Симбионт

Рёв кайдзю затих на склоне Фудзиямы. Целая гора инопланетной туши испустила последний вздох, и мир вернулся на круги своя. Вернулся для всех, кроме доктора Готтлиба, который знал: хаос не разрушил сам себя. Он проник под чужую цветастую кожу, словно инфекция или эндопаразит. Остался заперт в слабом человеческом разуме, в очерченных границах тела, в закрытом боксе на складе (уровень -4h), охраняемом военными Шаттердома. Как в той расписной деревянной кукле, которую таскали Кайдановские в «Черно Альфе». Слой, за ним новый, ещё и ещё. Она всегда казалось Германну жуткой, но то, что случилось Ньютоном, было покруче русской игрушки. Как такое возможно, что он не заметил, что никто не заподозрил, что Ньютона подменили? Фактически высшее командование Тихоокеанского Оборонительного Корпуса не искало способы спасти доктора Гайзлера из вынужденного заключения, а устроило ещё одно: персональную камеру пыток, где почти всё время он проводил один на один со своим врагом. Германн старался не думать о том, как долго Ньютон делил с ним сознание, прежде чем оказался раскрыт, и на что было похоже это соседство. После победы над кайдзю они с Ньютоном провели в лаборатории ещё около месяца, а затем временно разъехались по разным исследовательским центрам. Их дальнейшие встречи стали настолько редки, что заставляли Германна с тоской вспоминать годы совместной работы в Шаттердоме. Ему не хватало Ньютона и беспорядка, который тот привносил в чрезмерно упорядоченную жизнь учёного. — Там мобильный и соцсети, — доверительно сказал Ньютон, вкладывая в ладонь Германна сложенный лист бумаги с расплывшимися жирными пятнами в уголке. — И-мейл ты знаешь. Он вёл себя так непосредственно, будто разлука обещала продлиться всего пару дней, и неожиданно для самого себя Германн расплылся в понимающей улыбке. Германн знал Ньютона слишком хорошо, чтобы думать, будто он станет сидеть без дела после окончания войны. Для него всё продолжилось, только теперь его интерес к кайдзю перестал быть таким жадным и плотоядным. Психологическая экспертиза считала это естественным «эхом» их совместного дрифта. Изменился и Германн. Нейромост дался ему физически тяжело, но спустя время Германн не помнил ни чужой, ни даже своей боли, только бурлящее и клокочущее чувство единения. Дрифт омывал его сны, как подступающий прилив, подхватывал и качал на мягких волнах воспоминаний, усмирял боль, оставляя после себя тихую водную гладь. Он навсегда запомнил, как Мако Мори, смущаясь, объясняла ему, что так бывает только у людей с хорошей дрифт-совместимостью. То же самое пережил Ньютон. Их разногласия исчезли, словно их никогда не существовало. Вместо прощания Германн уверенно протянул свободную руку, которую тут же с жаром начали трясти. — Звони в любое время! — весело подбодрил Ньютон. — Непременно... — Германн хотел сказать что-то ещё, но не смог, заметив влажный блеск в глазах коллеги. Тот быстро забрался пальцами под треснувшие очки, стёр проступившие слёзы, подобрал лежащую возле ног сумку и побежал к ожидающему вертолёту, помахав ему перед тем, как подняться борт. «Вот так просто?» — подумал тогда Германн и не принял во внимание прилипшую к сердцу горечь. Если бы им пришлось проститься при других обстоятельствах — он ушёл бы первым. При других обстоятельствах теперь означало до дрифта, поскольку после него ничто уже не могло быть как раньше. Ванессе хватило духа, чтобы самой попросить Германна уйти: «Единственное, что я хочу — забыть эту чёртову войну, и только ты не даёшь мне этого сделать, доктор Готтлиб». Германн любил жену, любил своего сына, но больше всего он любил некстати вспоминать, как побрёл в комнату Ньютона посреди ночи спустя неделю после остановки Часов Апокалипсиса. «Германн? Эй, приятель, ты чего...» Его коллега выглядел довольно свежо для изведённого бессонницей человека. Ньютон впустил его за порог, так и не дождавшись ответа. Предложил выпить. Германн кивком одобрил стакан воды. А потом, ничего не говоря, они обнялись, и просидели так до раннего утра. «Не парься, обычные побочки после установления дрифта, скоро пройдёт», — увещевал его Ньютон. Только не проходило. Ни через месяц, ни через полгода, ни дальше. Они поддерживали связь всего пару лет, пока однажды, спустя два или три безмолвных месяца кряду, Германн не услышал в трубке «Набранный вами номер не обслуживается». Вскоре он обнаружил, что почтовый ящик Ньютона тоже подвергся деактивации, как и его профиль в новой соцсети, где Германн до этого момента так и не зарегистрировался. В течение следующего года он предпринял не одну попытку связаться с Ньютоном, но в конце концов отступил, предпочтя не навязываться, а радоваться успехам бывшего коллеги со стороны: громкие статьи в периодике, интервью, контракт с «Шао Индастриз»... А теперь, спустя восемь лет, он смотрел на то, что осталось от Ньютона. Связанное тело перед ним вновь начало извиваться нечеловеческими дёргаными движениями, скалиться, бросать взгляды, от которых у Германна вмиг мокли ладони. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивал Германн из раза в раз. Возможно, Ньютону, настоящему Ньютону, просто не за что было уцепиться, чтобы дать отпор Предвестникам. За ними всегда тщательно наблюдали. Руководство Тихоокеанского Оборонительного Корпуса — заново сформированное после гибели Мако Мори — мирилось с визитами Германна к заключённому с одним намерением: узнать про мир хозяев кайдзю, чтобы раз и навсегда покончить с угрозой. Германн видел в этих встречах возможность вытащить друга или хотя бы поддерживать его борьбу. — Тебя не слышат, — сообщило существо чужим голосом, — забудь о том, чему раньше принадлежал этот кокон. Глаза Ньютона тоже выглядели инородно — морской лёд, электрик, кайдзю блю, — но Германн пристально смотрел в них, отказываясь видеть кого-то другого, всё еще отрицая присутствие паразита. — Большая ошибка — выбрать доктора Гайзлера своим носителем, он в любом случае одержит верх. Существо приподняло голову, насмешливо наклонило её в сторону, неприятно сощурило инопланетное око. — А кто такой этот доктор Гайзлер? Здесь его давно нет. Каждое слово, произнесённое через тело Ньютона, заставляло Германа бояться, что он окажется среди последних, кто ещё верит в его спасение. Рука сама потянулась к желтушным следам пальцев на горле, желая прикрыть уязвимое место. С обретённой благодаря Предвестникам силой Ньютону ничего не стоило задушить его насмерть тогда, в офисе «Шао Индастриз». «Прости, они у меня в голове...» — Не поддавайтесь на провокации, Готтлиб, — раздался голос Нэйтана Ламберта в наушнике. Германн мотнул головой, провёл по лицу дрожащей ладонью, забрал оставленную у входа трость, и покинул камеру, не оглядываясь. Там, где он не видел Ньютона, он всегда находил кошмары.

Помнишь ли ты, какого быть нерождённым?

Германн не мог определить рубеж между коллективным сознанием Предвестников и его собственным, напоминавшем месиво звёздного газа. Тускнеющее воспоминание о прежней жизни, вне Антиверса, без хозяев кайдзю, общающихся через его голову. Германн дёрнул во сне рукой, и обрывки известных когда-то слов распались на части, стоило только взяться за их хитрую мозаику.

Здесь ему безопаснее, чем снаружи.

Две пары маслянисто-чёрных уродливых глаз изучали его. Длинные цепкие пальцы дотронулись до висков, царапая кожу грубым хитином. Предвестники походили на пауков и морских тварей одновременно, а Ньютон страдал арахнофобией. Закричав от ужаса, Германн не услышал себя.

Ты умрёшь, а он будет жить вечно.