Твой удел - чужая боль

      …Белое пространство, залитое одновременно режущим глаза светом и каким-то мучительным его отсутствием встретило гомункула тишиной. Каменная плита Врат висела позади него, и Зависть далеко не сразу понял, что происходит.       Маленькое существо с большими глазами обернулось вокруг себя, изучая обстановку.       - Какого чёрта? – возмутился его высокий неприятный голос, в который уже закрадывались нотки ещё неосознанной тревоги. – Эй, какого чёрта я делаю тут?!       - Йо! – перед ним было странное… создание? Тень? Образ? Что бы это ни было – оно обращалось к нему, Энви. – Ты всё же вернулся сюда, гомункул, – тень, чем-то похожая на него самого – столь же маленькая и неестественная – пугающе улыбалась.       Внутри Энви всё похолодело. Пламя Огненного алхимика, глаза фасолины-Элрика… и его собственный расколотый камень. Он мёртв. Мёртв!       И он возвращается во Врата.       - Нет… НЕТ! – Энви пятится с истошным, умоляющим криком. – Не хочу, не хочу туда! Не надо!       Но каменные плиты уже начали открываться, выпуская ленты теней, что утянут его во тьму.       - Твоё место всегда было за Вратами, - белая сущность с едва различимым контуром указала на расползающиеся плиты кончиком хвоста. – Тебе дóлжно туда вернуться.       - Нет… нет! – неестественно огромные глаза маленького гомункула расширились, наполняясь слезами неподдельного ужаса. – Всё… что угодно… только не туда! – крик, полный мольбы, вырвался из тщедушного, уродливого тельца. – Что угодно!       В какой-то момент тени остановились, а белый и, кажется, бестелесный образ о чём-то задумался.       - Не хочешь, да? – если бы у этого существа были глаза, Энви уверен, они смотрели бы прямо на него. – Хорошо.       Тени задвигались снова, уже подбираясь к гомункулу и оплетая его в свои путы.       - Тогда ты познаешь боль, гомункул, - тон эфемерного существа был до пугающего спокойным. - Боль, которую ты так любил причинять, теперь станет твоим наказанием.       Вырывающегося, сопротивляющегося гомункула затянуло во тьму, и каменные плиты захлопнулись, навсегда запечатывая выход.       Первое, что осознал Зависть после этого, была мысль. Чужая, не принадлежавшая ему мысль. Он был…. где? Это Врата? Отчего-то гомункул был уверен, что это не так. Смутно знакомое ощущение заставляло его попробовать пошевелиться. Он ещё мог сопротивляться!       Но вместо бешеного рывка вперёд он лишь почувствовал, как заправил за ухо выбившуюся прядь волос и вернул взгляд в… тетрадь?       - Что? – в первый момент Энви мог только непонимающе хлопнуть глазами – но даже это действие было словно «внутри» тела. Он жив? Он мёртв? Он… всё ещё Энви? – Эй! Где это я?!       Его тело вздрогнуло, а взгляд заметался по комнате.       - Кто здесь? – произносил его рот вовсе не его голосом, который, одновременно, раздавался словно бы отовсюду. Но, не найдя источник потревожившего звука, взгляд вернулся обратно к записям на желтоватых листах. – Показалось, наверное…       Зависть отчётливо ощутил «страх», «непонимание» и «тревога». Не его собственные – чужие. И гомункул, наконец, понял. Он понял, что сделали с ним Врата – его вышвырнули в тело человека! Ха-ха, вот это нет большей глупости, чем позволить гомункулу вновь освободиться в новом теле! О-о-о, его наверняка будет не трудно захватить. А «оригинальная» душа очень пригодится в качестве новой запасной жизни на случай драки. Смех вырвался из его горла – странно, что он ощущал себя больше как в своей человеческой форме, чем… настоящей – и он принялся брать тело под контроль. Это будет просто!       ….Просто невозможно.       Тело не слишком-то взрослой девушки, вроде бы, одногодки Стального, совершенно отказывалось подчиняться. Никак. Словно Зависть был лишён этого умения. И это был первый звоночек.       «…Наказанием» - пронеслось в сознании. Нет, нет, что за…? Это же не могло быть правдой, так? Истина, наверное, это она и была, берёт плату только с людей, так при чём же тут он? Да? Да ведь?       - Что происходит?! – почти взвизгнул голос, затапливая гомункула своим «паника». – Кто… как… это в моей голове?       «Я схожу с ума?» - пронеслось где-то ещё глубже, но Энви слышал каждую мысль.       - О-о-о, да, человечишка, ты сходишь с ума! – с больным, бешеным восторгом засмеялся гомункул. – И я скоро буду владеть твоим телом!       Это длилось уже неделю. Энви запомнил, что хозяйку его нынешнего тела (которое эта бесполезная девка отказывалась отдавать!) звали Эвелиной. Линой, по обыкновению, но были люди, кто сокращал это вычурное имя до «Эви», что мучительно резало уши гомункулу, которого звали Энви. Что за… идиотское совпадение?       А ещё это был уже не Аместрис - страна, в которой он оказался, носила какое-то слишком длинное и сложное название, но обычно его сокращали до СССР, и здесь, похоже, очень давно не было таких, как Зависть – кровожадных маньяков, хоть как-то нагоняющих страх на этих жалких людишек. Тут вообще было до одури скучно и безмятежно. Хоть волком вой.       Но Зависть нашёл себе развлечение – запугивать свою «очаровательную» носительницу: он в красках рассказывал ей о том, как он зарежет её родителей, когда овладеет её руками, как будет резать её собственное тело, как будет убивать и уничтожать – и получать от этого всепоглощающий, искренний кайф. Ох, как же сладко было получать от неё волны «мольба» и «ужас», как же чертовски приятно было смотреть, как эта глупая девка сама была готова спрыгнуть с крыши – лишь бы только заставить замолчать этот голос в своей голове, не позволить ему захватить своё тело. Это было великолепно.       Зависть, конечно, боялся её смерти, поэтому никогда не перегибал палку – всегда останавливался, когда в её голове появлялась «обречённость». Но как же это было уморительно – смотреть на эту бесхребетную, нерешительную девицу, которая не в состоянии даже руки на себя наложить!       - Ну что, ты снова полезешь в петлю? – смеётся Голос в её голове – ведь Зависти было ни к чему представляться. А как уж она его называет – дело третье. – Давай-давай, попытайся же остановить меня! Потому что твоё тело я захвачу о-о-очень скоро!       Это, конечно же, была ложь, пусть гомункул и не оставлял попыток. И хотя его дико раздражало это тело – вечно с облезающей кожей, тощее, неказистое… уродливое для него тело, но другого у него не было. Ничего, однажды ночью, когда она будет спать, он уверен, это тело ему подчинится.       Вот и сейчас он смотрел на это жалкое лицо в зеркале усталыми, безжизненными серыми глазами, которые больше походили на старые поблёкшие оловянные пуговицы. Отощалое, даже анорексичное тело, выглядело скорее высушенным, чем худым, что особенно подчёркивала сухая кожа, больше напоминающая наждачную бумагу на ощупь. Волосы, когда-то чёрные, сейчас будто бы то ли поседели, то ли просто выцвели. И, о боже, эта смехотворная красная сыпь на щеках и переносице, которую она замазывает тоналкой каждое чёртово утро! Всё это было настолько подчёркнуто жалким, что ему становилось смешно – до истерики – что он застрял именно в этом теле.       Именно в этом и было его наказание, Энви был уверен: волочить жалкое, бессмысленное существование в теле столь убогой человеческой девушки.

* * *

      - То есть, ты оказался в теле своей будущей жены? – Эдвард произносил эту фразу медленно, словно бы пытался осознать её по ходу произношения. Это было для него слишком сложно.       - В точку, - усмехнулся Энви, попытавшись сложить руки на груди, и чертыхнулся, когда у него это не вышло. Гомункул явно ещё не привык к отсутствию руки. – И я очень старался его захватить. Не вышло, как ты можешь заметить.       - Но если ты попал в её тело, получается… она была твоим отражением? – Стальной хмурится, осмысливая слова алхимического существа. – У гомункулов же нет отражений.       - Это если предполагать, что она и правда отражение, - спокойно отвечает Зависть без толики гнева и улыбается, - но это не так.       Эдвард нахмурился ещё сильнее.       - То есть?       - То и есть, - вышло немного грубо. – Я тоже сначала решил, что так отражаюсь в том мире. Преимущественно из-за имени, - голос нелюдя стал тише, словно бы он задумался. - Но это было только совпадение. Мы не похожи внешне, не схожи характерами. Лина только случайный человек, выбранный Истиной потому, что, пожалуй, только ей одной и хватило бы безумства заговорить со мной.       Энви выдохнул как-то особенно тяжело и прикусил губу, пусть и быстро избавился от этого жеста. Это прошлое, кажется, тяготило его.       - Выходит, сейчас ты не… внутри неё? – переспрашивает Элрик как-то сбивчиво и неуверенно. – И что с ней было? Это же явно что-то нездоровое.       - Нет конечно, - фыркает гомункул, дернувшись в какой-то странной, свойственной только ему манере. – Просто заткнись и слушай, для кого я тут распинаюсь.

* * *

      Вопрос. Всё началось с вопроса.       - Кто ты? – спрашивает Лина у собственного сознания. Она всё ещё толком не знает, к кому обращается, и Энви чувствует это. Так же, как чувствует, что обращается она к нему. Ему удалось её запугать, убедить в собственном безумии, возможно, почти свести с ума по-настоящему, но… она его обхитрила. Что злило Зависть больше всего? То, что она даже не пыталась его обхитрить! В какой-то момент эта человеческая девка просто взяла и… перестала его бояться. Он угрожал захватить её руки и убить её родителей, угрожал убить её саму, медленно, мучительно… Но она поняла, что голос внутри неё не мог этого сделать, хотел ли он этого в самом деле или нет. Поэтому Зависть, называемый владелицей тела просто Голосом, или Им, стал для девушки способом скоротать время, сидя в нескончаемых больничных очередях. Энви не подозревал, что люди НАСТОЛЬКО хрупкие. Она отвечала на его угрозы так, как гомункул боялся больше всего – с лёгкой беззлобной усмешкой, вроде «да, да… а потом сходим за хлебушком». Вот и сейчас девка, имя которой выворачивало Энви наизнанку от такой схожести с его собственным, задавала ему этот вопрос. Снова. Она спрашивала и раньше, но Зависть никогда не отвечал. А если и отвечал, то лишь для того, чтобы запугать её ещё больше. Пока это не потеряло смысл.       - Какая теперь разница? – зло шипит гомункул скорее от усталости, чем раздражения. – Ты меня бесишь.       Энви почувствовал «снисхождение» и «забота». А ещё «интерес». Ей и правда хочется узнать?       Вероятно, хозяйка тела тоже научилась его ощущать.       - Правда, - подтвердила она, с какой-то тошнотворной, почти детской наивностью. Зависть ощутил «нетерпение», и его раздражало, что с этим чувством не было раздражения, а лишь этот её вечный «интерес». Усталый, вымученный стон алхимического существа, конечно, слышала только эта невыносимая человеческая душа, но и от этого было тошно.       - Ну дава-а-ай, тебе же самому скучно, - поддела его Лина, опередив его собственную мысль. И, надо сказать, она была права: «раздражение» и «скука» были единственными чувствами, которые она получала от Голоса в своей голове.       - Ну и ладно, - фыркнул Он, отправляя ей новую волну «раздражение», - слушай сюда, человечишка, и внимай, что за Великое существо поселилось в твоей жалкой и больной тушке…       Истории. Энви часто рассказывал ей истории. О Ксерксе, Аместрисе, Ишваре… Лина никогда не разделяла его мнения, всегда была на стороне своих сородичей-людей, но всё-таки совершенно не чуралась его рассказов. Она всегда дослушивала до конца. Зависть… в чём-то даже любил эту её молчаливость. Ему казалось, что девушка подчинялась ему в эти моменты, и нелюдь купался в её «интересе», рассказывая всё о новых и новых приключениях. На этой почве часто начинались разговоры: совершенно случайно. Просто в какой-то момент хозяйка тела цеплялась за какое-то слово, за понятия и переспрашивала. Чаще – ближе к концу истории, когда вопросов скапливалось много. И так слово за слово, и они уже обсуждали законы равноценного обмена, спорили об удобстве автоброни или вообще переходили на какие-то вовсе отвлечённые темы.       Лина, он знал, очень любила слушать о его жизни. Словно тоже проживала её вместе с ностальгирующим гомункулом – для неё с её скучным, приземлённым существованием чьи-то приключения были единственной отрадой. Он рассказывал о многом, почти обо всём, в том числе о тех вещах, о которых, наверное… стоило умолчать.       - Значит… - Лина выждала паузу, как бы собирая в кучу все те образы, что крутились у неё в голове, чтобы задать вопрос. На самом деле Энви тоже видел эти образы и уже знал, каким будет этот вопрос. – Твой Философский камень сейчас во мне? – она спрашивала осторожно, словно с опаской. Зависть чувствовал, как она нервничает. Он хотел ответить, но его выдало его «неуверенность».       - Ты не знаешь? – гомункул почувствовал «разочарование».       - Нет, - отозвался Зависть в её голове. Вроде бы он сидел по-турецки, ухватившись руками за ноги, но уже давно перестал следить за тем, какое положение принимало его естество. – Я разбил свой камень, и не думаю, что он оказался в тебе. В любом случае, тебе-то какая от этого разница? Ты им ни воспользоваться не сможешь, ни здоровье своё жалкое не поправишь.       Гомункул не думал, что сказал что-то обидное, но вдруг почувствовал неприятный, почти мучительный коктейль из «обида», «страх», «печаль» и «смирение».       - Но… а вдруг? – мысль Лины была ускользающе тихой, словно бы она не хотела, чтобы её Голос это слышал. У алхимического существа свело челюсти от невыносимого, всепожирающего «мольба». Он понятия не имел, что сейчас происходит, что же такое в действительности люди, как часто для них нормально быть в больницах – в общем-то, он редко следил за миром её глазами, всё равно мало понимал, что происходило вокруг – но чтобы реагировать так?!       - Эй… какого чёрта это сейчас было? – хмуро вопрошает Энви каким-то слишком низким для себя голосом. – Отвечай!       - …Ничего, - немного запоздало отзывается сознание девушки. – Не важно.       - Отвечай! – рычит Энви, силясь ударить хоть что-нибудь, но не мог. – Немедленно!       Он был в гневе. И этот гнев она чувствовала, отступая под его напором, словно он прижимал её к стене. И Энви злился ещё больше, когда в ответ получал только «вина» и «сожаление». Как эта девка смеет?!       Смутные образы крутились в их голове словно вихрь. Сознание Зависти поглощало эти картины как собственные воспоминания, из которых складывался ответ. Больницы, больницы, коридоры, белые халаты, тетради, кровь… кашель? И боль. Он уже знал ответ.       «Волчанка, – наконец прозвучал чужой, отстранённый голос уже пожилой женщины-врача, - анализы подтвердили диагноз. К сожалению, предыдущее лечение только усугубит ваше состояние. Шанс выжить для вас… осталось…»       Энви уже не слушал.       «Два года.»       Он смотрел на эти воспоминания и, кажется, потерял в этот момент способность мыслить. Два года. Так мало, чтобы что-то сделать и так много – чтобы потонуть в собственном отчаянии. Её два года – это всё, что есть у него самого. Даже если он захватит это тело… Хах, вот как всё обернулось. Наказание никогда не заключалось в заключении гомункула в теле девушки. Его наказание – это ожидание смерти.       - Как… давно это было? Сколько осталось? – он и сам поразился своим словам и тому, насколько сиплым голосом произнёс их.       - Чуть меньше года, - ответила Эви. Слова её были пусты.       Энви никогда не захватывал это тело. С какого-то момента от просто перестал пытаться, ограничиваясь лишь редкими теперь беседами с Линой, стараясь спрятаться где-то глубоко в её сознании. Он не хотел умирать. Но сделать с этим тоже ничего не мог.       Энви не ощущал, каково это – жить в сгорающем от болезни теле, и не хотел этого знать. Наверное, это была одна из причин, почему он оставил попытки захвата: какая-то часть нелюдя понимала, что он столкнётся с этой болью, если всё-таки сможет. А Зависть не любил боль. Он предпочёл скрыться в красноватой тьме этого мозга так далеко от возможности видеть, как только мог. Он не помнил, как давно последний раз поддевал на чём-то Лину, но, наверное, если будет тянуть ещё больше – просто свихнётся. Если, конечно, не считать, что он и так уже конченый психопат.       Гомункул пошевелился где-то на задворках восприятия, выглядывая в мир со дна зрачков своего носителя.       - Эй, Лина, - позвал он её, - поговори со мной.       «Энви?» – встрепенулась девушка, отвлёкшись даже от пересчёта мелочи в руках. Кажется, она была в магазине. Продуктовом. – Уже не пытаешься захватить моё тело? – мысленно улыбалась она (а может, и в действительности тоже), беззлобно обращаясь к нелюдю.       - Да сдалось оно мне, - попытался было огрызнуться гомункул, но прозвучало как-то слишком неубедительно. – Даже если бы я его и захватил – толку-то от тебя?       - Ну уж прости, - недовольно прозвучало в голове. И где-то на задворках: - «Уже весна…»       Её мысли были наполнены тревогой.       - Сколько нам осталось? – спрашивает гомункул, будучи не в силах забыть о близкой кончине.       - Не больше полугода, - звук её голоса в сознании был каким-то неестественно пустым.       Энви вздыхает, нарочито, почти до театрального гневно.       - Сдохнем вот так вот бесславно…! – он сам не заметил, как стал говорить «мы», вместо «я». Беды, определённо, сближают.       Лина рассмеялась его словам, попытавшись скрыть этим свою печаль. Без надобности – он и так уже обо всём знал.       Девушка же тем временем уже вышла из магазина и направлялась домой. На улице был вечер. Небо было каким-то сизо-сиреневым, а уже подтаивающий снег прилипал к сапогам и раздражающе хлюпал под ногами.       «Знаешь, мне бы хотелось однажды тебя увидеть, - вдруг думает Лина, глядя перед собой. Она давно уже научилась изображать из себя нормальную. – До того, как…»       Она не закончила. Да и не было надобности заканчивать.       По телу разлилось обоюдное «сожаление». Они оба знали, что это невозможно. Гомункул уже собирался вновь спрятаться в тени её подсознания, как слабая мысль хозяйки тела остановила его, пусть даже была обращена вовсе не к нему.       «Снова…» - вдруг всколыхнулось в сознании девушки с какой-то обречённой, будто бы бессмысленной тревогой.       - Чт…?! – попытался было выкрикнуть что-то нелюдь, но почувствовал лишь «отчаяние». – Лина! – рыкнул Зависть, - какого чёрта…?!       Он видел, как перед глазами поплыл пейзаж, как болезненно встряхивается мир от приступа кашля, как в ладони, закрывшей рот, появились алые брызги.       Онемение началось откуда-то издалека, словно с кончиков пальцев. Всё это длилось какие-то мучительно бесконечные секунды, пока глаза девушки окончательно не закрылись, а тело не рухнуло в мокрый снег. Зимнее синтепоновое пальто уже начало промокать.       - Лина? Лина! – он пытался дозваться до неё, но впервые за несколько месяцев в голове была лишь гнетущая, закладывающая уши тишина. – ЛИНА! – взревел Зависть в бессилии, пытаясь привести девушку в чувство. Он не знал, ради чего именно: беспокоился ли он за эту хлипкую человечишку или же не хотел умирать сам? …Но сейчас это не имело значения!       - Да чтоб тебя! – крик вырвался из его горла непроизвольно, будто бы сам собой. Зависть не сразу обнаружил, что он слышал его извне. И тут же почувствовал, как мучительная, давящая боль сжимала его грудь, словно его засунули под тяжёлый пресс и не без удовольствия нажимали на рычаг: медленно, вынуждая тело сплющиваться, разрывая рёбрами лёгкие. Он чувствовал, как невыносимо скручивало желудок, как кровь заполняла рот, вынуждая откашливаться, как боль заполняла его всего, превращая в жалкий, бесполезный кусок мяса, способный только дрожать. Была только боль, боль, боль, БОЛЬ!       Он ждал, когда сработает регенерация – она должна была сработать! Но ожидание только сильнее мучило его, заставляя растягивать эти жестокие секунды страдания.       Зависть сжал зубы. Тело не слушалось – оно было даже слабее, чем гомункул себе представлял. Но он заставил себя подняться, опираясь на мусорную урну.       - Кто…нибудь… - хрипел его собственный голос, так не подходивший этому телу, - вра…ча.       Это было последнее и единственное, что нелюдь смог выдавить из обессилевшего горла. Боль, сводившая его с ума, одолела и Энви, отправив его сознание в забытье.       Когда они открыли глаза, перед ними был лишь жутковатый от трещин и жёлтых разводов потолок больничной палаты. Зависть уже давно заметил, что в этом мире больницы вообще выглядели откровенно пугающе, и как Эви ещё не сошла с ума и без его влияния – оставалось только гадать. Тут же прямо на каждой стене написаны забытье и разруха. Он осмотрелся. Вяло, через боль, которая сковывала его движения и не давала вздохнуть. Взгляд упёрся в две человеческие фигуры, сидевшие на соседней, незанятой койке. Он повернул к ним голову, чтобы рассмотреть, но глаза ещё плохо видели. Спустя время он, наконец, понял, что видит родителей этой несчастной хозяйки его тела. Они, заметив её движение, встрепенулись и подлетели к койке.       - Лина! – всхлипнула женщина, стиснув её в тёплых родительских объятьях. – Как ты? Как себя сейчас чувствуешь?       - Ничего не болит? – хмурится сидящий рядом отец, ободряюще положив руку на её плечо. – Позвать медсестру?       - Ну, ответь им что-нибудь, - небрежно фыркает Энви с какой-то усталостью в голосе, и только по недоумённым лицам родителей и своему странно звучащему голосу понимает, что «за рулём» сейчас оказался сам Зависть. Вот это поворот.       Все трое удивлённо хлопали глазами, переглядываясь друг с другом.       - Лина? – осторожно переспросила высокая женщина с тёмными волосами, вившимися не очень опрятными кудрями немногим ниже плеч. Её серые глаза, заметно более живые чем у дочери, обеспокоенно смотрели на неё….него. На Энви. – С тобой всё хорошо?       - Болезнь повлияла и на голос? – мужчина, примерно такого же роста, что и его жена, внимательно осмотрел его шею. – Травм вроде бы нет.       - А… нет, - ответил Энви и с удивлением обнаружил, что ему удалось сымитировать голос их дочери. – «Лина? Лина! А ну шевели своей ментальной сущностью сюда поближе! Это срочно!» - билось тем временем в его сознании, тщетно пытаясь дозваться до молчавшей девицы. – «Где ты, черти тебя подерите!»       Отец с сомнением смотрел на него, ухватив за плечи. Привыкший видеть в глазах своего Отца только холодное презрение, сейчас гомункул был крайне озадачен, видя лишь печаль и тревогу.       - Тебе точно ничего не нужно? – ещё раз спрашивает он уже с меньшим нажимом, отстраняясь от дочери. Во всяком случае, он так думал.       - Всё в порядке, - отмахнулся нелюдь, изображая интонации своей носительницы. Кажется, родители поверили.       «Что происходит? – наконец прозвучало в голове, и Энви снова почувствовал чужое «паника», в этот раз отчего-то больно кольнувшее его в сердце. – Энви? Энви, где я?»       «Там же, где был я, - отвечает гомункул, непроизвольно отведя глаза в сторону, словно бы пытаясь посмотреть на неё. – Кажется, мы поменялись местами.»       «Как это вышло?!»       «Откуда я знаю?! – рявкнул Зависть, выдав свой гнев морщинкой между бровей. – Я смог захватить твоё тело, когда ты потеряла сознание. Какого чёрта ты не очнулась раньше? Нам теперь что, следующего припадка ждать?»       «Ты можешь как-то… не знаю, вернуть мне тело?»       Сознание гомункула только усмехнулось.       «С чего бы мне хотеть этого? - он почувствовал разливающееся по телу «ужас» и «паника». И только мысленно рассмеялся в ответ. – Понятия не имею, как я должен это сделать. А ещё, будет довольно занятно понаблюдать за тобой, а?»       Чувство свободы опьяняло его, так долго томившегося в слабом теле без всякой воли и движения.       «Ты вообще-то сам меня звал! – вскрикнула Лина. – Значит, собирался сначала, так?»       «Вообще-то, я и правда не знаю, как это сделать, - насмешливый тон гомункула вмиг испарился. – Тебе придётся самой.»       В голове повисло молчание.       «Значит это будет похоже на попытку обменяться одеждой не снимая её с себя?» - вопросит Эви совершенно серьёзным, задумчивым тоном.       Зависть молчал с секунду, осмысливая сказанное, а затем разразился неконтролируемым, более чем настоящим, собственным смехом.       Родители смотрели на разразившуюся хохотом девушку с неподдельным страхом и только спустя время для Энви и Эви стало ясно, что они переборщили. Гомункул, тут же замолчав, сделал виноватое лицо и сморозил что-то глупое про старый анекдот и наплёл что-то про нестабильное психическое состояние из-за приступа и вообще «ей» стоит полежать денёчек и лучше бы родителям зайти завтра. Лине оставалось только молча восхититься тому, насколько же у этого чёрта был здорово подвешен язык, потому что родители, пусть и с определённым сомнением, всё же покинули палату. Зависть плюхнулся на постель, закрыв глаза рукой.       - Ну ты сказанула, конечно, - усмехнулся нелюдь.       «Это было первое, что пришло в голову», - засмеялся её голос в сознании Зависти, и он почувствовал её неожиданное… «благодарность»?       - Это… - он обращался даже не к Лине, а куда-то словно бы в пустоту, осмысливая это тёплое, незнакомое ему доселе чувство, разлившееся по телу, - …правда?