Selection

Я двинулась по лестнице наверх, пытаясь не смотреть никому в глаза. Поднимаясь со второго этажа на третий, я заметила блеснувшую на ступеньке сережку и против воли задалась вопросом, жива ли ее хозяйка. За то время, что я поднималась по лестнице и шла по коридору, ведущему к комнате Чимина, навстречу мне попалось множество гвардейцев. Наверное, это было неизбежно. Видимо, придется докладывать ему о моем появлении. Тогда, может быть, он прикажет им пропустить меня… Как в тот вечер, когда мы познакомились. Дверь в комнату Чимина была открыта, и люди сновали туда-сюда, внося какие-то бумаги и унося тарелки. Подступы к двери охраняли шестеро гвардейцев, и я уже морально подготовилась к тому, что мне не разрешат войти. Но тут один из них заметил меня и сощурился, как будто хотел удостовериться, что я и в самом деле та, за кого он меня принял. Его сосед тоже узнал меня, и они по очереди поклонились, низко и почтительно. Один из караульных протянул руку: — Он ожидает вас, миледи. Я попыталась держаться, как человек, заслуживающий тех почестей, которые они мне оказывали, и распрямила плечи, хотя посеченные руки и обкромсанное платье не слишком этому способствовали. — Благодарю вас, — кивнула я. Когда я входила, мимо меня торопливо прошмыгнула служанка. Чимин лежал в постели; грудь под простой хлопчатобумажной сорочкой была перебинтована. Левая рука висела на перевязи, а в правой он держал какой-то документ, содержимое которого ему объяснял советник. В этой скромной сорочке, непричесанный, он выглядел совершенно обыденно и в то же самое время так значительно, как никогда прежде. То ли плечи стали прямее, то ли выражение лица серьезнее. Ни у кого не возникло бы сомнения, что перед ним — король. — Ваше величество, — выдохнула я и присела в низком церемонном реверансе. Поднимаясь, я увидела в его взгляде улыбку. — Положи бумаги сюда, Хек. Пожалуйста, не могли бы все выйти из комнаты? Мне необходимо переговорить с дамой. Все, кто толокся вокруг него, с поклоном удалились. Тот бесшумно положил бумаги на прикроватный столик и на ходу подмигнул мне. Я дождалась, когда закроется дверь, и только тогда приблизилась. Я хотела броситься к нему, упасть в его объятия и никогда больше их не покидать. Но я сдержалась, опасаясь, что он мог уже пожалеть о своих последних словах, адресованных мне. — Мне очень жаль твоих родителей. — Я пока еще не осознал до конца, что их нет, — вздохнул Чимин и похлопал по постели, приглашая меня присесть. — Мне все кажется, что отец у себя в кабинете, а мама внизу и в любую минуту они появятся и дадут мне какое-нибудь поручение. — Очень тебя понимаю. — Не сомневаюсь. — Он накрыл мою руку своей. Я решила, что это добрый знак, и сжала в ответ его пальцы. — Она пыталась спасти его. Один из гвардейцев сказал, кто-то из повстанцев взял отца на мушку, а она заслонила его своим телом. Она погибла первой, а отца застрелили сразу же следом. —Чимин покачал головой. — Всю жизнь она жила ради других. До самого последнего вздоха. — Странно, что для тебя это стало такой неожиданностью. В этом ты весь в нее. Он поморщился: — Я никогда не смогу сравниться с ней. Мне будет очень не хватать ее. Я погладила его по руке. Королева не была моей матерью, но я чувствовала, что и мне тоже будет не хватать ее. — По крайней мере, ты цела и невредима, — сказал он, глядя в мои глаза. — Хоть какое-то утешение. Повисла долгая пауза. Я не знала, что сказать. Напомнить ему о его словах? Спросить о Сон? До того ли ему сейчас вообще? И тут ко мне на руки плюхнулся открытый бархатный футляр с кольцом. В лучах солнечного света, льющихся в окна, оно сияло и искрилось. — Я спал с этой дурацкой штуковиной под подушкой, — с притворным раздражением произнес он. Я посмотрела на него, все еще слишком ошеломленная, чтобы что-то сказать. Немой вопрос в моих глазах наверняка не укрылся от Чимина, но для него сейчас важнее было задать тот вопрос, который беспокоил его самого. — Тебе нравится? Тончайшие золотые вьюнки сплетались, образуя круг, увенчанный двумя драгоценными камнями — зеленым и фиолетовым, — которые словно сливались в поцелуе. Фиолетовый был моим натальным камнем, так что зеленый, надо полагать, был натальным камнем Чимина. Две цветные искорки смыкались в неделимое целое, символизируя нас двоих. Я несколько раз порывалась открыть рот, чтобы ответить, но смогла лишь улыбнуться, сморгнуть с ресниц слезы и молча кивнуть. Чимин кашлянул: — Я уже дважды пытался сделать это в торжественной обстановке, но потерпел фиаско. А сейчас я не в состоянии даже встать на одно колено. Надеюсь, ты не обидишься, если я обойдусь без театральных эффектов. Я молча кивнула. Мне так и не удалось обрести дар речи. Чимин сглотнул и дернул здоровым плечом. — Я люблю тебя, — просто произнес он. — Мне следовало сказать об этом тебе давным-давно. Может, тогда мы с тобой не наделали бы столько глупых ошибок. А с другой стороны, — добавил он, и его губы дрогнули в улыбке, — иногда мне кажется, что именно благодаря всем этим препонам я полюбил тебя так сильно. Слезы выступили у меня на глазах, повисли на кончиках ресниц, готовые в любой миг сорваться. — Я сказал тебе чистую правду. Мое сердце принадлежит одной тебе. Как ты уже знаешь, я скорее умру, чем допущу, чтобы тебе причинили боль. Когда меня ранили и я упал на пол в полной уверенности, что умираю, я не мог думать ни о чем, кроме тебя. — Чимин был вынужден прерваться. Он сглотнул, и я увидела, что он, как и я, едва сдерживает слезы. Немного помолчав, он продолжил: — За эти секунды я успел оплакать все, что потерял. Что мне никогда не доведется увидеть ни как ты идешь ко мне по проходу в церкви, ни отражения твоих черт в наших детях, ни того, как твои волосы окрасятся серебром. И в то же самое время я ни о чем не жалел. Если моя гибель значила, что ты будешь жить. — Он снова дернул плечом. — Разве мог я об этом жалеть? — Дженни, — ласково сказал Чимин и заставил меня утереть слезы и взглянуть ему в глаза. — Я знаю, ты видишь перед собой короля, но я хочу, чтобы ты понимала: это не приказ. Это просьба, мольба. Я прошу тебя сделать меня счастливейшим из всех людей на земле и оказать мне честь стать моей женой. Я не могла выразить, как страстно мне этого хотелось. Но то, с чем не справился голос, удалось моему телу. Я бросилась к Чиму в объятия и крепко к нему прижалась, совершенно уверенная, что ничто на свете не сможет разлучить нас. Он поцеловал меня, и я ощутила абсолютную уверенность, что все в моей жизни встало на свои места. Здесь, в объятиях Чимина, я обрела все, чего хотела, даже то, в чем нуждалась, сама о том не догадываясь. И если он был со мной рядом, готовый направлять меня и вести за собой, мне не страшно было бросить вызов всему миру. Слишком скоро Чимин оторвался от моих губ и, отстранившись, заглянул мне в глаза. Его лицо сказало мне все, что я хотела знать. Я была дома. И тогда я наконец обрела голос. — Да