влюбиться можно ненавидя

Теперь я живу у Олега. После дня рождения мы приехали к нему в квартиру, а утром он молча выдал мне ключи, и я благодарна ему за то, что он не пытается докопаться до меня. Дома появляюсь довольно редко, только чтобы проверить, как живут двойняшки и взять некоторые вещи. Со мной они стараются не разговаривать, мы обмениваемся лишь обычными фразами, типа: «Привет, как дела?» и «Все нормально». Я всё ещё злюсь на друзей, но не на брата с сестрой, однако, они всё равно не на моей стороне. До меня даже дозвонился Саша Барабанов, и сразу обрушил всё своё недовольство, но через пару минут его гневной тирады я сбросила. Тогда они решили сделать хитрый ход: они всё рассказали Ковальчуку. А крёстный не жаловал Ногинского и был очень рад, когда мы расстались. Так что сейчас Илья требует, чтобы я приехала в Питер, и мы с ним поговорили, но я игнорирую его. Теперь ссора набирает невероятные обороты, чувствую: ещё немного и Ковальчук тоже перестанет со мной общаться. И тогда точно будет конец. Спустя примерно дней пять жизни у Олега у нас выдался шанс мирно посидеть на кухне его двухкомнатной квартире в центре столицы и поговорить. Времени у нас обоих свободного не так уж много, а ещё Ногинский часто задерживается допоздна. Но сегодня, в четверг, у него внеплановый выходной, а мне разрешили поработать дома. Я сижу за столом, пью утренний кофе и дописываю статью про «Сибирь». Решила, что хватит с меня пока что армейцев, хотя до этого много лет писала почти только про них. Олег выходит из душа, идёт на кухню и открывает холодильник. Перевожу взгляд с экрана на него. Через несколько секунд он поворачивается ко мне с йогуртом и молоком в руках и ставит продукты на стол. — Наши отношения — такая глупость, верно? — он садится напротив меня, а я недоумённо смотрю на него. — Мы влюблены в совершенно других людей, но с ними у нас сложные отношения. — Ни в кого я не влю… — Львова, не ври себе, — Олег усмехается. — Я всё знаю - я видел, как ты смотрела на этого Капризова. Не отрицай элементарного. Хорошо, что хоть разлюбила этого, который в Америку уехал. Как его? — Панарин. Да, всё настолько элементарно. Я в течение нескольких лет была влюблена в него. Для него я была не больше, чем друг. Хотя нет, мы никогда не общались особо близко. Единственное, что нас сближало — это хоккей. Тогда многие хоккейные болельщицы были влюблены него, и я не осталась в стороне. Однако, для меня Артемий был почти также неизвестен, как и для этих фанаток. Знала пару фактов из его жизни, которые не найдёшь в Интернете, но не больше. Сейчас я точно могу сказать, что чувства к Панарину прошли. Однако, я могу любить Капризова. Это же глупо, особенно после всего случившегося. — Подожди, ты тоже? — до меня неожиданно полностью доходят его слова. — Ты думаешь, я реально вернулся в Россию ради работы? Её зовут Маша. Мы знаем друг друга с детства, тогда я не рассматривал её в качестве «девушки». Но вот мы увиделись в мае в Берлине впервые за шесть лет, и я понял, что ошибался на её счёт. Я никогда не испытывал ничего подобного. Я, честно, в шоке. Конечно, Олег не бесчувственная сволочь, но чтобы возвращаться в Россию ради девушки — это, конечно, круто. Я совсем не ожидала такого от него. — Надеюсь, что мы с тобой в скором времени расстанемся, но из-за них, — заявляет парень, и я согласно киваю. Какие мы всё-таки странные с ним. Но всё же: влюблена я или нет в Капризова? Как же сложно иногда разобраться в себе самой.

***

В тот же день Ногинский сообщил мне, что организаторы праздника, на который я должна пойти с парнем, перенесли на эти выходные, так как они куда-то уезжают. Я не особо вдавалась в подробности из-за чего они вообще собираются, поняла лишь, что это, как и просто встреча давно невидавшихся друзей, так и отмечание удачной сделки. Сие мероприятие будет проходить на даче хозяев праздника, поэтому не одеваться особо нарядно нет необходимости. Меня это порадовало, так как с самого утра мне нужно завезти документы на работу, а ехать в нарядном платье не хочется. Поэтому я выбрала бархатную бордовую водолазку с широкими руками, чёрные кожаные брюки и такого же цвета ботильоны на устойчивом каблуке, а на верх — тёмно-серое пальто с чёрным шарфом. Погода окончательно перестала радовать теплом, последние дни температура не поднимается выше десяти градусов, и я искренне завидую хоккеистам, играющим в НХЛ. Сейчас во многих городах США ещё тёпло. А в России во всю осень. Олег встречает меня возле здания Федерации Хоккея, и мы молча едем до места назначения, которое находится довольно далёко от города. По данным навигатора ехать около полутора часов. Всё это время я смотрю в окно и слушаю музыку в наушниках. Мысли не могут собраться в единую кучу: то я злюсь на друзей, то безумно скучаю по ним, то хочу броситься просить прощения, то собираюсь ждать извинения первыми от них. Но больше всего меня волнует Кирилл. Почему мы не можем поговорить спокойно и без ругани? А ведь нас ещё и пытаются свести. Однако, слова Ногинского про мою влюблённость в хоккеиста не даёт мне покоя. Из-за чего я вообще могу в него влюбиться? Да, симпатичный, весёлый, но этого мало. Также он интересуется моим мнением на хоккейные темы, что вообще очень редко встречается среди моих знакомых хоккеистов, вежлив со мной, не пытается сразу переспать. Терпелив, блять. Ненавижу теперь это слово. Влюблённость — временное помутнение. Это даёт мне надежды, что в скором времени всё пройдёт, как и с Панариным. Пару недель назад я хотела узнать, что он чувствует ко мне, просто ли это симпатия или что-то больше. Сейчас же мне гораздо интереснее: ему тоже больно, как и мне? Или уже всё испарилось? — Приехали, — сообщает Олег, и я оглядываю территорию дома. Двухэтажный, каменный дом, сквозь кованый забор виден небольшой бассейн, правда он уже без воды. Следую за парнем, который довольно хорошо разбирается в этом доме. Как только мы заходим в коридор, нас сразу встречает молодая блондинка, а за ней хозяин дома — Стас. Я виделась с ним несколько раз, в том числе и на парковке возле ТРЦ «Авиапарк», ещё в начале августа. — Какие люди, — он искренне удивляется, увидев меня. — Вы снова вместе? — Вы знакомы, Стас? — девушка подаёт голос после объятий с Олегом. — Я — Василиса, мы с Олегом встречались, когда вместе в Питере учились, — представляюсь я ей. — И мы просто друзья. — Карина, — она широко улыбается, и я невольно отвечаю ей улыбкой. Что же, хоть один человек из их компании выглядит более-менее адекватным. Почти сразу после этого Карина уходит на кухню, а Олег со Стасом идут к остальным своим друзьям. Я не против оставаться одной, главное найти хоть какой-то алкоголь, чтобы не сойти с ума от скуки. — Вино в зале на красном столе, — сообщает мне новая знакомая, пролетая мимо куда-то вглубь дома. Как видно, Стас всё бросил на её хрупкие плечи, а сам пошёл пить. Это в его стиле. Прохожу в нужную комнату и замечаю разлитое по бокалам красное вино. Я не большой поклонник этого напитка, но беру, что предлагают. Тут также стоят диваны, куда я и опускаюсь, попутно доставая телефон. — Так ты та самая Василиса? — от экрана меня отрывает женский голос, поднимаю глаза и вижу девушку с русыми волосами и серыми глазами. — Олег упоминал тебя. — А ты? — Маша, — кивает она, садясь рядом и вгоняя меня в ступор. Неужели та самая? Ответ я получаю довольно быстро: Ногинский заглядывает в зал, оглядывает помещение и его лицо меняется, когда он обнаруживает нас, сидящих вместе. Он касается пальцем губы, прося молчать, а меня эта ситуация жутко забавляет. Я сижу с возлюбленной моего бывшего парня, но она об этом ещё не знает. — Вы друзья, или что-то больше? — девушка хитро улыбается. — Друзья, я к нему совсем ничего не чувствую, — развожу руками в стороны. — Кем ты работаешь? — Это что допрос? — я хмурюсь, но всё же отвечаю. — Я PR-менеджер в Федерации Хоккея России. С Машей мы в итоге разговорились, и она оказалась очень интересной особой. Она ветеринар по образованию, но пока что помогает своей матери в парикмахерской. Потом снова собирается работать по профессии, но при возвращении в Германию. Однако, через два-три часа ей уже нужно было ехать домой, я снова осталась одна, полностью погружённая в свои мысли. Смотря на весело общающуюся компанию Олег, невольно вспоминаю своих друзей. Мне ведь также с ними было хорошо, несмотря ни на что. Но я опять всё испортила. Сама. Я разругалась с людьми, которая ценят меня просто за то, что я есть. И никто их не заменит, ни фальшивый парень, ни его друзья. Мне срочно нужно ехать домой. Подхожу к Ногинскому, который уже выпил достаточно, чтобы опьянеть, и сообщаю, что я заказываю такси для возвращения в Москву. — Тебе не весело что ли? — он поворачивается ко мне и пытается сфокусировать взгляд. — Мне нужно домой, к себе, — выделяю последнее слово, а Олег недовольно хмурится, но я всё равно направляюсь к выходу из дома. — А ну стой! — юрист поднимается с кресла и следует за мной в коридор. — Да в чём проблема? — Ты прекрасно знаешь в ком проблема! Меня хватают за руку и очень сильно сжимают, и я не в силах выбраться. Теперь у меня нет вечных спасителей в лице Сорокина, Ковальчука и Капризова, так что я точно застряну тут до утра. — Мы вместе поедем! — Ногинский повышает на меня голос, и я слышу одобрительные улюлюкания со стороны его друзей. — Ты пьян! Ты не можешь! — Что мне будет? — парень криво усмехается, что меня очень сильно пугает. — Собирайся. В меня бросают пальто, и я не способна сопротивляться. Рядом его друзья, так что если им не понравиться моё противоборство, то синяками мне не отделаться. Доедем до дома, Олег уйдёт спать, и я просто сбегу. Других идей нет. Прохладный октябрьский воздух должен привести его мысли хоть немного в порядок, но глаза у него всё такие же сумасшедшие, когда мы садимся в машину. Выезжаем с частного сектора, где находится дом его друзей. Но хуже всего то, что парень не включает навигатор, а едет сам. Сможет ли он ориентироваться в темноте? Домов и фонарей становится всё меньше, и я засыпаю. Сейчас около двух часов, так что не удивительно. Я встала ещё к тому же вчера очень рано, около шести часов примерно. Но через пару минут прихожу в себя, так как ощущаю, как Олег начинает разгоняться. Ни к чему хорошему это не приведёт. — Что ты делаешь?! Сбавь скорость, дорога скользкая! — Да всё будет хорошо, золотце, — парень кладёт руку мне на колено и улыбается. — Давай повеселимся. С пьяным Ногинским всегда проблемы, я поняла это ещё на первом курсе университета. Надо было просто молча уходить одной, оставив записку или написав смс-ку. — Олег, машина! Прямо на нас несётся автомобиль, хотя мы вроде едем по своей полосе. Парень пытается уйти от удара, но не справляется с управлением, машину заносит, и она падает в овраг, где полно деревьев прямо возле обочины. Ветка, пробивающая лобовое стекло, — моё последнее воспоминание прежде, чем погрузится в темноту.

***

Моя жизнь всегда была и будет связана с хоккеем, и дело не только в крёстном, но и в родном отце — Викторе Львове. Он также играл в хоккей, и довольно хорошо, по крайней мере, те, кто смотрит хотя бы Чемпионат Мира по этому виду спорта года так с две тысячи третьего его имя знакомо. Да, он никогда не был звездой, как Илья Ковальчук, Овечкин или Малкин, но всё же талант присутствовал и каждый свой сезон проводил стабильно, набирая немалое количество очков. Он родился в Питере и жил там примерно до четырнадцати лет, а затем с родителями почти сразу после распада СССР уехал в Монреаль, где и продолжил тренироваться в хоккее. Там и познакомился с моей матерью — Алисой Бауэр (нынче уже Толедан), наполовину русской и наполовину канадкой. Их отношения не были долгими, а всего на одну ночь, однако моя мама забеременела. Для неё я стала нежелательным ребёнком, позором, и только благодаря папе она не сделала аборт. Я же до сих пор не знаю причину, почему отец настаивал на этом. После родов Алиса укатила в Оттаву, а я осталась воспитываться девятнадцатилетним папой и бабушкой с дедушкой. Правда, последние не принимали активного участия в моём воспитании, так как были заняты в своём бизнесе. Однако, моё детство было счастливым, сначала первые пять лет в Монреале, а затем после обмена папы, в Атланте. Мы вместе играли в хоккей во дворе нашего дома или на видеоприставке, я присутствовала на каждом его домашнем матче, даже несколько раз сбегала с уроков из-за этого. Через несколько месяцев после переезда отец сдружился с Ковальчуком, и он стал вторым самым важным человеком в моей жизни, моим крёстным отцом. Мне никто больше не нужен был, я жила в своём маленьком счастливом мире, ходя в хоккейную школу и мечтая стать такой же крутой, как и Илья с папой. Мне и впрямь пророчили большое будущее, я была лучшей среди моих одногодок. Потом Ковальчук познакомил нас с Николь, когда мне было примерно восемь. Мы друг друга не сразу приняли, но со временем сдружились, а потом я стала думать о ней, как о маме. Дарила ей подарки в День матери, рисовала её в школе, если задавали изобразить “Маму”. Кроме неё у меня никого не было, кого я могла назвать так. Родная мать связывалась со мной пару раз в год, или папа привозил меня к ним, чтобы я увиделась с единокровными братом и сестрой. Но я ненавидела Алису и её нового мужа. В моей жизни не было для неё место. Папа же не искал себе особо новую спутницы, были некоторые, но довольно редко, да и те не задерживались надолго. Рождение старшей дочери Ковальчуков — Каролины — я восприняла не просто положительно, я ждала её больше всех. Все дети Илья для меня, как братья с сёстрами, но старшая ближе других. Моя первая сестра, с которой я самолично возилась по несколько часов. Но, неожиданно, отец получает сильную травму и решает поиграть пару лет в российском чемпионате. Он переходит в СКА, и мы переезжаем вместе в Питер, я начинаю там учиться в гимназии и играть в хоккей. Ильи с Николь уже рядом так часто не было, однако мною занялись бабушка с дедушкой, которые тоже вернулись в Петербург. Я скучала по американским друзьям и тёплой Атланте, но понимала, что так нужно. Не помню, чтобы хоть раз устраивала ссоры из-за этого. Мы продолжали спокойно жить, без происшествий и особых проблем. Однако, любой сказке приходит конец. Это случилось пятнадцатого марта две тысячи девятого года. Мы всей семьёй возвращались с Выборга, куда ездили гулять, так как днём было довольно тепло. Но вечером, когда мы ехали по дороге, пошёл сильный дождь. Папа ехал не очень быстро, но это всё равно не спасло. Из-за неожиданно выскочившего оленя машину заносит, и мы улетаем в овраг. Прихожу в себя почти сразу, но зрение фокусируется ещё несколько секунд. Я интуитивно тянусь к руке отца, и она уже холодная. Поднимаю взгляд на него, и на меня безжизненными глазами смотрит папа. Его тело насквозь пробито толстой веткой. Я тут же выскакиваю из машины, не проверяя, что произошло с бабушкой и дедушкой. Просто опускаюсь на колени и срываюсь на громкий плач, сжимая куртку. На ней что-то мокрое. Кровь. Не моя, я не пострадала. На мне кровь моего папы. — Эй! Ты жива? — меня подхватывает незнакомая женщина, чтобы я не потеряла сознание. — Лера, ты звонишь в скорую?! — Они едут, мам! Она в порядке? Мам? Спаси меня. Они ждут со мной полицию со скорой. Мы сидим в их машине, меня пытаются накормить и отвлечь, но я просто молча смотрю в одну точку. Я тут одна теперь. Илья и Алиса на другом континенте, кто мне поможет? Но главное: папы нет. Самого близкого человека. Я вообще родилась из-за него. Как теперь жить? Я не жила первое время, а существовала. И только Илья с Николь, которые увели меня в США, помогали окончательно не сойти с ума. Водили к психологу, отвлекали хоккеем, пытались вернуть к жизни, но я всё равно толком не помню первые три месяца после аварии. В голове только та ночь. И у меня сейчас иногда бывает, что я могу погрузиться в воспоминания, если что-то напомнит про это. Такое пережить трудно, а забить тем более. Мне некого винить, их не стало из-за случайности. В тринадцать лет нужно волноваться из-за опеки родителей, убегать с друзьями на прогулки, влюбляться и дружить, а не быть амёбой, пытающейся не думать о самоубийстве. Потому что смысла жить нет

***

Открываю глаза, пытаясь сфокусировать зрение, но получается не сразу. Только спустя секунды могу разглядеть ветки деревьев и разбитое стекло, осколки которого попали на меня, поцарапав лицо. Про Олега вспоминаю только сейчас, и когда поворачиваюсь к нему, издаю громкий возглас. Я не знаю, мёртв ли он или нет, ветка вроде не задела его, пройдя между нами. Но боюсь проверять, вдруг сделаю что-то не так. Перед глазами появляется образ отца, и я еле сдерживаю слёзы. Нужна помощь. Помощь. Выбираюсь из машины, попутно доставая телефон. Слёзы застилают глаза, поэтому не глядя нажимаю на какой-то номер. — Чего тебе? Опять пьяная?! — спрашивает недовольным и сонным голосом Капризов. — Кирилл… Я… — у меня уже не получается говорить нормально, голос срывается, меня чуть не накрывает истерика. — Что с тобой?! Где ты?! — Забери меня… прошу… — окончательно начинаю плакать, опускаясь на землю. Меня уже не волнует, что у него нет машины вроде. — Скинь координаты, я приеду. Сбрасываю и выполняю его просьбу с помощью Google Карт. Но то, что у меня всё получилось, понимаю по его смс-ке “Получил, еду”. Капризов, поторопись, ты мне нужен. Только сейчас замечаю, что левый рукав порван, на руке рана, и она сильно кровоточит. Пытаюсь остановить кровь платком, но если сниму его, то замёрзну. Надо отвлечься, думать про работу, незаконченные дела, про игры ЦСКА, которые я пропускаю, про Илью, Николь, их детей, Сорокина, Лию, Леру. И, конечно, про Кирилла. Вспоминаю про его руки на своей талии, его обалденный одеколон и пронизывающий взгляд. Чёрт, почему я такая дура?! Зачем только поругалась с ними? Не знаю сколько времени прошло, но, заметив припарковавшийся автомобиль, возвращаюсь в реальность. Капризов выходит оттуда, не сразу видит меня, а сначала осматривает машину Олега. — Кирилл, — хриплю я, привлекая к себе его внимание. — Лис, Господи, — он бросается ко мне и тут же прижимает к себе. Я обнимаю его в ответ, и ощущаю, как мне медленно становится лучше. Стена разрушена окончательно, не оставив ни пылинки. Хоккеист внимательно осматривает меня и сразу обнаруживает царапину. Кровь уже не хлещет, но болит до сих пор. — Блять, это всё он? Этот ублюдок?! — нападающий злится, оглядываясь в сторону разбитого транспорта. — Он вроде жив, но Олег не при чём. На нас ехал автомобиль, он просто пытался уйти от удара. Парень ничего не отвечает, берёт меня на руки и несёт к своей машине. — На земле холодно сидеть, — меня усаживают на сиденье, перевязывают рану и набрасывают свою куртку. В этот момент со стороны города раздаются звуки сирены скорой помощи и полиции, и мы через пару минут замечаем три машины, в том числе и Сорокина. Илья первым бросается ко мне и молча сгребает в объятия. Я вспоминаю, как накричала на него и других, пытаюсь попросить прощения, но он затыкает, говоря, что никто на меня не злится. — Вы в порядке, девушка? — к нам подходит врач. — Только царапина, — я указываю на руку. — Ещё мужчина в машине, он может быть жив. — Мы уже работаем, пока что дышит. Дайте вас осмотрю. Слава богу. Я бы никогда не желала смерти Ногинскому. Никому не желаю. Пусть лучше изменится, станет лучше. Ему есть ради кого. Врач подтвердил, что всё хорошо и ушёл. Меня ещё пытался допросить полицейский, но я не в состоянии говорить пока что о случившемся. Обещала приехать завтра в участок. Парни приняли решение, что я поеду с кем-то из них. Врачи не против, так как им сейчас главное спасти Олега. — Я поеду с Кириллом, — говорю Илье. — Не хочу вылазить из машины, меня ноги не держат. — Как хочешь, — он пожимает плечами и уходит, и мы вновь останемся наедине. — Точно сможешь доехать? — Капризов сжимает мою руку. — Мне не впервой, — качаю головой, и он непонимающе смотрит на меня. — Потом расскажу. Хоккеист садится за руль, а я остаюсь на заднем сиденье. На переднее я не в силах садится сейчас. Пока мы едем до дома, я засыпаю, что очень удивительно. С Кириллом мне всё-таки спокойно.