Аминь.

      Это был поздний вечер — один из тех, в которые редкий человек покажет свой нос из дома. В церкви было спокойно и сухо, но было слышно, как снаружи не переставая льет дождь и как подвывает ветер, пытаясь протиснуться между щелями оконных рам. Горели свечи, и едва заметная дымка возносилась куда-то вверх, к невозможно далеким сводам величественного храма.       Служба уже закончилась и причём давно. Не звучала монотонная, но порой берущая за душу проповедь, и не было прихожан, смиренно сидящих на жёстких деревянных скамьях. Не разносился по храму голос священника, хоть и казалось, что его эхо всё ещё мечется между высокими стенами, заставляя слегка подрагивать пламя свечей…       В церкви был всего один человек. Он стоял у самого входа, поёживаясь не то от окружавшей его помпезности, не то от холодных капель дождя, все же умудрившихся забраться под старую куртку. С каменных стен на него печально смотрели иконы — будто бы знали о камне, лежавшем на его безвременно постаревшей душе.       Собравшись с духом и какими-то мыслями, человек всё же шагнул вперед. Он не был здесь так давно, что и забыл уже, каково это — находиться в католическом храме. Конечно, сейчас всё это величие и возвышенность уже не производили на него должного впечатления: он всю жизнь болтался где-то в низах, и подобные вещи, оставшись где-то за гранью его привычной среды, практически перестали его восхищать или хотя бы затрагивать… но всё же.       Он прошел дальше, до стройных рядов скамей, и опустился на жёсткую лавку. Вздохнул — устало и напряженно. Поднял глаза к ликам святых, окаймлённых камнями и золотом.       Странно все это… церковь проповедует аскетизм и смирение, а сами священники ходят в рясах, расшитых богатой тесьмой, и украшают иконы дорогими металлами… Но, впрочем, ему-то какое до этого дело?       Какое-то время он просто сидел. Как ребенок, пойманный на краже денег из кармана родителей. Как преступник, ожидающий справедливой, но страшной казни.       Исповедь неверующего… это должно быть забавно. Правда, сейчас ему было не очень-то смешно. Но, по сути своей, это ведь было всего лишь свидание с собственной совестью. Официальное, обёрнутое в атмосферу строгой, серьезной помпезности.       Убийца.       Порой Ваймсу казалось, что это слово ему тихо нашёптывает весь окружающий мир: и иконы, и свечи, и тяжёлые стены храма, уходящие далеко ввысь, и противный ноябрьский ветер, стонущий за изрезанным витражами окном…       По закону он был невиновен. Самозащита без преувеличения, несчастный случай и прочее, и прочее… Да и суд его оправдал, хоть и с некоторой неохотой.       Суд. Все поют про его справедливость и неподкупность, но на деле там сидят такие же предвзятые свиньи, как и в любом другом бюрократическом заведении. Ваймс понимал, что свободой он, скорее всего, был обязан ребятам из своего участка, которые не постыдились дать на лапу окружному судье. Им, наверное, пришлось выложить всё, что за этот год успел наворовать Шнобби из общего бюджета участка. Ну ладно, хотя бы деньги пошли на дело, вот только на доброе ли?..       Несмотря на все оправдания и смягчающие обстоятельства, Ваймс всё равно чувствовал себя виноватым. Или даже нет. Виновным. Таким же преступником, как и тот, которого он убил три недели назад.       Копы не должны убивать.       В тишине, каком-то особом церковном беззвучии, Ваймс поднялся. Не было смысла сидеть под иконами, пока не отнимутся ноги, потому как помнил он всего лишь одну коротенькую молитву, да и её — урывками. Точнее, он помнил даже не саму молитву, а слова матери, когда-то читавшей ему перед сном. И он приберег их для исповеди.       Ничего не изменилось, когда он поднялся. Всё так же подрагивало беспокойное пламя на концах оплавившихся свечей. Всё так же завывал ветер, пугая тех отчаянных, кто решился выйти в такую погоду из дома. Всё так же грустно и укоризненно смотрели святые в возвышенной тишине.       В церкви всегда должен был оставаться священник, но сейчас здесь не было никого. Ваймс чувствовал себя, как какой-нибудь старый и облезлый дворовый пес, забравшийся в дом, где его не ждали. Он был одиноким и брошенным.       Дверь исповедальни неуверенно скрипнула, когда он решился ее открыть. Ваймс прошёл внутрь. Он знал примерно, как это всё делается: заходишь, закрываешь за собой дверь, встаёшь… да, всё правильно, встаёшь коленями на небольшую скамеечку, читаешь молитву. Простой алгоритм. Потом надо поговорить со священником, рассказать ему о своих грехах.       Опускаясь на колени, Ваймс презрительно усмехнулся. Милосердие Господа, отпущение грехов… Цирк. Он ведь ни во что в это не верит. Каким образом это должно было помочь ему?       Да никаким. И идти сюда не было смысла.       Логичнее всего было бы пойти в какой-нибудь грязный паб и напиться там до потери пульса. Он, собственно, так и делал целую неделю после того, как закончился суд.       И валялся потом на пожелтевшем от пойла и рвоты полу рядом с так называемыми отбросами общества. Или где-нибудь под мостом, в грязной сточной канаве.       Да, вот там ему самое место.       Ваймс прислушался — из-за стенки, отделявшей его от места, где должен был находиться священник, не доносилось ни звука. Был ли там кто-нибудь? Похоже, что нет. Что ж… быть может, так было даже лучше.       Он вздохнул, стараясь не обращать внимания на мерзкое чувство, сминавшее все его внутренности в маленький плотный комок. Зачем он пришёл? До того момента, как он приоткрыл дверь исповедальни, Ваймсу думалось, что здесь будет конец, последняя возможность обрести хотя бы какой-нибудь хлипкий покой. А теперь…       Ваймс прикрыл глаза и начал тихо читать.       …да воскреснет Бог, и расточатся враги Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его…       На его губах эти слова звучали как ложь. Он ведь не верил в Бога. Во что угодно, но только не во Всевидящего старца, сидящего на облаках. Но он всё равно читал.       …яко исчезает дым, яко тает воск от лица огня…       Иногда он сбивался и останавливался. Один раз даже начал заново, чтобы вспомнить забытую строчку. Он хотел сделать всё как надо, хотя бы раз. Но, как назло, это давалось ему с превеликим трудом.       …и знаменующихся крестным знамением…       Из-за стенки всё так же не доносилось ни звука. Это было, с одной стороны, хорошо — так Сэму Ваймсу было даже спокойнее, но с другой… обидно. Он пришел сюда излить душу, а к нему не соизволил спуститься не то что Бог — даже обычный священник.       Ну и правильно. Старые копы, не берущие взяток и просто делающие свою работу как следует, никому не нужны. К тому же Ваймс был ещё и пьяницей.       …во ад сошедшего и поправшего силу диаволю, и даровавшего…       Под конец слова забылись совсем. Ваймс умолк. Осталась всего навсего одна строчка. Одна идиотская строчка. Но мысли развеялись так же быстро, как табачный дым на ветру…       Пустота.       Руки капитана опустились на гладкую поверхность скамьи. Ваймс растерянно хмыкнул. А потом рассмеялся — сипло и тяжело. Наверное, если бы он был менее помят жизнью, то на его глаза от обиды навернулись бы слёзы. Но слёз не было. Был только скрипучий и горький смех.       Потом замолчал снова.       Внутри было противно и пусто. Но уходить не хотелось. Здесь, в этой маленькой деревянной клетушке, он чувствовал себя лучше, чем где-либо. Он будто бы был заключенным. С личным надзирателем в виде собственной совести.       — Кхм… и помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки… аминь. — Произнёс вдруг голос с той стороны деревянной перегородки.       Капитан моргнул.       — Ч-что?       — «Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь», — спокойно повторил голос, — это последняя строчка твоей молитвы, сын мой.       От неожиданности Ваймс даже опешил.       — Э-э… Вы что… были там всё это время?!       — Да, сын мой, — ответил голос. — А где, уж прости мне моё любопытство, я должен был ещё быть?       — Но вы же не издали ни звука!       Возмущённые слова капитана вырвались за пределы исповедальной каморки и немедленно вознеслись к небесам. Церковь вновь погрузилась в беззвучие.       — Насколько мне известно, это не является грешным поступком, — после небольшой паузы ответил священник. — К тому же, если бы обратился ко мне перед началом молитвы, я бы тебе ответил.       Капитан все еще находился в состоянии легкого шока. Даже если бы он хотел что-либо возразить, он все равно не решил бы, что именно.       — Сын мой, ты так и будешь молчать? — вежливо осведомился священник.       — Ну я… — Ваймс слегка растерялся, — я просто не знаю, что говорить… святой отец.       С той стороны деревянной перегородки раздался едва слышный шорох. Будто бы кто-то перелистнул страницу маленькой записной книжки.       — Для начала закончи молитву, сын мой, — ответил священник и на всякий случай еще раз произнес нужные Ваймсу слова: — «Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь».       Ваймс повторил.       — Вот молодец, — голос святого отца был в должной степени строгим, но обладал какой-то необычной, кошачьей мягкостью. — Господь да будет в сердце твоем, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди.       Дальше говорить должен был Ваймс. Вот только он не знал, что именно. Исповедь — это ведь что-то вроде признания на суде… да?       — Эм… — капитан вздохнул, — я, Сэмюэль Ваймс…       — Представляться не нужно, сын мой, — мягко перебил его всё тот же голос. — Таинство исповеди потому и называется таинством: исповедующийся вправе держать свое имя в тайне, ибо он сознаётся в грехах своих перед Богом, а Бог видит всякую душу, склонившуюся перед ним в смиренной молитве…       — Но ведь сейчас я сознаюсь в грехах перед вами, святой отец.       Последовала тишина, Ваймсу показалось, что он расслышал едва уловимый вздох.       — Считается, что я всего лишь посредник между тобой и Господом, сын мой, — голос священника тем не менее звучал так спокойно, будто его хозяин говорил, скажем, о погоде или о рекламных объявлениях на последней странице «Таймс». — Я так понимаю, нет смысла спрашивать тебя, когда ты последний раз исповедовался. В сознательной жизни — ни разу. Но смею, однако, предположить, что ты был здесь когда-то в детстве… с родителями.       Ваймс слегка усмехнулся.       — Мать водила меня в церковь, когда мне было пять лет. Она была очень религиозной.       Возможно, этого было мало, но он не стал продолжать. Не стал не говорить о том, что в детстве он действительно верил и в Бога, и в его милосердие, и в то, что Он всегда приглядывает за ним — за Сэмом Ваймсом с Заводильной улицы, простым и наивным мальчишкой…       Мать всегда говорила ему, что нужно жить честно и скромно, и тогда Бог непременно обратит на тебя внимание. Жизнь убедила его в обратном. Бог даже не думал смотреть в сторону простого и честного копа и уж точно не проявлял хваленого милосердия. Отца Ваймса переехало гружёной телегой на ярмарке, когда Сэму было всего лишь шесть; мать тоже умерла, но двадцатью годами позднее — от болезней и старости. Бог забрал у капитана всё, что было ему так дорого, и бросил его на попечение самого себя, даже не объяснив, что делать дальше…       А может, и не было вовсе этого Бога. Или их было много — маленьких и тщеславных, выбирающих себе в подопечные каких-нибудь маменькиных сынков из богатых семей… Кто знает? В любом случае, парень с улицы бедняков был им не интересен.       Из рассказов матери подтвердились только слова о грехах. Они были. Целый мир был доверху наполнен ложью, насилием и убийствами. И взрослый Сэм пошёл работать в полицию, потому что просто не мог с этим жить. Он должен был хотя бы попробовать сделать мир правильнее и чище, раз уж Богу стало на это плевать…       — Зачем ты пришел сюда, сын мой?       Забавно, но этот вопрос Ваймс и сам задавал себе не единожды.       — Я хотел признаться в содеянном… — произнес Ваймс, но, подумав ещё, добавил: — И мне некуда больше было идти.       — Для совершения исповеди человек должен искренне верить, сын мой, — строго ответил священник, — а люди твоего склада предпочитают изливать душу в суде.       Ваймс поднял глаза на перегородку, будто надеялся увидеть вместо нее лицо человека, произнесшего последнюю фразу.       — Ч-что?       Священники. Не должны. Так. Говорить.       Волна гнева не заставила себя долго ждать.       — В суде? Моего склада?! Да что вы обо мне знаете! Я простой человек — такие к вам, наверное, прибегают пачками! Да, я не верю в вашего Бога, потому что он слишком высокомерен, чтобы соизволить взглянуть на меня хотя бы мельком! Но я верю в людей, хотя, может быть, зря. Верю в то, что в ком-то всё ещё осталось что-то хорошее… — капитан перевел дыхание. — Но хороших людей сейчас мало. По пальцам можно пересчитать. По переломанным. И в суде сидят одни мудаки и взяточники. Как думаете, хорошо изливать душу таким людям?       Молчание. С запозданием Ваймс подумал, что, наверное, немного перегнул палку. Через некоторое время он устало вздохнул:       — Простите, святой отец. Наверное, мне и в самом деле здесь делать нечего.       Ответом на его слова была тишина. Он начал подниматься с колен.       — Нет, постой, — остановил его мягкий голос, — я ведь до сих пор не ответил тебе отказом.       Полицейский остановился.       — Но, святой отец, я подумал…       За перегородкой послышался тихий шорох. Ваймсу показалось, что священнослужитель сел немного поближе.       — Мой долг, сын мой, — голос мужчины действительно зазвучал ближе, — идти навстречу кающемуся, побудить его к вере в Божью любовь и молитве, которая поможет мне увидеть истинное состояние его души…       — О-о… — вместо того, чтобы встать на колени, Ваймс просто сел на скамейку, привалившись к перегородке спиной, — и как, моя молитва помогла вам увидеть это «истинное состояние»?       — О да, сын мой, — голос священника звучал ровно, но, кажется, он слегка улыбнулся, — как и наше с тобой последующее общение.       — Правда?       — Конечно, — ответил священник.       Исповедальня на пару мгновений погрузилась в прозрачную, как святая вода, тишину.       — Знаешь, сын мой, — голос священника проникновенно зазвучал прямо над ухом Ваймса, — зачастую главное оказывается сокрыто не столько в словах, сколько в паузах между ними, а истинное открывается лишь в порыве самых глубинных чувств…       Эти слова прошли куда-то глубоко внутрь Ваймса и остались там, вероятно, зацепившись за какие-то жизненно важные органы. Человек за перегородкой был странным, и чувства Ваймс к нему испытывал тоже странные… но, кто бы ни был там, на другой стороне, он понимал Ваймса. Он всё понимал.       Капитан вдруг задумался о возрасте святого отца. Голос священника явно принадлежал опытному, успевшему пожить человеку, но при этом он не казался старым. Он звучал четко и ясно и обладал какой-то особой убеждающей силой. И ещё этот мягкий, почти бархатный тон, в котором иногда проглядывали нотки сарказма… Черт. Они вполне могли быть ровесниками.       — Святой отец, — обратился к мужчине Ваймс, всё так же лёжа на перегородке.       — Да, сын мой?       — Я могу задать вам вопрос?       — Зависит о того, что именно ты хочешь спросить.       — Как давно вы служите в церкви?       Священник задумался.       — М-м… должно быть, уже лет десять, — через какое-то время ответил он. — Почему тебя это волнует?       «Надо же, — отдалось в сознании Ваймса, — ровно столько же работаю в полицейском участке…»       Вслух же он произнес:       — Просто вы… не похожи на обычного священника, святой отец.       — А ты часто видишь священников? — спокойно спросил его голос.       — Э-э… нет, — замялся Ваймс, — просто мне так… показалось.       С той стороны снова раздался шорох: кажется, священник тоже прислонился к перегородке спиной.       — Кажущееся не всегда является явным, но, что удивительно, некоторым всё же удается найти в нём крупицу правды… — задумчиво, будто бы разговаривая с самим собой, произнес он. — Ну что ж… я, с твоей точки зрения, не похож на обычного священнослужителя, а ты, с моей точки зрения, не похож на обычного исповедующегося.       Ваймс хмыкнул. Священник еще немного подумал и через некоторое время спросил:       — Так в чем состоит твой грех?       Груз вины, решивший было отойти на второстепенный план, вновь грохнулся Ваймсу на плечи. В глазах капитана потемнело настолько, что держать их открытыми больше не было смысла.       Убийца.       Горло пересохло почти мгновенно, и он с огромным усилием набрал в легкие воздух.       — Я… — севшим голосом начал Ваймс и запнулся, — я убил человека, святой отец.       — О.       Исповедальня вновь погрузилась в молчание, но на этот раз в нем не было и намёка на лёгкость. Оно было тяжёлым, как мраморная плита. Ваймсу казалось, что внутри его сжимают чьи-то грубые когтистые лапы.       — Расскажи мне, как это произошло, — тон священника всё ещё оставался мягким, но что-то в нем сделало эти слова чем-то средним между просьбой и строгим приказом.       Капитан Ваймс вздохнул. Ну да… наверное, так было нужно.       — Я работаю полицейским, отец, — начал говорить он, — и месяц назад в городе появился очень опасный преступник. Он убил женщину с малолетним ребёнком… кажется, она была католичкой… хотя… а к черту… В общем, за ним гонялась вся городская полиция, но в конце концов он засветился именно на моём участке. Нам удалось его выследить. Мне и моим ребятам. Мы вели преследование, загнали эту сволочь на крышу. Он успел прирезать одного из моих сержантов, когда тот попытался его задержать.       Капитан приостановился, чувствуя, что дальше говорить будет ещё тяжелее, и вновь вспомнил, что ему, наверное, не стоило браниться во время исповеди.       — Простите, святой отец.       — Говори, как считаешь нужным, — одобрил священник.       Ваймс повернулся к деревянной решетке лицом. Снова встал на колени, прислонив ладони к хлипкой границе между ним и слушающим его человеком.       Так было нужно.       — Нас было трое на крыше: он, я и истекающий кровью сержант, которому я даже не мог помочь… И в руках у меня была только дубинка и пистолет, у которого я спустил всю обойму. А у него нож. — Голос капитана теперь звучал твёрдо, хоть ему и тяжело давались слова. — Мы схватились, и… в общем, он упал с крыши. И в этом частично была и моя вина.       — Ты столкнул его с крыши?       — Нет, святой отец. Он попытался ударить меня ножом, я парировал, и… Я просто… — Ваймс мысленно проклял себя за то, что его речь стала какой-то топорной, — да, выходит, я его толкнул. Но я не видел край… не думал, что он свалится вниз…       Тишина вновь навалилась на Ваймса зловещей массой. Священник задумался.       — И это терзает тебя, сын мой?       — Да, святой отец.       — Но ты ведь совершил в какой-то степени доброе дело… очистил мир.       Ваймс поперхнулся.       — Вы… вы серьёзно? Вы серьёзно так думаете?! Но вы же священник!       — Так, вероятно, думает большинство наших современников, сын мой. Я слышал про это дело. И нет, я думаю не совсем так, — ответил мужчина. — Убийцы заслуживают самого серьёзного наказания — это безусловно, но сами наказания не должны претворяться в жизнь другими людьми. Ибо тогда наказывающий тоже ниспадает во грех… — Священник умолк, давая Ваймсу возможность в полной мере понять смысл последних слов, а затем добавил: — Но мне было интересно, что на этот счет думаешь ты.       — Я думаю, что копы не должны убивать, святой отец, — просто ответил Ваймс. — Мы ведь слуги закона, а не убийцы. И как бы полицейскому не хотелось прострелить голову какому-нибудь отморозку, он всегда должен держать своего зверя внутри.       — Зверя? — удивленно спросил священник.       — Я опять что-то сказал не так, святой отец?       — Нет-нет, всё правильно, сын мой. Просто твои мысли показались мне интересными.       Ваймс тяжело вздохнул. С одной стороны, ему стало немного легче, но с другой — он ведь от этого не перестал быть убийцей.       — Как мне избавиться от чувства вины?       Священник какое-то время обдумывал предстоящий ответ.       — У тебя доброе и справедливое сердце, ты веришь в людскую добродетель — в то, во что другие уже давно перестали верить… и раскаяние твое было искренним. Я могу отпустить тебе этот грех, но душа твоя не освободится, пока ты сам его себе не отпустишь.       Капитан лбом прислонился к деревянной перегородке. Едва ли он когда-то себя простит.       — И-и… что я должен сказать, чтобы вы отпустили мне грех?       — Ты когда-нибудь слышал, как восклицают тетушки на базарной площади после того, как отлупят мальчика, служащего у них на побегушках?       Последовала короткая пауза.       — «Господи, помилуй меня грешную…»? — удивлённо предположил капитан.       — Именно. Только теперь примени это на себя.       Ваймс хмыкнул.       — Господи, помилуй меня, Сэма Ваймса, грешного от рождения своего, — произнес он, стараясь не дать своему врожденному цинизму прорваться наружу. — И что теперь?       Странной какой-то была эта исповедь.       — Теперь подожди.       Священник набрал в грудь небольшое количество воздуха. Зашелестели страницы. Он начал тихо читать молитву.       Слушая его, Ваймс вдруг понял, что по какой-то причине не может понять ни слова. Мужчина читал на каком-то другом языке — незнакомом, но очень красивом. Кажется, это была… латынь? Ваймс не знал, он не был силён в языках. Но непонятные слова, льющиеся единым мотивом, в сочетании с голосом священнослужителя оставляли неизгладимое впечатление… Полицейский восхищенно вздохнул.       В конце своей монотонной речи священник все же перешел на привычный Ваймсу язык.       — Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.       За перегородкой послышался легкий шелест одежд: вероятно, мужчина крестился. Ваймс тоже воспроизвел этот религиозный жест.       — Господь простил тебя, сын мой, — произнес наконец священник.       — И что мне теперь делать, отец?       Мужчина за перегородкой ненадолго задумался.       — Будь я на твоем месте, я бы для начала помылся.       Последовало гробовое молчание. Одухотворенное состояние Ваймса сняло, как рукой.       — Чистота в теле, — мягко пояснил голос, — порой помогает очищению души, сын мой.       — А.       «Наверное, от меня здорово несет перегаром», — подумал Ваймс. Он уже и не помнил, когда мылся в последний раз… Должно быть, перед последним судом. И то потому, что его попросил об этом Моркоу.       — Это у меня такое назначенное наказание? — поинтересовался Ваймс. Выговорить слово «епитимья» он не рискнул.       — Нет, сын мой, это совет. А в качестве наказания ты должен будешь прочитать несколько молитв.       — Э-э… каких?       — Хм, — священник задумался, — скажи мне, сын мой… ты веришь в ангелов?       Ваймс моргнул. Ангелы… ага… такие люди с крыльями… Мать рассказывала ему о них. Они были ближе к людям, чем Бог, должны были оберегать их от небольших бед и несчастий; помогать человеку подняться, если он вдруг упал. А еще поговаривали, что некоторые из них для этого даже спустились на землю и превратились в неприметных, но не совсем обычных людей…       Он прислушался, пытаясь уловить дыхание человека за стенкой.       До сегодняшнего дня Ваймс не верил в ангелов. Но когда-то ведь должен был наступить переломный момент.       — Верю, святой отец.       — Ну и хорошо, — одобрил священник, — вот им и помолишься.       Ваймс опешил.       — Но, святой отец, я, эм… не знаю ни одной нужной молитвы…       — Ну почему же, — ответил голос, — ты знаешь одну. Прочти ее сейчас, а всё остальное… найдешь, если, конечно, захочешь найти.       Последняя фраза священника была странной, и Ваймс невольно задумался. «Найдёшь, если захочешь найти». Что он имел в виду?       Где-то с другой стороны едва слышно хлопнула дверца.       — Святой отец?       В ответ была тишина. Священник ушел.       Ваймс с трудом представлял, как устроена церковь, а потому, если бы даже он захотел догнать этого человека, то вряд ли нашел бы его. Так что он просто решил сделать то, что ему сказали. Прочитать молитву. Единственную, какую он знал.       Через некоторое время он вышел и, не глядя, пошел вдоль скамеек и богатых икон… А потом замер. На самой последней скамейке лежала книжонка. Или, точнее, чей-то потрепанный, но аккуратный дневник.       Ваймс подошел ближе и бережно взял в руки свою находку. Обложка была простой, чёрной. Без какого-либо тиснения или марки производящей компании. Без намёков на имя владельца. Но у капитана не было даже сомнений в том, кому принадлежала эта неприметная вещь.       Он отвернул обложку, пролистал несколько страниц. Все они были сверху донизу исписаны аккуратным и ровным почерком… Это были молитвы. На двух языках.       Из неосвещённого угла храма было хорошо видно, как из исповедальни выбрался Ваймс. И как он шёл, погружённый в какие-то далекие мысли. И как он увидел книгу. И как он бережно перевернул несколько первых страниц…       В некоторых случаях исповедник может не отпускать прихожанину грех. В некоторых случаях он просто не имеет на это права. В некоторых случаях нарушение этого правила влечет за собой наказание — вплоть до отлучения от церкви… разумеется, при условии, что кто-то об этом узнает.       Но, как бы там ни было, сейчас отец Витинари был уверен, что поступает правильно. Не по церковным законам и даже, наверное, не по совести, а по какому-то безошибочному внутреннему чутью. Ваймс был хорошим человеком, честным — большая редкость в последние дни. Он назвал своё имя в начале исповеди, даже не подумав о том, что можно отказаться или хотя бы спросить, и переживал из-за того, что по стечению обстоятельств оказался виновным в смерти убийцы…       Этот человек не должен был просто пропасть. Ведь если такие люди упадут на колени, то миру станет не на что опираться.       Ваймс всё так же аккуратно закрыл дневник и, подумав, положил его во внутренний карман куртки — так, чтобы он ни в коем случае не намок. Странно… но ему стало действительно легче. Тяжёлые тучи вины над ним, конечно же, не развеялись, но теперь в них появился хоть какой-то просвет. Надежда. Тихая вера в то, что всё когда-нибудь сможет вернуться в нужное русло.       Он еще раз взглянул на иконы — они смотрели спокойно, немного грустно, но укоризны в них больше не было… Хотя, конечно, это всё бред. Иконы — это простые картины, их взгляд не может меняться… наверное.       Он в последний раз оглянулся. Церковь всё так же казалась пустой, но теперь Ваймса не покидало ощущение какого-то незримого покровительства. У него появился хранитель — ангел или, может быть, бес… но, во всяком случае, тот, кому он был не безразличен. Это давало сил. И отбивало желание напиться до беспамятства в первом попавшемся баре.       Сегодня он сделает всё как надо. Всё правильно.       Ваймс развернулся и твердым шагом пошел к дверям, навстречу промозглому ветру и беспощадным каплям дождя.       Когда дверь за ним наконец-то закрылась, из тени вышел высокий худой мужчина с небольшой парафиновой свечкой в руках. Он был одет в чёрную рясу — почему-то монашескую, а не церковную.       Хэвлоку Витинари был интересен тот человек. Полицейский… капитан Ваймс, до мозга костей пропитанный запахом пота и спирта. Человек своей профессии, в котором, с одной стороны, ничего выдающегося и не было, кроме чистого сердца, а с другой… его образ обещал ещё долгое время являться священнику.       Витинари медленно прошелся вдоль деревянных скамей. Как хозяин между стройными рядами своих молчаливых и верных подданных. И между иконами — как святой, равный им по влиянию и по силе…       А затем аккуратно поставил свечу под одной из них, на место старого, почти что обуглившегося огарка.