say that u need (me)

Намджун всегда будто бы сосредоточен в своём мире, он не вынимает из ушей наушники и редко обращает внимание на то, что происходит вокруг. Осень с чего-то дождливая, такого не было давно. Он дремлет, ритмично покачиваясь в пустом вагоне на своём месте под убаюкивающий ритмичный стук о рельсы. Когда старший пишет, что сегодня смена Намджуна перепадает кому-то другому, Намджуна не интересует причина и прочие обстоятельства — он приободряется, потому что можно будет вернуться домой, сидя там до тех пор, пока снова не придётся куда-то идти. Надоело болтаться с друзьями по городу и жевать фаст-фуд в ресторанчиках с грязными и липкими столами. Год ещё не раскачался — а уже усталость, апатия и лень, ни с чего. Но, кажется, такое бывает каждую осень — по крайней мере, Намджун не удивлён. Он вспоминает, что сегодня среда только когда в аудитории появляется рыжая растрепанная макушка. У него такой полный бесполезной серьёзности вид, будто бы его опоздание на пару минут полностью закрывает ему дорогу в светлое будущее. Он оступается пару раз, поднимаясь по плоским ступенькам лестницы к партам, расположенным на верхних ярусах. И цвет его лица ярче цвета волос, потому что ему, видимо, чертовски неловко. Особенно когда пара человек оборачивается, и Намджун в том числе. Их взгляды встречаются на мгновение, и Ким отворачивается, продолжая калякать в тетради вырванные из контекста фразы педагога, будто бы действительно ему это надо.

***

— Привет, — Все вытекают в узкий дверной проем, и Намджун выходит последним, потому что смысла лезть вперёд не видит, но сзади него звук шлепания резиновой подошвы кед о линолеум и сбитое приветствие. — Набрался знаний на сегодня? — ухмыляется в ответ он, смерив взглядом парнишку. — Извини, я не преследую тебя, просто решил поздороваться потому что я не знаю здесь никого больше, но если бы даже знал, то все равно бы, знаешь, я - — Привет, — спокойно прерывает его Намджун, порядком устав от череды пустых слов. — Ты первокурсник, что ли? — Да, — признается рыжий. — Я просто эту пару посещаю, потому что договорился с лектором. Намджун ведёт головой, и отворачивается, выжидая момент, когда можно двинуться вперёд. Разговор его не интересовал, как и все люди в целом, и он принялся распутывать наушники. — А ты? Не судьба. — Что. — А ты — второкурсник? — Как и все здесь, — подмечает Ким. Затем снова бросает оценивающий взгляд на это чудо. — Чего со своей группой не занимаешься? — Я в принципе никого не знаю, — пожимает плечами он. — Как и все первокурсники, — Намджун желает скорее сесть в вагон электрички, отправляясь домой. Очень желает, но ещё более желает не обижать никого, потому что некрасиво это. — А ты что умеешь? — скучающе Намджун скользит взглядом по парню, идущему рядом. — Ну, я про эти бесполезные аномалии. Замечает, как Чимин меняется в лице. Как его глаза, горящие интересом и тайным восхищением мрачнеют в секунду, и он прячет взгляд, продолжая шагать рядом. — Ничего не умею, — признается он. А в голове только одно: ЛИШЬ. БЫ. ОН. НЕ. УЗНАЛ. — Так не бывает, — ухмыляется Намджун. Но ловит непонимающий взгляд, и снова становится серьезным и отрешённым. — Ладно, не так уж и плохо. Знаешь, кому не везёт больше всего? — Кому? — участливо интересуется парнишка, прижимая к груди рюкзак и опускаясь щекой на его грубую ткань. Ирония. Чимин, как никто другой, знает, кому на самом деле повезло меньше всего. — Тем, у кого во время хорошего настроения волосы вспыхивают разноцветным огнём, — Намджун хмыкает. — а во время плохого с них течёт вода, будто бы они под душем побывали. Ты скажешь, что легче побриться налысо, но те, кто это делает… Черт, не поверишь, они отрастают через несколько часов ты представь, а ещё… Чимин конечно же радуется, Намджун, который выглядит таким крутым и серьезным, безразличным — идёт и разговаривает с ним, рассказывает что-то, принимаясь жестикулировать. Но Чимин сжимает ткань своего рюкзака пальцами, окутанными в ткань перчаток, выглядящих тонкими и невесомыми, которые, на самом деле, спасают от ужасного. Это его первый год в учебной организации, потому что всю школьную программу он зубрил с личным преподавателем на домашнем обучении, нереально тоскуя по общению с обычными людьми, не такими, как он сам. Он понимает, какой вред может нанести каждому, с кем имеет дело, но лишь крепче сжимает ткань рюкзака своими перчатками, и резко приходит в реальность, когда Намджун неожиданно спрашивает: — А перчатки тебе зачем? — Я это, — Чимин пожимает плечами, ничего не успев придумать и жутко растерявшись. — Я мерзну. — Ты мёрзнешь в двадцать градусов? Хотя, не мое это дело, — Намджун толкает дверь наружу, придерживая ее для Пака. — А ещё я твоего имени не знаю. Чимин сбивается на момент, затем короткое «Пак Чимин», и он снова уходит в свои мысли. Тревожные, какие-то многоэтажные и совсем некстати. Они проходят, кажется, несколько километров, обо всем и ни о чем болтая. Намджун любуется Чимином в лучах заката, любуется Чимином в свете фонарей и фар машин, неоновых вывесок и разноцветных огней центра. Чимин говорит, что не любит шумиху, хмурясь, когда они оказываются в центре. Атмосфера начинающей зарождаться ночной жизни, в самом сердце мегаполиса, бесконечные смешанные звуки разных реклам, песен и прочих — они создают одну мелодию, которую дополняют миллион голосов проходящих мимо незнакомцев. И Намджун, который слишком гармонично выглядит на фоне мерцания неона. На фоне толпы из разных туристов и на фоне мчащихся мимо автомобилей, сверкающих фарами. Чимин любуется, а Намджун как-то неожиданно берет его за руку, когда они попадают в поток толпы, переходящей дорогу — чтобы персиковый никуда не делся. И Чимина простреливает насквозь, когда его ладонь сжимает чью-то. В его голове вспышки всех его страшных кошмаров, всех мрачных мыслей и всех фобий — здесь, прямо в центре города. Под надзором множества искрящихся билбордов ему становится нехорошо, и хочется сбежать куда-то подальше от всего этого. Шумного и живого, с сердцем и артериями. Намджун заглядывает ему в глаза, безучастно спрашивая, что случилось. На что приходится махнуть рукой, и старший коротко кивает, опуская взгляд и ускоряя шаг. Чимин стекает по скамейке в каком-то ближайшем парке, закрывая глаза. Намджун закуривает рядом, наблюдая за проходящими мимо разными людьми. Над ними ещё несколько метров этажей небоскрёбов, которые отсвечивают своими цветастыми неоновыми рекламами, и Намджун смотрит на младшего, мол, «ты здесь не уединишься, понимаешь это?» До них доносится какая-то попсовая песня, включённая через колонку компании подростков за дальней скамейкой, и Чимин принимается подпевать. Слишком нежно для грубых и агрессивно-ярких огней и слишком тихо для городского шума, отчего у Намджуна в сердце такая внезапная тоска, что хочется вывернуться наизнанку. Стать абсолютно любым человеком из толпы приезжих, гуляющих по ночному городу. Или хотя бы звуком из рекламы на гигантской интерактивной вывеске. Чем угодно, но не ощущать себя настолько одиноко. Затем переводит усталый взгляд на уютного и неподходящего для такой атмосферы Чимина, который все ещё развалившись на скамейке глядит на Намджуна расслабленно и с тайным, по прежнему, восхищением — по праздному любуясь. И мысленно благодаря мир за такое изобретение, как чёртовы перчатки. Все полетит к чертям, если Намджун узнает. Он уйдёт. Они все уходят, и к этому можно привыкнуть. — Хочешь, я покажу, насколько ты сейчас… насколько. — как-то безразлично спрашивает Намджун, и Чимин удивляется, подвисая: а? Старший вздыхает, натягивает на макушку серую шапочку и наклоняется к земле, прикладывая четыре пальца к какой-то травинке. — Это запрещено, вообще-то, — попутно спокойно констатирует он, и Чимин наблюдает за пульсирующими венками на Намджуновском запястье. — Но надо же мне это как-то использовать? Медленно он взращивает над землёй розу, из ниоткуда, с нежными персиковыми лепестками, с колючими шипами и шершавыми листиками. Хмыкнув и оценивающе окинув взглядом своё творение, он срывает цветок, протягивая Чимину. — Это гораздо легче, чем нарисовать твой портрет. Но если ты оторвёшь бутон и перевернешь его, насадив на стебель сердцевиной, то получишься ты. — Намджун хмыкает, прибавляя. — и такой же тощий. Чимин краснеет от того, что он чувствует к нему нежность, самую настоящую — со стороны этого Намджуна, и не сдерживает улыбку, принимая подарок. — Я бы тоже мечтал иметь такую способность, — добавляет он, касаясь лепестков пальцами, лишенными чувствительности из-за тканевого слоя. Намджун, слишком серьезный и всем видом типа «мне плевать на все» опускает взгляд на Чимина, скользящим по розе. — Тогда зачем тебе буду нужен я?

***

— Чимин!!! — Чонгук кидается на шею парню, вошедшему тихо, стараясь не хлопать дверью. Он встревоженно смотрит на мальчишку в пушистой флисовой пижаме, которая ему чуть велика, и заботливо заворачивает рукава на его кофте. — Чего ты не в постели ещё?! — приглушённым шепотом спрашивает Чимин, принимаясь быстро скидывать верхнюю одежду и развязывает шнурки на пыльных мятных конверсах. — Родители спят? — Спят, — кивает брат, чувствуя невероятную гордость. Как же, отчитался. — Ты меня ждал? — Чимин хватает маленькую ладонь Чонгука в свою, и младший морщится. — А когда ты снимешь перчатки? — спрашивает он, на что получаешь шиканье. — Тихо. Сейчас разбудишь всех. Пора спать тебе, — заключает Чимин, но в его поле зрения попадают грустные большие глаза, и он прекрасно знает, для чего Чонгук делает вот так. Вздыхает. И понимает, что не потеряет ничего. — Хочешь открыть вафельный торт? — выдавливает хитрую улыбку Чимин, на что Чонгук уже готов энергично соглашаться, всем видом показывая, насколько. Поэтому Чимин перехватывает его поперёк живота и взгромождает брата себе на плечо, отправляясь в кухню. — Где ты был? — шепотом, не тихим, но и так сойдёт, спрашивает Чонгук, болтая ногами. Которые пока ещё не достают до пола. — Был с Намджуном, — отвечает Пак, мешая ложечкой сахар на дне кружки. В темноте, освещаемой лишь ночничком он видит лицо своего младшего брата, которого переполняет энергия. Поэтому он только интенсивнее болтает ногами над полом, едва не подпрыгивая на месте. — Намджуном? Это твой новый друг? — Это мой новый друг, — отвечает Чимин, улыбаясь самой мысли: друг. Живой. Не по переписке. И тут же поникает: ведь это не навсегда. Ведь он просто не знает, что Чимин — мина, стоит лишь задеть ее. Руки которой — пусковой механизм. Чимин рождён убийцей. С такими не общаются долго, таких боятся. Бывают случаи, похожие на случай Чимина — кончаются они тюремным сроком, и фантазируя свои собственные слёзы и истерику: я не хотел его убивать, внутри что-то сжимается. Это больно — не иметь возможности коснуться мягких волос братишки. Обнять мать, ощущая мягкую ткань ее домашней рубашки или пожать грубую и мужественную руку отца, предварительно услышав слова гордости за сына. Но Чимин привык. А в сердце Намджун — пазл, идеально подходящий под черно-разноцветную картину города, и бликами на его лице красного и зеленого цветов, с томным взглядом и рассказами о чём-то нетипичном, но до жути увлекательном. — Это тот парень, с которым ты нас познакомил, — произносит Пак, заставляя Чонгука просиять. Стоило лишь сказать, что он в чём-то помог. Или что он взрослый. Ну, что-то в этом роде — всегда так гордится собой, радуется. — Правда? — Чонгук уплетает уже четвёртый кусок, и Чимин предвкушает то, как с утра ему достанется за поздние прогулки и за исчезнувший тортик. — А ты приведёшь его домой? — А может и приведу, — задумчиво выдаёт Чимин. Наконец, вставая из-за стола и проклиная себя за скрежет стула о паркет. — Все. Мое заботливое сердце разрывается, глядя на то, что я позволяю своему младшему брату чревоугодствовать в половину второго ночи. — Что? — изумленно таращится Чонгук. — Я не делаю ничего такого, тебе показалось!!! — Ох, обратно мне тоже тебя тащить?— вздыхает Чимин, но улыбку не сдерживает — он и сам слишком любит такие вечера. Чонгук довольно кивает, и Чимин подхватывает его, всю дорогу до их комнаты причитая на тему того, что взрослые мальчики пешком ходят, вообще-то. Чонгук зарывается в одеяло почти с головой, и Чимин бросает сверху на него подушку, отчего мальчишка барахтается, выпутываясь из своего кокона и избавляясь от предметов, мешающих ему спать. — Доброй ночи! — улыбается он, и его щеки плывут вверх. Чимин не упускает возможности ткнуть в них кашемировым пальцем, и Чонгук ухватывается за его ладошку, аккуратно рассматривая. — А ты дашь мне их примерить? — воодушевленно спрашивает он, и Чимин, как ошпаренный, отдёргивает руку. — Нет, — уклончиво в миллионный раз отвечает он. — но если хочешь, завтра я дам примерить тебе шапку, которую носил, когда мне было шесть. Ты будешь долго смеяться, Чонгук, — улыбается Пак, проведя ладонью по волосам брата. Он закрывает глаза, будто его выключают из розетки. — Доброй ночи, Чиминни, — повторяет он, сонно и невнятно, у Чимина отчего-то слезы на глаза наворачиваются, и лучшее решение сейчас отправиться спать. Просто кого-то жизнь наделяет способностью выращивать розы. А кого-то — убивать прикосновением. И Чимин думает — а как это? Что чувствует человек при этом? Он вспоминает растение, ссыхающиеся на его глазах, желтеющее, а зачем чернеющее, превращающееся в жёсткую пыль — тронь, и развалится. И вспоминает, что с тех пор не снимал перчаток. Образно, конечно — он ведь снимал их, когда мылся. Но крепкие фиксаторы, все «удобства», чтобы они были с ним все время. Намджун. Он засел в голове своей замаскированной нежностью по отношению к Паку, своей отрешённостью от всего. Он любит японских авторов, слушает старые песни и ненавидит пироги — в любом виде, кроме вишневых. Они знакомы немного, и Чимин мечтает, чтобы тот ни о чем не догадался. Столько раз от него отворачивались, убегали — боялись получить увечье, и ни одной понимающей души. И поэтому Чимин с болью на сердце осознаёт: Намджун надолго не задержится. Не спеша, с наушниками в ушах и с серой шапочкой на затылке отправится в мир людей с прекрасными и полезными способностями. Намджун думает, что Чимин милый, смешной и душевный, ни о чем не подозревая. И от этого Не Навсегда как-то гадко. В мысли вклинивается звук входящего сообщения, и Чимин щурится от яркого света, избавляясь от блокировке на экране. От: Намджун « Знаешь, я тут подумал, осенью мало где можно найти клубнику. Если твой брат вдруг любит клубнику, то я могу достать ее для него, сам знаешь, мне не проблема» У Чимина сердце стучит отчего-то в разы быстрее, но набрать ответ он не может, потому что слишком трагические перспективы в его голове, а моментом жить не учил никто — это невозможно. Поэтому мысли: отпустить Намджуна, или ответить Намджу, наслаждаясь мимолётным счастьем, черт, они равноценны.Но скрывать долго тоже смысла нет, и от диссонанса внутри буря. Но Чимин замирает, когда, спустя минуту, приходит следующее сообщение: « Да, и действительно стремно прикосновением заставлять человека помирать, могу представить. Но у меня есть билеты на фильм, где герою гораздо больше не повезло – составишь компанию? Я надеюсь, перчатки не помешают мне взять тебя за руку. Тогда, до среды? »