Ритуалы

Наруто знал дядю плохо. Высокий мужчина с тёмно-алыми, как у мамы, волосами, застывшим взглядом и железками на лице и в ушах. Маму Наруто видел лишь на фотографии, и потому потрогать волосы хотелось очень сильно. Казалось, они должны быть горячими и мягкими, как атлас. Но дядя не давал себя трогать. Взял Наруто на руки всего один раз, когда тот рухнул с качелей и разревелся. Тогда Нагато сказал: — Пока ты можешь испытывать боль — ты жив. Наруто было три с половиной года, когда дядя научил его не бояться падать и обжигаться. — Боль — твой друг, но держи её под контролем. Не делай её своим врагом, игнорируя или позволяя взять вверх. Наруто всегда помнил о Нагато, но пересекался с ним редко. Тот почти всё время был на миссиях, длящихся по полгода и больше. После каждого возвращения количество колец, серёг и шипов на нём увеличивалось, они покрывали уже всю грудь и плечи странным узором. Нагато говорил: — Я выпускаю боль наружу. Как это? Наруто не понимал. Зачем причинять себе боль? Для чего? Он получал от сверстников достаточно обидных слов и грубых тычков. Безразличие взрослых ранило, и слова дяди — тоже. Если ему больно — почему он не шёл к Наруто? Вместе им было бы не так одиноко… Наруто пришёл к Нагато, когда Саске сбежал из Конохи, а самого Наруто выпустили из больницы. Принёс мисо-суп и рамен и молча заваривал чай, непривычно сутулясь. Тогда дядя подозвал его к себе, усадил перед собой на пол, крепко сжал предплечья своими жёсткими узкими ладонями и приказал: — Кричи. Отдай мне свои гнев и боль. Наруто мотал головой, задыхался и не мог. Он обещал больше никогда не плакать. Не бояться и не уступать. Поклялся на пути в Страну Волн раной, проткнув руку кунаем. Выпустить — значит признать, что не сдержал обещание. — Ты ведь за этим сюда пришёл? — Да… Тогда Нагато ударил его по лицу и надавил на болевые точки под ключицей и подмышкой. Наруто вскрикнул, дёрнулся, пытаясь вырваться. Но сопротивляться человеку, с которым он не желал драться, было тяжко. Он хотел стать ближе к Нагато... И так страшно было стать и потерять. Ведь в битве с Мизуки Наруто поборол свои обиды и страх — и получил признание Ируки-сенсея. А когда выпустил их из-под контроля — потерял лучшего друга. Давление под локтем и между большим и указательным пальцем обрушилось резкой болью. Наруто согнуло, он ткнулся лбом в колени, прижимаясь к живому, родному теплу, и сквозь марево оглушающей боли почувствовал крепость сжимающих его предплечья рук, словно говорящих: «я не дам тебе утонуть». Скольжение алой пряди по его уху и щеке — Нагато склонился и что-то шептал. Горький, разрывающий грудь ком, который хотелось выдрать и выпустить… Наруто всхлипнул и — доверился. Неправильно, думал потом Наруто, выпускать боль наружу бездумно. Но когда её слишком много внутри, удержать становится невозможно. И не нужно — если знать, как. Так случилось с ним и с Саске. Надо было просто доверить её друг другу, чтобы стать одним целым. Такой вот ритуал… Он видел дядю в предпоследний раз, когда вернулся с моста Тэнти. Страх и злость снова вгрызлись в Наруто, отчаянье, мутившее разум, и ярость, когда кожа, разлезающаяся на лохмотья, а за ней и кровь тёмными каплями сгорали в покрове Лиса. Наруто чуть не убил Сакуру. Он не мог идти дальше. Нагато понял Наруто без слов. «Я проколю тебе язык. Когда-то в Стране Водоворота так изгоняли из тела злую магию». Немного помявшись, Наруто согласно кивнул и, сняв футболку, сел на кухонный стул. Дядя выглядел усталым, кожа на скулах истончилась, тени залегли вокруг глаз. — Ты боишься себя? — спросил он, стерилизуя зажим, похожий на стальные ножницы с полукруглыми прорезями на концах. Наруто опустил голову. Приготовления казались ему слишком медленными, хотя нужно было всего ничего. Но это стало священнодействием. Всё, что делал дядя Нагато, превращалось для Наруто в ритуал, и напряжение в теле становилось всё отчётливее, острее. И когда Нагато, натянув тонкие медицинские перчатки, коснулся пальцами подбородка — Наруто покрылся мурашками и задышал чаще. Дядя надавил ему на губы, с отрешённым лицом подцепил язык и сделал на нём пометку специальным маркером. Резина перчаток была гладкая и безвкусная, но Наруто всё равно сглотнул, давя нервную дрожь. — Высунь язык. Сильнее. Холодная сталь зажала мясистый кончик, и толстая игла упёрлась остриём под язык. Наруто взмок — он знал: прокалывать язык почти не больно, но все это делал тот единственный, кому он доверял свои боль и страхи, и потому это щекотало нервы, волновало. Игла входила медленно, словно Нагато давал прочувствовать её, и от электрического разряда, прокатившегося от затылка к пояснице, Наруто тихо, почти беззвучно застонал, вцепляясь в табурет и шире разводя ноги. Отложив зажим, Нагато вставил хирургическую сталь сразу, как протянул иглу, и от этого нехитрого действия Наруто выгнуло. Он забыл, как дышать, пока закручивалось навершие на конец штанги и руки в перчатках задевали язык, уголки рта, лицо — так странно… интимно. Закончив, Нагато снял перчатки и, достав из ящичка чистый платок, промокнул подбородок Наруто от слюны. Простая забота, от которой защипало в глазах и мышцы знакомо и приятно свело. — Ощущение, что я лишился девственности, — шёпотом сообщил Наруто и поймал внимательный бледно-лиловый взгляд. Нервно усмехнулся, вдохнул… и потянулся к Нагато. Волосы, красные, как безумие и ярость, что застилают глаза перед четвёртым хвостом, как нить судьбы… красные, как у всех Узумаки, они должны были быть мягкие и тёплые. Как руки матери, как… Но пряди оказались жёсткими и холодными. Наруто вцепился в них дрожащими пальцами, прижался губами к подбородку Нагато. Язык жгло, будто через него пыталась вытечь чакра девятихвостого. Тянущее чувство в животе разрослось горячим мыльным пузырём, ударило в голову адреналином и возбуждением. Нагато не двигался, позволяя себя царапать и грызть украшения. Алчно лизать металлические диски, шипы и кольца, вживлённые в кожу, прикусывать шарики и теребить их языком. В голове щелкнуло: ему доверились. И он доверился. Забрали его боль — он отдал. Осознание этого вспыхнуло белым огнём, разлилось по венам, стирая границы между своим и чужим «я». Забрать себе, втиснуться под кожу, под стальные пластины. Выпить алый цвет волос до дна, дотянуться до сути, до всех Узумаки. Стать одним целым. Он нашёл способ и понял Нагато. И когда Наруто зарычал по-звериному, намотав на кулак прядь, стояком притираясь к бедру, Нагато схватил Наруто за горло, просунув другую руку за пояс его бридж. Член Наруто упёрся в запястье — он подрагивал и пульсировал под сухощавой ладонью. Привстав, Наруто цепко держался за широкие худые плечи, и вытянутые зрачки в тёмно-алой радужке тоже пульсировали — это отражалось в лиловых глазах Нагато. Он оттянул крайнюю плоть до конца, подразнил уздечку и сжал мошонку в горсти. Внимательно следил за тем, как Наруто пытается вдохнуть, изредка облизывая пересохшие губы, и — Наруто чувствовал — ожидал сопротивления. Но Наруто лишь сильнее стискивал пальцы в волосах Нагато. И вдруг как-будто увидел себя со стороны: в приоткрытом рту на всё ещё немного кровящем языке поблёскивал рыжий шарик пирсинга, и Нагато его лизнул, погружая ноготь во влажное устье на головке члена. Наруто всхлипнул, а от сжавшегося на стволе кулака захрипел, болезненно сведя брови. Ладонь сдавливала горло всё сильнее, и огненный шар нестерпимо жёг в груди, распирал. Движения другой руки Нагато убыстрялись, но всё казалось предельно правильным. И важным. На секунду Наруто потерял сознание, но не отпустил контроля. Позволил боли, скопившейся в груди, вытечь наружу вместе с потом, семенем и волной горчащего, тягучего наслаждения. Когда Пэйн пробил стальным стержнем руки Наруто, пригвождая их к земле, того накрыло дежавю. Это ритуал. Ещё один из множества, что наполняли жизнь джинчуурики девятихвостого. Это было самой сутью Нагато и связывало Наруто с ним. И со всем кланом Узумаки. Направляясь к башне, где прятался Лидер Акацки, Наруто не боялся потерять его, потому что он уже был в Наруто и с Наруто, что бы ни случилось…