаза, казалось, смотрели прямо мне в душу, и меня вдруг снова охватило ощущение протянувшейся между нами ниточки, которое рождалось только с ним. — Значит, ты за то, чтобы твои сестренки тоже участвовали? — Ну да. То есть мы все периодически видим нашего принца по телевизору; с виду он парень неплохой. Сопляк, конечно, но не злобный. К тому же девчонки спят и видят, как будут бороться на конкурсе. Так забавно на них смотреть. Когда я пришел сегодня с работы, они устроили дома танцы. И потом, это пошло бы на пользу семье. Мама полна надежд, потому что от нашей семьи участвовать будут два человека, а не один. Он крепче обнял меня, его губы легонько коснулись моего лба. Он принялся поглаживать мне спину. — Джен? — Что? — Ты не споешь мне? Что-нибудь хорошее на сон грядущий? Я улыбнулась. Люблю ему петь. Я придвинулась к нему поближе и негромко завела колыбельную. Он несколько минут слушал меня, потом его пальцы рассеянно скользнули по моей шее вниз. Он расстегнул ворот моей рубашки и принялся целовать шею. Потом закатал и без того короткий рукав и стал покрывать поцелуями руку. У меня сжалось горло. Он делал так почти каждый раз, когда я ему пела. Думаю, мое прерывистое дыхание доставляло ему больше удовольствия, чем само пение. Вскоре мы уже сплелись на грязном тонком коврике. Тэ перевернулся так, чтобы я оказалась сверху. Я перебирала его взлохмаченные волосы, совершенно загипнотизированная этим ощущением. Он продолжал исступленно меня целовать. Его пальцы скользили по моей талии, спине, бедрам, впиваясь в кожу. Я каждый раз удивлялась, не обнаруживая потом синяков. Мы были осторожны и ни разу не дошли до того, чего нам обоим так хотелось. Достаточно и того, что мы нарушали комендантский час. И все же, несмотря на все ограничения, мне трудно было представить, что кто-то в Когуре мог испытывать большую страсть, чем мы. — Ким Дженни, я люблю тебя. И буду любить всю жизнь, — произнес он дрогнувшим голосом, и у меня защемило сердце. — И я люблю тебя. Ты всегда будешь моим принцем. Он целовал меня, пока не догорела свеча. Прошел, наверное, уже не один час, и у меня закрывались глаза. Ви никогда не переживал о том, что не выспится сам, только о том, что не даст отдохнуть мне. Пора было прощаться. Я устало спустилась по лестнице, прихватив пустую тарелку и честно заработанную монетку в один цент. Когда я пела, Тэ буквально впитывал каждый звук. Время от времени, когда ему удавалось что-то заработать, он платил мне за пение один цент. Лучше бы он отдавал эти деньги своим родным. В их семье без преувеличения каждый цент был на счету. Но с другой стороны, эти монетки — потратить их у меня не поднималась рука — служили напоминанием о том, на что он готов был ради меня, как много я для него значила.