Вечность под названием жизнь

      ― Ну вот опять!― возмущенно говорит Ньют и, бросив молоток на землю, выпрямляется в полный рост.― Песок ест!       Томас смотрит, как он подходит к мальчику, усевшемуся возле горы песка, и возвращается к работе: крыльцо само себя не починит, а вот Ньют без его помощи вполне справится.       ― Почему ты ведешь себя прилично, только когда Бренда рядом?― риторически вопрошает позади Ньют.       Мальчик не отвечает, и, судя по недовольному крику, занятие по поеданию песка, от которого его оторвали, находит вполне увлекательным.       ― Эй, Томас,― звучит над ухом голос Полли, и она решительно тормошит его за плечо.― Отвлекись на секунду.       Перед его лицом оказывается коробка, набитая всякой всячиной. Рука Полли ворошит содержимое, а сама она произносит:       ― Глянь, может тебе что-нибудь понравится.       Томас вслед за хозяйкой запускает руку в коробку и перебирает безделушки. В ответ на его немой вопрос Полли поясняет:       ― Хочу избавиться от старого хлама, а выбрасывать жалко: мало ли кому пригодится. Мама, например, пуговицы взяла, Минхо − свечу, а тебе ничего не надо? Смотри внимательнее,― наседает она.― Вдруг что-то полезное найдешь.       ― Это тоже отдать хочешь?― интересуется Томас, извлекая на свет браслет из ракушек.― Раньше ты его так любила, а теперь почему не носишь?       ― Вещица для мелюзги,― отмахивается Полли.― Мне не десять лет.       ― Всего двенадцать,― хмыкает Томас.       ― Уже двенадцать,― поправляет Полли.       Примерив браслет, она с видимым сожалением стаскивает его с запястья и кладет обратно в коробку.       ― Несолидно,― сообщает она.― Будь у меня сестра − отдала бы ей, а родился Джонни, ищи теперь, кому побрякушки пристроить.       ― Оставь себе на память,― предлагает Томас.       ― Не хочу,― упрямо отвечает Полли и уточняет:― Так тебе точно ничего не нужно? Смотри, какой хороший гвоздь,― она подсовывает Томасу под нос раскрытую ладонь.― Вбей его в ваше крыльцо, тогда оно точно больше не развалится.       Но Томас решительно отвергает подарок: гвоздь слишком длинный и тонкий.       ― Ну, как знаешь,― с тенью легкой обиды говорит Полли.       ― Томми, он ест песок!       Укоризненно посматривая на ребенка у себя на руках, Ньют подходит к ним, но не успевает снова пожаловаться, как к нему подскакивает Полли, вооруженная коробкой с барахлом.       ― Раздаю ненужные вещи, может, тебе что-то пригодится,― скороговоркой выпаливает она.       ― Браслет тоже отдаешь?― интересуется Ньют, заглядывая в коробку.― Не жалко?       ― Нет, он детский!― топает ногой Полли.― И если ты сейчас скажешь: «Носи сама тебе всего двенадцать»,― добавляет она, видя, как Ньют открывает рот, чтобы что-то произнести,― то я тебя покусаю!       ― Это же твой любимый браслет,― пытается возражать тот, на что Полли закатывает глаза.       ― Какие же вы одинаковые,― вздыхает она.― Гвоздь не нужен?       Придирчиво осмотрев предложенное, Ньют машет рукой:       ― Давай свой гвоздь.       Удовлетворенно кивнув, Полли вручает ему дар.       ― Говорила тебе,― поворачивается она к Томасу,― гвоздь отличный, а ты брать не хотел. Пойду еще кого-нибудь осчастливлю.       В доказательство своих слов Полли трясет коробку, в которой что-то звенит, гремит и перекатывается, мол, вон сколько у меня добра. Напоследок потрепав брата за щеку, она назидательно говорит:       ― Не ешь песок, Джонни, живот болеть будет.       ― И как только с ним родители справляются?― беззлобно сетует Ньют, ставя мальчика на землю.       ― Он еще маленький,― говорит Томас.― Скоро станет легче.       Ньют опускается рядом на корточки и, устроив подбородок на плече Томаса, задумчиво смотрит, как тот отряхивает ребенка от песка.       ― О чем думаешь?― интересуется Томас.       Ньют смешно морщит нос.       ― Ни о чем,― отвечает он.― Нянька из меня никудышная, так что я доделываю крыльцо, а ты следи за Джонни.       Томас кивает, Ньют целует его в висок и тянется к ранее брошенному на землю молотку.       ― Я люблю тебя,― напоминает Томас, и его мир тут же привычно освещает улыбка Ньюта.       К рождению сына Бренды и Фрайпана Ньют отнесся с энтузиазмом, на его лице читалась смесь любопытства и восторга, когда ему довелось увидеть ребенка в первый раз. Томас, наученный опытом обращения с Полли, уже не опасался навредить маленькому человечку, Ньют же, кажется, поначалу забывал иногда дышать, когда брал Джонни на руки. Он привык к подросшей Полли и совершенно не знал, как обходиться с тем, кто еще даже не умеет говорить. Пока Томас не испытывал никаких трудностей, а Минхо горел идеей воспитать из сына друзей «настоящего мужика», Ньют явно чувствовал себя не в своей тарелке. К тому же он снова принялся донимать Томаса своими сомнениями.       Томас сам не заметил, как всей душой прикипел к детям Бренды и Фрайпана. Ему нравилась та особая искренность и непосредственность, на которую не был способен никто, кроме ребенка, нравилось наблюдать, как на чистом холсте детской личности появляются оставленные ими, взрослыми, мазки, формирующие характер. Томас с неподдельным удовольствием возился когда-то с Полли, а позже с Джонни, и тогда Ньют, видя это, вспомнил свои прежние размышления о «настоящей семье», которую, по его мнению, Томас явно хотел иметь, но упустил, связавшись с ним. К счастью, Ньюта все-таки удалось переубедить, удалось объяснить ему, что у Томаса и так есть настоящая семья: есть язва Бренда и добряк Фрайпан; есть маленький Джонни и Полли, плавно въехавшая в подростковый возраст; есть все тот же неунывающий оптимист Минхо и так и не переставший попадаться на удочку последнего брюзга Галли. А самое главное, у него есть Ньют. И большего Томас желать не мог.       ― Ловите!― неподалеку приземляется молоток, а бросивший его Минхо подходит ближе.       ― У Галли позаимствовал?― интересуется Ньют, указывая на давно знакомую выщербину на ручке.― Не думал, что после того, как ты сломал его ножовку, он даст тебе еще хоть что-нибудь.       ― Наш новоявленный папаша даже не заметил, что я пришел,― фыркает Минхо.― Я мог вынести из его дома все, что не приколочено, а он и ухом бы не повел. Пользуйтесь, пока он не очухался, у этого жучары Галли лучшие инструменты во всей Тихой гавани, и ваш незаменимый друг для вас их добыл.       ― Спасибо, незаменимый друг,― усмехается Ньют.       Да уж, в связи с недавним пополнением в семействе Галли, у того появились гораздо более важные заботы, чем дележка инструментов с Минхо. Последние несколько дней Галли выглядел полностью оторванным от реальности: он мог пройти мимо и даже не заметить кого-нибудь из друзей, мог ответить невпопад или вовсе не услышать вопроса. Он казался счастливым, но совершенно потерянным, а Минхо возмущался, что над таким Галли даже шутить теперь неинтересно. Умудренный опытом Фрайпан, заверил, что это скоро пройдет. Не так-то просто свыкнуться с ролью родителя и огромной ответственностью, которую та в себе содержит, но ведь трепет перед неизбежными изменениями рано или поздно отступает, и жизнь возвращается в прежнюю колею. Тогда Минхо угомонился и принялся ждать, когда Галли придет в себя, а Полли тем временем решила, что дочь последнего и ее брат в будущем должны непременно влюбиться друг в друга.       «Это судьба»,― убеждала она.― «Скоро они станут вместе играть, подружатся, а потом поймут, что просто созданы друг для друга: Джон и Джейн, Джонни и Дженни, − как ни крути, даже имена почти одинаковые. Разве не здорово?»       Конечно, здорово. Любовь и счастье − это всегда здорово. А еще здорово, что образование новых семей и рождение детей давно уже перестало удивлять, что Тихая гавань не казалась больше перевалочным пунктом, и люди забыли, что такое жить в постоянном ожидании бури. Им везло и раньше, бури и тогда обходили их дом стороной, но теперь все твердо знали: так будет всегда.       Взвесив в руке молоток Галли, Ньют резкими движениями забивает оставшиеся гвозди в доски.       ― Нормально,― оценивающим взглядом окидывает Минхо результат.― Залезай на крыльцо,― командует он подошедшей Бренде,― проверим, выдержит ли.       ― Не впутывай меня в свои эксперименты,― мимоходом бросает ему та.― Спасибо, ребята, что присмотрели,― благодарит она, забирая сына у Томаса.― Прибежала, как только смогла.       ― В следующий раз можешь не торопиться,― успокаивает ее тот, и Ньют поддерживает его кивком.       ― А кормить сегодня будут?― не дав Бренде ответить, вмешивается Минхо.       ― Снова с нами обедать собираешься?― спрашивает Ньют.― Как же твоя Саманта?       Да, Минхо, наконец, обзавелся дамой сердца, а Томас в очередной раз убедился, что сердцу не прикажешь. Тот всегда неустанно твердил, что его избранница должна быть скромной девушкой, обладательницей длинных темных волос, не шибко болтливой и обязательно способной приготовить любое, даже самое изысканное, блюдо. «Разве что кроме рагу»,― делал скидку Минхо.       А потом появилась Саманта. Ее огненно рыжие волосы едва достигали плеч, она готовила только несъедобную дрянь, никогда не лезла за словом в карман и спорила до хрипоты в голосе. Минхо познакомился с ней во время очередного полета на материк, и в скором времени та оказалась в Тихой гавани. Больше всего в жизни Саманта любила приключения, поэтому, когда выпала возможность сменить привычную обстановку и перебраться на незнакомый остров, пришла в неописуемый восторг. Она была полнейшей противоположностью идеалу, что лелеял в своей душе Минхо, но, несмотря на это, тот был страшно доволен и, кажется, давно позабыл тот образ совершенства, что сам же и создал. «С ней не соскучишься»,― восхищался он. И это было правдой. Они неистово выясняли отношения по сто раз на дню, а потом не менее бурно мирились, но, видимо, существование на пороховой бочке обоих вполне устраивало.       ― Опять поссорились?― пытается сейчас скрыть улыбку Бренда.       ― Вы же не хотите делиться рецептом, как не ссориться!― возмущается Минхо.― Вот как твой муженек тебя столько лет терпит? А эти двое? Хоть бы раз повздорили, так нет же!       Знал бы Минхо, как сильно он ошибается.       Какой бы крепкой ни была связь между людьми, как бы сильно они друг друга ни любили, а разногласий избежать еще никому не удавалось. Как выяснилось, вроде бы идеальный со всех сторон Ньют обладал рядом раздражающих привычек, например, стремлением упорядочить все предметы в доме, тогда как Томас привык расшвыривать все вокруг и не заботиться, где валяется та или иная штуковина. Ньют никогда его не упрекал, но возвращал любую брошенную абы где вещь на место с таким горестным выражением лица, что Томасу пришлось устыдиться и научиться следить за порядком. В конце концов он смирился, особенно, когда понял, что его собственный порядок, который раньше казался ему пусть не образцовым, но точно не самым плохим, на деле представлял собой никакой не порядок, а обычную свалку. И наверняка своим свинством Томас действовал Ньюту на нервы не меньше, чем тот досаждал своей чрезмерной аккуратностью.       А еще Ньют предпочитал вскакивать ни свет ни заря. Не успев открыть глаза утром, он никогда не оставался лежать в кровати, а моментально несся умываться. Он очень старался не шуметь, что в принципе ему удавалось, но Томас все равно частенько просыпался и оставался зевать в гордом одиночестве, тщетно пытаясь снова уснуть. И проблема была вовсе не в раннем подъеме (позже неожиданно Томас отыскал в этом множество плюсов), а в том, что бесполезно было упрашивать Ньюта задержаться. Тот упрямо вывинчивался из объятий, уверяя, что мигом вернется, и действительно в скором времени нырял обратно под одеяло, но любимый момент Томаса был к тому времени упущен.       Между ними происходило всякое. Бывало, Томас злился на Ньюта, или тот на него, бывало, они ссорились, а потом не могли даже вспомнить причину. Томас не был способен долго сердиться, зная, что разменивать жизнь на споры и распри − самое последнее дело. Напоминая себе об этом, он шел просить прощения и всегда натыкался на Ньюта, который искал его с той же целью. Томас моментально забывал обиду, все разногласия начинали казаться сущей ерундой, впрочем, так оно и было на самом деле.       По-настоящему крупно поссорились они лишь однажды, когда Ньют спустя несколько лет после того, как обещал Томасу не лезть на материк, снова туда засобирался. «Угрозы больше нет»,― убеждал он.― «Давай посмотрим, как все изменилось».       Томас отказывался понимать, по какой причине Ньюта как магнитом тянет в место, которое никогда не перестанет сниться в кошмарах. Если верить ребятам, которые регулярно летали в Последний город, опасности и правда больше не существовало, но Томас все равно боялся. Боялся, что Ньют, ступив на проклятую землю, исчезнет, растворится без следа, и Тихая гавань Томаса снова опустеет. Он не успел поделиться своими страхами с Ньютом, прежде чем резко и безапелляционно заявил твердое «нет». Тогда Ньют назвал его эгоистом, а Томас, проглотив это же невысказанное им самим слово, развернулся и ушел, пока их спор не перерос в нечто большее.       Через полчаса Ньют нашел его в их любимом месте у ручья в лесу. Томас услышал шуршание шагов и негромкое «Томми, прости», а через секунду худые руки обхватили его поперек груди. «Прости»,― снова прошептал Ньют, притягивая его к себе. Конечно, Томас простил, он простил бы Ньюту что угодно, но в этой ситуации извиняться должен был он сам.       Со временем его любовь к Ньюту не ослабла и не потускнела. Если сравнивать чувства с пламенем, то чувства Томаса горели прежним горячим и ярким огнем. И он как можно чаще старался напоминать Ньюту об этом. Былое смущение давным-давно кануло в Лету, да и как можно стесняться человека, каждый сантиметр души и тела которого ты знаешь вдоль и поперек? И Ньют не менее тепло относился к Томасу. Их союз на зависть многим являлся прочным и нерушимым, но была у этой медали и обратная сторона: Томас все так же стальной хваткой держался за Ньюта, ревностно оберегая его от реальных и мнимых угроз и порой тем самым перегибая палку.       На материк они все-таки полетели. А ссора, случившаяся перед этим, вынудила Томаса снова пересмотреть свои взгляды. Заставлять Ньюта задыхаться под гнетом утомительной заботы было не лучшей идеей. Тем более, что тот был прав: в городе действительно стало безопасно.       Они даже побродили по улочкам. Томас жался к Ньюту, но тот, вопреки всем опасениям, растворяться вовсе не собирался. Погода выдалась замечательная, и мрачное настроение Томаса невольно сменилось на оптимистическое. Даже природа ожила, разумеется, пейзаж еще не был похож на тот, что царил на земле до вспышки, и который Томасу доводилось видеть только на картинках в книгах, но, кажется, все к тому двигалось полным ходом.       Мир окончательно выздоровел, и Томас с удивлением признал, что выздоровел и он сам. Вылазка на материк не отбросила его в прошлое, сердце бешено не билось, а воздух не был пропитан тревогой. Томас ожидал худшего, но каким-то образом после визита ему стало спокойнее. Последний город стал совершенно иным, будто все страшные события происходили не в нем или вовсе не происходили. Томас признал правоту Ньюта, признал, что сам он был упрям и слеп. Томас выздоровел. Но тем вечером он смотрел на Ньюта дольше обычного, обнимал крепче обычного и хотел находиться ближе обычного.       Жизнь текла своим чередом, то замедляя ход, то ускоряясь, она наполнялась новыми моментами, и Томас бесконечно ценил каждый из них. Жизнь стала счастливой. И иногда Томас настолько проваливался в нее, что начинал сомневаться: а действительно ли было что-то кроме Тихой гавани, действительно ли они прошли через столько препятствий на пути к этому счастью? Кулон Ньюта по-прежнему болтался на его шее, и Ньют давно перестал предпринимать попытки заставить Томаса избавиться от него. Вещица, напрямую связанная с неприятным прошлым, стала для того настоящим талисманом. Кулон больше не обжигал кожу мертвым холодом пустоты, а вместо роли единственной связующей нити с призраком Ньюта ему теперь была отведена новая.       Томас поклялся себе, что, как бы ни хотелось навсегда отгородиться от прошлого, он никогда не забудет тех, кто не сумел добраться до Тихой гавани, не забудет, чего стоил нынешний мир и покой. Какие-то воспоминания выцветут, какие-то, наоборот, никогда не померкнут, но ни одно из них не исчезнет. И в этом он был уверен, потому что забвение сродни предательству.       ― Но мы не ссорились,― выдергивает Томаса из размышлений голос Минхо.― Просто котлеты Фрайпана – святое дело!       ― Недавно ты то же самое говорил про пирог,― замечает Ньют.       ― А позавчера – про мясо,― присоединяется Томас.       ― Издеваетесь, да?― надувается Минхо.― Не так уж часто я и заглядываю.       ― Всего-то каждый день,― смеется Ньют.       ― Да пусть заходит,― вмешивается Бренда.― Нам не жалко.       Минхо победоносно улыбается.       ― Значит так,― распоряжается он.― Сворачивайте свой ремонт, хватайте мелкого и айда обедать!       Пожав плечами, Ньют послушно складывает инструменты.       ― Молоток понадежнее спрячь,― советует ему Минхо.― Сопрет кто − Галли с нас три шкуры спустит.       Пока Ньют, следуя указаниям Минхо, роется в траве у крыльца, подыскивая сохранное место, Томас отряхивает штаны от остатков песка и с удовольствием потягивается.       ― Задряхлел, Томми,― тут же хлопает его по спине Минхо.― Ничего, скоро за Джонни будет не угнаться, тогда и разомнешься.       ― Рано меня со счетов списываешь,― парирует Томас.― Я еще за его внуками побегаю.       ― Так держать,― одобряет Минхо.― Не вздумай начать разваливаться, мы слишком молоды, чтобы становиться старыми.       Минхо усаживает на плечи Джонни, и, высоко вскидывая ноги, скачет вперед, по всей видимости, изображая лошадь. Бренда, не очень уверенная в безопасности такого средства передвижения, мчится за ним. Прилично отстав, Томас и Ньют бредут следом.       ― Он когда-нибудь повзрослеет?― спрашивает Томас, заранее зная ответ.       ― Никогда,― уверенно подтверждает его мысли Ньют.       А впрочем, почему бы и нет? Что плохого в том, чтобы оставаться молодым и чувствовать себя таким же? Ведь столько дел еще не сделано, столько нового не изведано. Жизнь так хороша, и с новым рассветом она открывает новые и новые двери, становясь только лучше. Томас давно это понял, и всякий раз, когда ему начинало мерещиться, что он почувствовал все, что только мог почувствовать, он напоминал себе: каждый день не похож на предыдущий. Когда Томасу казалось, что он что-то не успеет или пропустит, внутренний голос шептал: времени хватит.       Впереди годы − целая вечность, а вечность длится долго. Даже дольше, чем может показаться на первый взгляд.