Вечность под названием жизнь

      Берг* с невероятной скоростью мчится над океаном. Томас сидит, подперев щеку рукой, невидящим взором смотрит на проплывающую снизу синюю гладь и раздумывает о правильности своего решения.       Последний город – место, разбившее самого Томаса и всю его жизнь на «до» и «после», – в этот раз тоже не может сулить ничего хорошего. Прошли долгие восемь лет, существование худо-бедно наладилось, и Томас посчитал, что он готов двигаться дальше. Но теперь сидит, одолеваемый сомнениями.       Первое время после прибытия в Тихую гавань Томас валялся пластом, толком не осознавая, где именно он находится. Ему было абсолютно все равно, что его окружает: Тихая гавань или руины Последнего города, мирно плещущиеся волны или гремящие взрывы. Даже если этот мир катился бы прямиком в ад, в-с-е р-а-в-н-о.       Не хотелось идти, не хотелось лежать, не хотелось разговаривать и не хотелось молчать. Хотелось просто исчезнуть, раствориться, как делало это солнце в наступающей ночи, и забрать с собой все кошмары. Но солнце не растворялось навсегда, каждое утро оно занимало место на небе. Не растворялся и Томас.       Время шло, оно, как могло, залечило кровоточащие раны на сердце. Томас заметил, что раны, нанесенные смертью Терезы, зарубцевались довольно-таки быстро. Ему было жаль, что она не спаслась. Тереза сотворила много ошибок, но Томас простил ее, она тоже в какой-то степени была марионеткой ПОРОКа. Что толку теперь выяснять, кто прав, а кто виноват? Томас устал терзаться, он простил и отпустил. Но почему тогда никакое время так и не сумело убрать уродливые глубокие шрамы, оставшиеся после смерти Ньюта? Томас нашел ответ на этот вопрос. Ему услужливо подсказало все то же изувеченное сердце, которое, наконец, осознало, кого любило по-настоящему. Но осознало слишком поздно.       Тогда шел дождь. Они с Минхо, не обращая внимания на потоки воды, сообща выбивали имя Ньюта на поминальном камне. Тогда Томас впервые узнал, как Минхо плачет. Не увидел, не услышал, а именно узнал. Минхо стоял, упершись лбом в холодный камень, он не рыдал, не выл, его предательски выдавали лишь подрагивающие плечи. Высеченное имя поставило последнюю точку. Надежды больше не было, Ньюта больше не было.       Тогда шел дождь. Минхо плакал. Томас плакал. И небо плакало вместе с ними.       Нельзя сказать, что новая жизнь была уж совсем беспросветной. Тихая гавань забурлила, быстро наполняясь событиями: люди работали и отдыхали, грустили и радовались, ссорились и мирились, влюблялись и расставались. Перемены не обошли стороной и друзей Томаса.       Галли, например, уже больше двух лет состоял в отношениях с замечательной девушкой и, похоже, был совершенно счастлив. Минхо так и не определился со второй половинкой, но это его ничуть не расстраивало.       ― Этого красавца,― шутил он, кивая на зеркало,― достойна только самая-самая.       Но больше всех удивили Бренда и Фрайпан. Об их романе долгое время никто и не догадывался, как им удавалось так шифроваться – не понятно, ведь их любовь оказалась невероятно прочной. Целующимися рано на рассвете на берегу их случайно застукал Минхо. Он радостно растрепал об этом всем, но Бренда и Фрайпан были отнюдь не против огласки, на тот момент они и сами уже устали скрываться. Тогда-то Томас вспомнил, каково это − улыбаться. Когда уголки губ непривычно поползли вверх, он поначалу удивился, а потом решительно позволил улыбке стать шире.       К самому Томасу уже давно перестали приставать с предложениями обзавестись подружкой. Он категорично отбивался от всех свах, так что на его личную жизнь было решено махнуть рукой. Томас знал, что судьбой ему уготовано коротать свой век одному.       Ему постоянно вспоминался ясный образ Ньюта, еще не пораженного гребаной вспышкой, такого светлого и лучезарного, такого родного. Томас усиленно гнал из памяти обезображенное черными венами, искривленное гримасой боли и ненависти лицо. Это уже был не Ньют. И Ньют точно не хотел бы, чтобы его запомнили таким.       Томас так по нему скучал. Он не мог забываться сном и не мог исцеляться явью. По ночам Томас ходил с Ньютом по кромке прибоя, брызгал на него водой, слушая возмущенные вопли и веселый смех. Утром реальность убивала сон, но Томас все равно неосознанно искал Ньюта взглядом. Тогда реальность крепче хватала Томаса в свои колючие лапы, заставляя того беззвучно скулить в подушку от тоски.       Никто и никогда не смог бы заменить Ньюта с его солнечной улыбкой, теплыми глазами и мягким «Томми» на губах.       Уже много лет Томас не слышал вариацию «Томми». Так обращался к нему только Ньют. И ярость, загоравшаяся в глазах Томаса каждый раз, когда кому-то приходило на ум тоже назвать его так, быстро отбила у всех желающих охоту это делать. Томми остался там, среди руин Последнего города. Томми умер на холодном бетоне рядом с Ньютом.       Но что бы ни происходило с ним самим, за друзей Томас был искренне рад.       Огромным поводом для восторга стало появление на свет дочери Бренды и Фрайпана – Полли – чудесной девочки со смуглой кожей, темными волосами и глазами, как у папы, и с боевым характером мамы.       Томас еле смог унять дрожь в руках, когда ему впервые дали подержать этого маленького хрупкого человечка. Минхо ехидно захихикал, но когда очередь взять на руки драгоценный груз дошла до него самого, взмок похлеще Томаса. Даже грубые черты лица Галли смягчились при взгляде на малышку.       Рождение нового члена их большой семьи казалось Томасу чем-то поистине невероятным. Он все никак не мог свыкнуться с мыслью, что наступило бесконечное затишье, оружие сложено, и борьба окончена. Томас не мог обрести покой, потому что знал: его внутренняя борьба не прекратится никогда.       Полли быстро росла. Томасу нравилось проводить с ней время, и, к его удивлению, Минхо то и дело набивался к ним в компанию. Он перехватывал Полли рукой под животом и носился с ней по острову. Тогда девочка раскидывала руки в стороны, будто в полете, и счастливо смеялась. Спустя некоторое время Томас отвоевывал Полли себе, сажал на плечи и неспешно прохаживался по острову, устраивая тихие прогулки после сумасшедших забегов Минхо. Частенько Томас умиротворенно сидел на берегу, внимательно наблюдая, как Полли ищет на мелководье ракушки или строит песчаные замки.       Все эти моменты воскрешали Томаса, напоминали, что, даже если он сдался, он все еще является частью жизни. Что в ней есть еще что-то, что способно заставить сердце биться.       Томас вытаскивал из-под футболки кулон Ньюта, грел его в ладонях и нежно гладил кончиками пальцев. Письмо он зачитал до дыр, заучил наизусть, но от этого письма легче не становилось.       «И я прошел бы через все это снова и не стал бы ничего менять. Я надеюсь, что, вспоминая все это много лет спустя, ты сможешь сказать то же самое».       «Ни черта. Если бы можно было повернуть время вспять, я наизнанку бы вывернулся, но не дал бы тебе погибнуть, поменял бы, что угодно, лишь бы ты сейчас сидел рядом. Слишком много долбанных «бы», превращающих любую фразу в пустой набор слов».       «Будущее теперь зависит от тебя, Томми. И я знаю, что ты найдешь верное решение, как всегда».       «Меня стоило пристрелить за мои тупые решения, глядишь, все обернулось бы иначе. Я потерялся, Ньют, потерялся среди лабиринта собственного сознания, я бестолково мечусь, ища оттуда выход, но его нет. Тебя нет».       «Пожалуйста, береги всех ребят и береги себя. Ты достоин счастья».       «Я старался, правда, но ничего не вышло. Может, я и достоин счастья, но что делать, если мое счастье осталось далеко-далеко с ножом в груди, если оно давно уже перестало дышать?»       Томас вел диалоги с Ньютом в своей голове. Полли приносила ракушки, тщательно выбирала самую красивую и щедро вкладывала ему в ладонь. Томас смаргивал слезы и улыбался.       Так он и жил, балансируя между безнадежной горечью и проблесками радости. Но, как Томас ни надрывался, горечь обычно склоняла чашу весов в свою пользу, вытесняя робкие лучики света из его души.       Когда Полли стала чуть старше, Томас принялся рассказывать ей о приключениях минувших дней. Он выискивал в памяти все самое светлое, веселое и интересное, что происходило с ними, умалчивая обо всех ужасах, что пришлось пережить. Нет-нет, но невольно Томас упоминал и Ньюта.       ― Кто такой Ньют?― спрашивала тогда Полли.       Бросая на Томаса обеспокоенный взгляд, Бренда находила, чем отвлечь дочь, чтобы Томасу не пришлось отвечать. Он замолкал на полуслове, чувствуя, как невидимая рука пережимает горло, перекрывая доступ кислорода.       Кто такой Ньют? Лучший друг? Любимый человек? Тот, без кого Томас не мог жить? Не мог, но почему-то жил. Жил, напоминая себе пустую рамку. Она бесцельно болтается на стене, бесполезная, никому не нужная, ее можно смело снять и забросить куда-нибудь на чердак, никто и не заметит. Кому сдалась рамка без картины? Из рамки вырвали картину, из Томаса вырвали Ньюта.       Впереди у него вечность, прозябаемая без Ньюта. Серая вечность под названием жизнь.