Глава 10. Пусть все мосты сгорят в огне
27 сентября 2020 г., 21:02
— Может, блять, удосужишься объяснить, что это такое было?
Я догнала Бейбарсова уже за пределами замка, за несколько минут преисполнившись намерением разобраться с этой возмутительной ситуацией. Но возгорание потухло, столкнувшись с ледяным хмыканьем. «Ну, ладно, попробуем твоим же провокаторским оружием» — мстительно пронеслось в мыслях.
— Десять минут назад говорил, что не любишь, а теперь такие сцены, — протянула я, кинув через плечо наигранно небрежный взгляд. — Да уж, не ожидала от тебя откровенного проявления чувств. Что, привязался?
Продолжая уверенно рассекать поляну мимо драконбольного поля, некромаг кисло посмотрел на меня, прикидывая, стоит ли вообще отвечать. Поскольку его это задело хотя бы на подлёте, отвечать стоило.
— Я тебя умоляю, какие проявления чувств? Мы обнимались-то один раз, и то, когда я тебя душил, — едко напомнил он, посчитав тему на этом закрытой, и вдвое ускорил шаг. Чтобы угнаться за ним, пришлось оставить свои размышления и, чертыхаясь, энергично пробираться сквозь грязное месиво под ногами.
Очевидно, погоня за торжеством справедливости напрочь отшибла способность задаваться куда более естественными для ситуации вопросами: куда и зачем мы тащимся пешком, если территория Тибидохса уже давно позади, и сейчас мы где-то у сухопутных лесных границ Буяна? Что мы здесь делаем? И где академик с ребёнком?
— Куда мы направляемся, ты мне, конечно же, не скажешь? — поинтересовалась я за неимением какой-либо информации по озвученному вопросу. Конечно же, не сказал.
Зато весьма галантно предложил залезть в ступу, припрятанную где-то в дебрях леса и сам повёл транспорт в сторону перехода к лопухоидному миру.
— Грааль Гардарика! — выпалили мы заклинание перехода, по наитию ощутив, что пора, и перед глазами бешено засверкал невидимый прежде магический барьер.
Семь радуг ярко замелькали, кожу покалывало, и еще немного мутило с непривычки. Я не была готова к какофонии этих впечатлений от слова «совсем», а потому кулем рухнула на стоящего впереди Глеба, опасно свесившись за край ступы. Надо отдать ему должное, он не стал наблюдать, как я пролетаю с сотню метров вниз и впечатываюсь физиономией в снег, а почти благородно подхватил.
— Очнись, — легонько встряхнул он меня, явно не оценив хрупкости девичьего организма.
— Нам куда-то далеко лететь?
Я недовольно насупилась. За последние месяцы вновь привыкла к тепличному образу жизни волшебников, где можно телепортировать, а не тащиться в ледяных потоках воздуха, ловя мордой озорные снежные завихрения.
— Лететь — нет, — лаконично отрапортовал Глеб и усиленно погнал ступу вперед.
Минут за двадцать скитаний по воздушным просторам вслепую, я окончательно уверилась в том, что Бейбарсов решил избавиться от меня крайне необычным способом — довести до полного обморожения.
Я никогда не была любителем полётов, и уж тем более профессиональным драконболистом, которые ещё курсе на втором-третьем привыкают к зимним матчам на пробирающем до костей ветру. Пальцы рук и ног я перестала чувствовать едва ли не сразу, а губы задеревенели так, что даже не было возможно сообщить о положении дел некромагу. К моменту, когда я поняла, что даже мысли в голове уже начинает сковывать льдом, мы вдруг резко дёрнулись и пошли на снижение. Первой мыслью была потеря управления, и я принялась панически тыкать Бейбарсова в спину обмороженными руками, на что он только отмахивался. А уже через пару минут внизу показался придорожный пролесок, куда мы стремительно, но благополучно приземлились. У выхода из безлюдной части леса нас ждал сам Сарданапал с увесистым свёртком на руках, в окружении нескольких сумок.
— Долго вы, — беспокойно отметил академик, поглядывая то на свёрток, то на меня, раскрасневшуюся от мороза.
Бейбарсов в своих лучших традициях воздержался от ответа, а я, бегло оценив обстановку на присутствие каких-либо полётных инструментов, пришла к выводу, что глава школы добрался сюда посредством телепортации. А мы… долго. Кажется, дело действительно неладно, коль уж некромаг старается по минимуму светиться в мире и избегает способов, которыми его могут засечь.
— На свой скромный вкус я...кхм… позаимствовал кое-какие полезные вещи для ребёнка, надеюсь, что не прогадал, — привлекая внимание к новёхоньким сумкам, смущённо сообщил Черноморов, вручая мне укутанного по самые брови мальчика.
Я в ответ только выдавила ухмылку. При всей продуманности одного из величайших магов современности, он порой совершенно не мог просчитать масштабы. Почти уверена, что этим “позаимствованным” можно вдоволь обеспечить целую ясельную группу детского сада. Хотя, меньше возни — мне только в радость.
Мы прошли совсем немного, и тут же показалась припаркованная у съезда к дороге одинокая машина. Я недоумённо подняла брови, ожидая пояснений.
— Удачи вам, ребята, — только и вымолвил директор Тибидохса, подняв на меня исполненный сочувствием и волнением взгляд. — Со своей стороны я сделаю всё, чтобы период этой тягостной неопределённости скорее завершился благополучным исходом, и чтобы больше не было необходимости в этих бегах.
Впервые за долгое время до меня долетела хоть какая-то крупица информации, на что я чутко среагировала. Значит, всё-таки “бега”. Значит, мы от кого-то скрываемся. Только вот где они собрались утаиться от вездесущего Магщества, которое не побоялось заявиться даже в логово некромагов?
Спасаясь от навязчивых мыслей и промозглого холода, я скомкано попрощалась с академиком и нырнула в машину, гадая, каким чудодейственным образом её заставят ехать, и не вызовет ли вопросов у дорожных инспекторов самоуправляющийся транспорт.
Глеб, тем временем, коротко переговорив о чём-то с Сарданапалом, тоже огляделся по сторонам. Когда силуэт главы школы исчез в лесополосе, некромаг решительно уселся на место водителя.
― Ты, что, умеешь водить? ― удивилась я, заметив, как он сам регулирует руль и нашаривает замок зажигания.
― Приходилось, ― не особо информативно отозвался Бейбарсов.
― Когда? ― не унималась я, всерьёз заинтересовавшись. Привычка не удивляться никаким поступкам некромагов не распространялась на самые тривиальные лопухоидные действия, к которым тёмным колдунам приходилось прибегать, скажем прямо, нечасто.
Глеб хмуро уставился на меня через широкую полосу зеркала заднего вида. Там отражались только чуть сощуренные глаза, но не требовалось быть профессором физиогномики, чтобы понять, насколько Бейбарсову нынче не до болтовни. Он, как всегда, являл образ сосредоточенности и серьёзности, но сейчас в малейшем его движении явно проглядывало напряжение. Весьма нетипично для хладнокровного некромага.
― Отец в детстве учил, ― так же коротко заключил он и, не вступая более в диалог, решительно вжал педаль газа, заставляя древний автомобиль надсадно зарычать. Тема была закрыта.
Мимо с бешеной скоростью проносились смазанные пейзажи — настолько быстро, что я не успевала сфокусироваться ни на одной проплывающей в призме окна картинке, так что довольно скоро вообще бросила это занятие, просто прижавшись лбом к прохладному стеклу и прикрыв глаза, стараясь раствориться в мерном шуме машины.
За всю дорогу мы с Глебом не обменялись ни словом. Он сосредоточенно делал вид, что следит за движением, а мне просто было плевать. Не знаю, в какие очередные катакомбы он нас тащит — главное что там, вероятно, на какое-то время есть шанс быть оставленной в покое. Я глядела в окно, за которым дрожала неровная линия контура тянущихся вдоль шоссе деревьев.
Маленький Ян словно чувствовал всё напряжение ситуации и тоже мирно молчал, изредка уютно посапывая в своей красивой синей сумке. Очень славно, что он такой тихий — недовольные крики сейчас бы только расшатали и без того зыбкое терпение, а заодно и наши нервы.
Мы выехали вечером, провели в пути ночь, в течение которой мне удалось недурно выспаться, и поздним утром уже припарковались возле ничем не примечательного дома. Девятиэтажка с окнами во двор, где ютилась ржавая пародия на игровую площадку. Выцветший и обшарпанный фасад, запорошенные снегом подъезды, которые никому не приходило в голову хоть немного почистить. И что мы делаем здесь? Хотя, пожалуй, в таком захолустье Магщество нас днём с огнём не сыщет.
— И куда мы приехали? — вяло поинтересовалась я, даже не рассчитывая получить ответ. Но получила — правда, не тот, который хотела услышать.
— Не используй магию. Вообще. В самых экстренных случаях... я надеюсь, тебе не надо объяснять, в каких, — как-то заученно, отрешённо заговорил Бейбарсов. — Так же надеюсь, что мне не нужно снова отнимать у тебя кольцо, и ты отдаёшь себе отчет в том, чего может стоить хотя бы одна искра. Если не уверена — лучше отдай сейчас.
― Если отдам — не смогу использовать его даже в экстренных случаях, — безнадёжно отозвалась я, не без труда скручивая с пальца перстень и опуская его во внутренний карман куртки.
— А это, наоборот, надень, — вдруг добавил он и протянул мне наши "фиктивные" кольца, поймав мой недоумённый взгляд. — Надевай. Надо.
Я лишь пожала плечами, послушно сажая колечко на безымянный палец. Хорошо смотрится, скотина.
— Не задавай лишних вопросов. Всё, что нужно, я улажу сам, — заметив, что я собираюсь разразиться целой тирадой уточнений, рубанул он и завис на какое-то мгновение, приглядываясь к пустующему двору: — Да, это всё же единственное место, про которое они не знают.
Пока он выходил из машины, выгружал мои немногочисленные сумки и многочисленные пожитки Яна, последний проснулся и начал призывно шуметь. Он пытался высвободить руки из застегнутой под горлом переноски и дотянуться до меня, недоумевая, почему у него это не получается.
— Пора проветриться, — сообщила я то ли себе, то ли ему, и выползла из машины. После долгих часов сидения затекла спина, но сейчас, держа двумя руками переноску, проблематично было даже потянуться, чтобы немного размять мышцы. Поэтому я просто нетерпеливо выжидала, пока Глеб закончит возиться, подхватит вещи и поведет меня к новому месту обитания, где я, возможно, смогу наконец упасть носом в подушку и проваляться пару драгоценных часов.
Мы поднялись на шестой этаж на доисторическом лифте, который видал, наверное, еще дам в кринолинах, и остановились на узкой площадке перед облезлой дверью с ничем не примечательным номерком "32". Странно было даже представить, что тут живут осведомлённые о положении дел люди — скорее всего, тёмные маги.
Возле квартиры Бейбарсов повёл себя очень странно — долго мялся, что для него обычно было нехарактерно, но, едва заслышав мое недовольное покашливание, всё же сослался на этот стимул и уверенно нажал на кнопку звонка. По ту сторону послышалась писклявая трель. Я почему-то ожидала увидеть кого-нибудь молодого и стремительного, вроде Жанны или Лены, резво распахивающего двери и втаскивающего нас внутрь. Но нам пришлось постоять еще с минуту, пока приближались отдалённые неторопливые шаги. И без того ровная спина Глеба просто-таки вытянулась в струнку — он был напряжён, даже взволнован. Много бы дала, чтобы видеть сейчас его лицо, но дверь наконец распахнулась, и на пороге появилась женщина — немолодая, вымученная годами, с проседью в крашеных волосах.
— Что вам... — начала она неторопливо, поднимая взгляд на выдвинувшегося вперед Бейбарсова, всматриваясь и осекаясь на полуслове. — Глеб? — одними губами буквально выдавила из себя хозяйка квартиры, но больше я ничего не успела понять — некромаг практически утащил незнакомку вглубь помещения, подавая мне знак заходить следом.
Когда я отошла от первой волны изумления и решилась переступить порог, они уже о чем-то говорили за запертой дверью в самой отдалённой от входа комнате, а я осталась стоять в прихожей, прижимая к себе недовольствующий сонный сверток.
Я на автомате начала оглядывать место: оказалось, что это совершенно обыкновенная квартира, по всей видимости, одинокой женщины. Тумбочка в коридоре, над ней — зеркало, в которое бегло смотрят перед тем, как выйти на улицу. Напротив него массивный книжный шкаф, наспех забитый многочисленными фолиантами. У самого входа скромно чернела одна-единственная пара уличных сапог.
От коридора шло несколько других ходов: за одним из них скрылся Глеб, другой маячил полосой дневного света за поворотом выступа, и третий был прямо рядом со мной. Еще одна дверь, тоже плотно запертая — возможно, здесь для меня приготовили место?
Дальняя дверь щелкнула нехитрым замком, в проеме показался Бейбарсов и подтвердил мои догадки, указав на комнату неподалеку от меня.
— Соня, посидите пока там, — кратко бросил он и вновь скрылся в недрах загадочного помещения, но я получила главное — разрешение зайти в те апартаменты, и поэтому немедля повернула ручку.
Представшая передо мной комната была явно давно заброшена. Обыкновенные непримечательные обои с парой-тройкой криво болтающихся выцветших картин, примерзшая к косяку дверь на балкон. У одной из стен — кровать, застеленная старым пледом, у другой — почти пустой стол, на крышке которого ютились несколько фоторамок. Сомневаясь, что это лже-вариант гостиничного номера, я поставила сумку с копошащимся в ней Яном на заправленную постель и приблизилась к столу, чтобы полюбопытствовать, какие фотографии стоят на нем.
Это были обыкновенные, не магические карточки. На одной изображено пухлощёкое дитя того возраста, когда пол ребенка еще трудно определить: абсолютно счастливое существо, сияя беззубой улыбкой, держится крошечной рукой за ладонь сдержанной в эмоциях женщины — красивой, ухоженной, в аккуратном черном платье с белым воротничком. В целом, ничего особенного этот снимок мне не сказал — даже лица дамы узнать не могла, поскольку хозяйку квартиры видела лишь пару секунд.
Со второй на меня смотрели серьезные глаза малыша чуть постарше, и здесь уже видно, что это мальчик — смуглый брюнет лет четырёх-пяти отрешенно смотрит в сторону от камеры, подобрав под себя худые ноги в белых летних кроссовках.
Я взяла в руки третий снимок и замерла. Вдоль обычного школьного двора, хорошо знакомого любому лопухоиду, выстроились ребята-первоклашки, один нарядней другого. Девочки в накрахмаленных блузках, аккуратно заправленных в тёмные юбочки, в белых колготках и поблескивающих черных туфельках. Мальчики — как один, подстриженные к знаменательному дню, в рубашках и при галстучках. У некоторых на плечах форменные пиджачки, придающие детям непривычной, диковатой солидности. И в этой толпе, щедро разбавленной мельканием разновеликих букетов в шуршащих обертках, резко вычерчен один силуэт — практически отделившийся от всей шеренги, худощавый мальчик в белой, как снежная вершина, рубашке, черной жилетке и бриджах в тон. Мальчик с большой сочно-алой розой в руке. Удивительно знакомый мне мальчик...
Чуть ли не швыряя в сторону снимок, я схватила следующий, последний из тех, что стояли на столе, и опять увидела этого ребенка. Эта фотография — самая поздняя, на ней мальчику лет десять-одиннадцать, и знакомые черты проступают еще ярче. По-прежнему серьезный и сосредоточенный, парнишка сидит за столом, сжимая в заляпанной разноцветными красками руке длинную кисть для рисования. В больших тёмных глазах застыла бесконечная тоска и тяжесть невысказанных вопросов: так смотрят очень несчастные и напуганные дети. Одной ладонью он крепко держится за белый лист бумаги, на котором смутно различим силуэт какого-то животного...
— Через три дня после того, как сделали это фото, меня забрала старуха, — раздался голос за спиной, и я от неожиданности выронила карточку.
Он тут же резко приблизился и подхватил её, не дав хрупкому остеклению коснуться пола.
— Осторожнее, пожалуйста. Не так много вещей осталось ей на память, — ворчливо проговорил Бейбарсов, ставя свою фотографию в рамке на её законное место. Не давая мне ничего добавить или спросить, он продолжил тем же отрешенным, глуховатым голосом: — Можете оставаться здесь столько, сколько понадобится. Я найду способ сообщить, что всё улеглось и можно вернуться.
— Сколько времени уйдет на это? — всё же спросила я, отходя от стола к балконному окну, за которым начали робко кружиться белоснежные хлопья. — Неделя? Месяц? Месяцы?
Его, как ни странно, мой вопрос даже развеселил.
― В твоём положении уже пора привыкнуть, что здесь на вопросы, начинающиеся с «когда», «зачем» и «что будет», чётких ответов не существует, ― горько усмехнулся он. — Если бы я точно знал сроки, я бы снял вам номер в гостинице, а не тащил домой, — добавил Глеб и, судя по шагам, подошёл к кровати. — Здесь вы в безопасности, и сюда не сунутся, если никто не будет колдовать.
По тому, как на одну сотую градуса потеплел его голос, по особенной смене интонации я поняла, что последняя фраза была сказана не совсем мне ― а, вернее даже, совсем не мне. Я вполне способна контролировать применение заклинаний, особенно пока кольца нет на пальце. Думаю, что и со слабыми ростками тёмного дара в себе тоже совладаю. Но вот Ян — бессознательное (по крайней мере, по моему мнению) создание, которому ничего не стоит из чистого озорства воззвать к верному зомби-няню. Не потому, что ребёнок злой или вредный — а потому, что он просто не понимает сложившейся в том, взрослом мире ситуации.
Я терпеливо помялась возле окна еще с минуту, не мешая ему прощаться с сыном, а затем обернулась, чтобы пожелать удачи, но он уже стоял спиной в дверях.
— Прости за всё, — вдруг резко выпалил он, кинул на меня быстрый пронзительный взгляд, и скрылся скорее, чем я успела раскрыть рот, чтобы спросить ещё что-нибудь.
Какое-то время я в растерянности постояла посреди комнаты, переваривая всю полученную информацию и прикидывая дальнейший план действий. Я так долго хотела получить отдых, а теперь, когда мне милостиво предоставили такую возможность, я почему-то была в смятении. Мальчик уже окончательно пробудился и вовсю привлекал моё внимание, а я словно застыла на месте.
Поток противоречивых рассуждений и мыслей прервал осторожный стук в дверь, и на пороге показалась пожилая женщина, которая встречала нас. Теперь я могла присмотреться к её лицу и узнать ту самую серьезную даму с фотографии.
— Вы — Соня? — устало, но доброжелательно поинтересовалась она, на что мне осталось только кивнуть.
— Меня зовут Инна Игоревна. Я — мама Глеба.
Снова мой механический кивок и взгляд куда-то в пространство.
— Не буду врать, он мне про Вас не рассказывал, — зачем-то ляпнула я.
— Ну, это не удивительно. В такой-то ситуации, — покачала головой женщина, и я мигом спохватилась, что не представляю, чего он ей вообще наплёл. А плести явно пришлось. И ещё — сомнений нет — он явно поколдовал над матерью, потому что человек, не видевший собственного пропавшего без вести сына почти десять лет, просто не мог держаться так непринужденно, как Инна Игоревна. Вот уж типичный поступок Бейбарсова: напустил таинственный вид, обронил пару пространных фразочек, наворотил дел, и был таков. А мне метаться, хватаясь за голову, и подстраиваться под небылицы, которые он изобрёл для своей матери.
— Не могла представить, что через столько лет увижу его… и его семью… — растроганно проговорила женщина и приблизилась к Яну, который активно ею заинтересовался.
А меня точно током дёрнуло: кажется, и здесь не обошлось без вранья про семью. Вот подстава! Хотя, с другой стороны, ничего другого особо и не придумаешь, заваливаясь в родительскую квартиру в компании молодой девицы с ребёнком на руках.
— Какой славный! — запричитала счастливая бабушка, наклонившись к малышу, а я напряглась, спохватившись: не выкинул бы он сейчас какой-нибудь финт. «Не надо!» — так и хотелось крикнуть мне, пока Инна Игоревна расстёгивала заклёпки на переноске, собираясь вытащить ребёнка, но вовремя прикусила язык. Незнамо, сколько нам тут предстоит торчать, не хватало еще сразу испортить отношения с хозяйкой квартиры. Да и вырывать мальчика из рук вроде как родного ему человека было бы странно.
— Крепкий какой, — удивленно выдохнула женщина, держа перед собой мальчика, и тут же принялась критично его осматривать. — Сколько же ему?
— Э-э-э… Около года, — надеясь, что Глеб ничего не успел наговорить про сроки, осторожно сообщила я.
— Вот как… крупный малыш, — деловито подметила она, и тут же в меня упёрся не пронзительный, но довольно пристальный взгляд. — А вам сколько?
— Шест…кхммм… двадцать, — едва-едва свернув в нужное русло, спешно выпалила я.
— Даже старше Глеба, надо же… — пробормотала Инна Игоревна, уже утратив всякий интерес к моей персоне и вновь переключаясь на безмятежное созерцание внука.
***
Дни стали похожи один на другой, будто бы я снова оказалась взаперти на Исчезающем Этаже, в цепких и липких объятиях неизвестности, приговорённая путешествовать по строго заданному маршруту. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что во время тяжких просиживаний в Тибидохсе я была лишена такой привилегии, как выход на улицу, а здесь значительную часть времени проводила в прогулках. Не потому, что меня сильно привлекали захолустные совковые пейзажи Нижнего Новгорода, а потому, что только так можно было отвлечься от невесёлых экзистенциальных размышлений, приправленных этими самыми пейзажами. И почему Бейбарсову было не родиться где-нибудь на залитых солнцем южных берегах? Катастрофически не хватало общения, но искать его здесь было заведомо обречённой идеей. Кое-где на пути вырисовывались мамы с колясками, с которыми теоретически можно было бы завести беседу. Но они явно не привыкли к разговорам на улице, и резко исчезали из поля зрения, стоило нам пересечься взглядами. Через день-другой после прибытия, очухавшись, я настрочила письмо Тане. Но, чтобы его отправить, надо было вызвать купидона с помощью кольца. Такой опции я была лишена, и только понадеялась, что Глеб и Сарданапал исполнят свою часть уговора: объяснят ей честно, что происходит. А я, тем временем, так же оставалась без связи. Конечно, на выбор еще предоставлялась возможность денно и нощно выслушивать наставительные нравоучения от «свекрови»: о том, как жить, разговаривать с ребёнком, вести себя со старшими, одеваться, есть, дышать. Но от такой перспективы я вынуждена была отказаться во благо сохранения собственных нервов, и при любом случае уматывала на улицу. Периодически компанию мне составлял Ян. Странно было наблюдать за ним, и вообще привыкнуть к его присутствию рядом, а не где-то в Алтайской глуши. До сих пор он казался мне едва ли не иллюзией, и каждое лишнее подтверждение его материального существования порождало диссонанс. А теперь он словно перестал быть фантазией, стал настоящим. Не утрированным образом монстра, а живым маленьким человеком. Не было в нём чего-то такого сверхъестественного, что бы делало его продвинутой версией игрушки: он ел детские смеси, приготовленные заботливой бабушкой ― далеко не всегда с восторгом; забавно радовался, когда ему показывали игрушки, и очень по-бейбарсовски хмурился, если ему что-то не нравилось. Он даже совершенно естественным образом пачкал пелёнки, что окончательно придавало образу завершённости. А уж когда он, отказываясь засыпать, вдруг хватался своей ручонкой за мой палец и почти осознанно смотрел на меня моими же глазами, я и вовсе начинала сомневаться в том, что мне так уж безразличен этот совсем не чужой ребёнок. «Ой, да к черту!» ― убеждала я себя во время недолгих одиночных прогулок. ― «Тоже мне, нашла семью: некромагический детёныш и полоумная брюзга. Ничего удивительного, что Бейбарсов привык ни о чём своём не распространяться, она же осуждает буквально каждый шаг. На его месте, я бы поблагодарила ведьму-вуду, которая умыкнула его еще в детстве и спасла от этого выноса мозга». Но так я думала только в сердцах, и ровно до тех пор, пока не возвращалась в квартиру, где меня сразу встречал приветственный вопль мальчика. Даже Инна Игоревна утихомиривала своё праведное негодование, видя, как сильно мне радуется её внук, что не вязалось с образом «ужасной безответственной невестки, никакущей матери и очень сомнительной спутницы для сына». Иногда она роняла кое-какие интересные факты из прошлой жизни, неизбежно погружая меня в ту, человеческую, не знакомую мне часть души Бейбарсова. ― Вот Глебушка с ранних лет рвался рисовать, ничем не остановить было, ― ударялась в воспоминания она. ― Я уж ему и так, и сяк говорила, что это плохое и дорогое увлечение, а профессия нищенская, но он ни в какую. Дай, говорит, мне краски, я с помощью них думаю. Отнимала, чтобы делом и учёбой занимался ― так он у отца уголь и грифели таскал, и чирикал себе под столом, пока якобы уроки делал. Она, вероятно, рассчитывала, что я в унисон с ней буду сетовать на непослушных детей, которые вместо учёбы занимаются непойми-чем, тратят время на «всякие глупости», но я только многозначительно хмыкала. Мне очень живо представлялся задолбанный в край маленький Глеб и его попытки оградиться от бесконечного мозгоклюйства, осуждений и ненужных ему советов. Это она свято верила в то, что направляет безалаберного сына на путь истинный, а, на самом деле, просто запрещала ему быть собой, не понимая, что не бывает одной универсально правильной модели поведения для всех. Даже для собственных детей. Как-то она вскользь обронила, что не получила то образование, которое хотела (кажется, это было приурочено к распеканию меня по поводу отсутствия диплома), и важнейшая деталь паззла присоединилась к картине. Оставалась только одна… ― А это кто? ― полюбопытствовала я, заприметив над комодом в гостиной фотографию привлекательного, сурового брюнета. Инна Игоревна, в тот момент возившаяся с кормёжкой Яна, бегло взглянула на снимок. ― Это Боря… Борис Евгеньевич, отец Глеба... хороший был человек, только с диким нравом, что, видимо, и Глебу передалось…Погиб давно, в автокатастрофе, гонял как безумный. Глебушка тогда, конечно, сильно расстроился: ну ещё бы, с мамой-то жизнь не мила, а папа все позволял, ― звенящим от обиды голосом поделилась она. ― После этого вообще от рук отбился, замкнутый стал, а потом вот сбежал. Думал наверное, что если мать строгая, то матери всё равно, ― тон её дрогнул на мгновение, и вновь окрасился нотками обиды: ― Сама виновата, не уследила, позволила избаловать, и вырос безответственный эгоист. ― Он не эгоист, ― вдруг вырвалось у меня, причём совершенно неподконтрольно. ― Он просто все время от чего-то убегает, и думает, что другие люди в другом месте его услышат. Свекровушка смерила меня коротким неодобрительным взглядом, но тираду разводить не стала, а только принялась с недюжинным усердием кормить внука. Смекнув, что сейчас кое-кто здесь явно третий лишний, я поспешила раствориться из общей залы, напоследок кинув взгляд на Яна и зацепив его ― во имя Древнира, мне показалось!? ― хитрую понимающую улыбку. «Докатилась, уже защищаю Бейбарсова» ― хмуро отметила я, заперевшись в отведённой мне и Яну комнате. По вечерам на нас обеих неизбежно накатывало какое-то общее чувство одиночества, и заставляло вновь и вновь собираться на крохотной кухне за тихим чаепитием. Тихим ― потому, что к тому времени Ян уже всегда спал. И, может быть, еще потому, что было страшно громким голосом потревожить особую магию ночной искренности. Мы вспоминали всё, и одновременно ничего долго не мусолили. Говорили о жизненных обстоятельствах, об отношениях, о выборе, о глупостях и сожалениях. Конечно, я умалчивала обо всем, связанном с волшебной реальностью. Но, оказывалось, что не обязательно знать о магическом бытии для простого женского «Ну и глупая, что отступила, надо было той блондинке всыпать по самое не могу». И не надо раскатывать по столу Нити судьбы, чтобы отметить: если бы всё сложилось как-то иначе, меня бы сейчас здесь не было. И Яна тоже. Я много слушала и много говорила. Мне казалось иногда, что на любую мировую проблему существует простой житейский совет, а мы ― маги ― заигрались во взрослые сложности и запутанности. Нередко потом я под впечатлением строчила неотправленные письма Тане. Возвращало к реальности меня в основном утром, когда за завтраком на той же кухне я сталкивалась будто с другим человеком. Строгая и критичная «утренняя» Инна Игоревна своим резковатым тоном словно обвиняла нас обеих за полуночные откровения. Но, ночь всегда неизбежно наступала вновь. В один день, где-то через месяц пребывания под одной крышей, мы проговорили практически до рассвета. Хотя, в это время года крайне сложно было выделить момент, когда кромешная темнота сменялась такой же непроглядной, но все же утренней морозной мрачностью. Проснулась я тогда от нетипично громкого требовательного звука — надрывно плакал Ян, что уже само по себе было явлением не частым. Я машинально кинулась к кровати, на ходу бормоча какие-то формальные успокоительные мантры. — Ну, что такое…О, Древнир, да ты весь горишь! — сонно запричитала я, в первый момент едва не отдернув руку от по-настоящему раскаленной кожи малыша, и принялась растерянно озираться. Чёрт, забыла закрыть балконную дверь! Ничего удивительного, что его продуло за ночь. В коридоре уже зашаркали тапки. Разбуженная воплями внука Инна Игоревна наверняка идёт проверить свою нерадивую невестку и устроить очередной мозговыносящий выговор. Понимая, что за такой безответственный поступок мне светит как минимум смертная казнь, я наскоро закутала ребёнка в одеяло и буквально запихнула в переноску. Мимо Инны Игоревны я пролетала уже с торопливыми воплями «Поликлиника, нам же в поликлинику!» ― буквально первое, что пришло на ум за несколько минут, но главным было вырваться из-под ее надзора, и это вполне удалось. Я стремглав вылетела на улицу с орущим свёртком наперевес. Снежная буря, которая бушевала всю ночь, полностью затихла, и оставила после себя звенящую тишину раннего утра. Словно и не было бурана ― только ровный густой покров нетронутого снега. В этой безмятежности было что-то жутко пугающее. То ли спросонья, то ли с непривычки, то ли с этого необъяснимого страха меня трясло. Пока я озиралась, с трудом соображая, как опрометчиво поступила, из-за угла вынырнул странно разодетый спешащий прохожий с намерением зайти в дом. Я на автомате посторонилась, но буквально на долю секунды пригляделась к юркому старичку. ― Академик? ― с сомнением выдавила я. В условиях этого места и времени глава школы магии показался мне почти сюрреалистичным персонажем. Он и вправду странно смотрелся в своей походной мантии у побитых ступеней хрущевки. По привычке обеспокоенный, он окинул нас беглым взглядом. Словно почувствовав изменившиеся настроения, Ян окончательно затих и теперь пытался закопаться обратно в ткань одеяла с явным намерением доспать своё положенное время. ― Извини, если напугал вас своим визитом, ― развёл руками академик Черноморов. Мне показалось, что он нарочно отпускает слишком формальные фразы. ― Я лишь хотел убедиться, что с вами все в порядке. Ну вот, говорю же. ― А не должно быть? ― в лоб поинтересовалась я. Повисла недолгая, но ощутимая пауза, которую можно было принять и за смысловую, и за риторическую. ― Не знаю, как «должно», но главное, что в порядке, ― решительно заявил маг в ответ. ― Хорошо, что мы встретились здесь. Я собирался наведаться в гости с официальным визитом, но это бы повлекло…кхм… дополнительные вопросы. Академик деликатно кашлянул, а я не сдержала ухмылки. Полагаю, что под «дополнительными вопросами» он имел ввиду окончательный отвал башки у матери Глеба, на которую вдруг валом посыпались разнокалиберные визитёры с туманными историями. И, чтобы этих «вопросов» избежать, пришлось бы вновь применять гипнотизирующие чары, что, по слухам, в итоге не очень хорошо сказывается на здравости ума. ― Нужно сейчас вернуться. Я дёрнулась всем телом, как током ударенная. Озвученная фраза мигом выдернула меня из всех остальных контекстов, оставляя одну-единственную мысль: «Все наладилось!» Как волны к приливу, подоспевали смешанные чувства: неистовая радость от того, что неопределенность закончилась, что я скоро увижу Таню, и следом ― грусть от мысли, что нужно возвращаться к старой жизни. Впереди маячила ненужная мне магспирантура, натянутые отношения со всеми окружающими, и… отсутствие рядом такого привычного, такого своего малыша. ― Куда возвращаться? ― только и выдавила я отрешенно, пытаясь утихомирить бурю в мыслях. ― Нам нужно будет посетить одно место. Ян пока останется в Тибидохсе. В безопасности, ― добавил академик с какой-то еле уловимой горечью в голосе. Но я была слишком растеряна, чтобы подмечать его полутона. ― Но… там бабушка… и вещи… ― проблеяла я, наблюдая, как Черноморов поднимается по ступеням ко входу в парадную и встаёт вровень со мной. Тане, наверное, забавно было смотреть на одного из сильнейших в мире магов сверху вниз. Надо мной наставник возвышался во всех смыслах, даже на физическом уровне довлея авторитетом. ― Я разберусь, ― коротко, но серьёзно бросил он. Все происходило в сумбуре, от которого я уже успела отвыкнуть в нижегородском укрытии, где дни тянулись медленно и предсказуемо. Нас с малышом оставили ждать на лестничной клетке. Прошло не больше десяти минут в полной тишине, пару раз хлопнули двери, и академик уже покинул квартиру с несколькими нашими сумками в руках. Мы телепортировались с чердачной лестницы в том же доме. Как-то слишком быстро и просто закончился этот важный, во многом особенный период. Перемещение в Тибидохс смазалось в яркое световое пятно, за которым стёрлись маловажные детали. В кабинете Сарданапала нас встретила пара-тройка преподавателей и Таня. Привычная, родная, ставшая мне совсем далёкой Таня Гроттер со скрещенными на груди руками и серьёзным лицом. Она уже знала обо всех махинациях последних месяцев. Это было написано и в ее скорбном взгляде, и в том, как дружно покосились на неё Медузия с Ягге, когда я появилась посреди помещения с ребенком на руках. ― Он мой, ― дрогнувшим голосом сообщила я, сжимая пальцами скользкий комбинезон. ― Я знаю, ― тепло кивнула мне сестра. ― Я присмотрю, пока вы с академиком слетаете по делам. Я растерянно обернулась на упомянутого Черноморова: он терпеливо ждал в дверях. ― Ну… хорошо. Я обязательно вернусь. Слышите, вернусь! В этот раз я вышла вслед за академиком бодрым уверенным шагом. Что бы за приключение меня ни ждало впереди, одно я знала точно: мой сын останется со мной.***
Ноги коснулись непривычно жесткой, будто бы горячей земли. Ощутить под сапогами тёплую почву в разгар зимы было странно. Я не понимала, где мы оказались после телепортации, и удивленно озиралась вокруг. Может, другая страна? Место напоминало пустыню, давно осиротевшую без капли воды и живности. Только вместо песчаных полей на долгие, необозримые километры простиралась чёрная земля, подёрнутая кое-где пеленой сизой дымки. Ни единого растения или здания. Пораженная увиденным, я вскинула голову, и еле удержалась на ногах. Вместо неба над этим мертвенным плато простирался плотный смог, сотканный, казалось, из почти чёрного едкого дыма. Мне мгновенно стало нечем дышать. Беспокойство охватывало всё больше с каждой секундой нахождения в этом пост-апокалиптическом местечке, плюсом к невыносимой жаре. Будто весь кислород ограничивался собственными запасами: здесь я вдыхала уже горячий, горький туман. Когда ко мне приблизился академик, я без зазрения совести вцепилась в его дурацкий манерный кафтан, и буквально просверлила вопросительным взглядом. Мне было настолько не по себе, что я опасалась даже говорить. ― Раньше, когда нужно было уничтожить целый город, его сжигали. ― голос академика звучал отрешённо в этой вязкой тишине, будто разрезая её. ― Мороки потом было: сплошные обломки, а иногда целые здания и даже кварталы могли устоять. Люди и маги бежали из своих жилищ, оставляя вещи, хозяйство. Такой «чистке» нужна была еще не одна дополнительная, так что от этого способа быстро отказались. А вот потом появились драконы… ― голос Сарданапала дрогнул. ― Их пламя не оставляло ни следов, ни шансов. Был город ― нет города. Чисто, черно поле. И бежавших из него кочевников нет, потому что ни укрытие не спасёт, ни магия. ― Что это за место? ― решилась прохрипеть я. Черноморов повернулся ко мне так резко, что пришлось отскочить и встретить колкий взгляд, полный боли и бессильной злости. ― Он грозился, а я не верил! ― выпалил старый маг с надрывом, уводя глаза. ― Чёртов наивный дурак, один раз уже видел, что это не пустые угрозы! Один раз спас, а в другой не смог. Самонадеянность стоит слишком дорого. Особенно, когда имеешь дело с этим проклятым Магществом. В голове щелкнул нехитрый замок, сопоставляя известные факты. Магщество, драконы, и… огромная выжженная пустыня, которая раньше носила гордое и звучное имя Алтай. ― Драконий огонь и под землю проходит, да? ― не дыша, каким-то чужим голосом выдавила я, хотя прекрасно знала ответ. ― На многие километры, ― с горечью кивнул глава школы. ― От озера неподалёку осталась сухая лужа на дне ямы в два гектара. ― Значит… значит они тоже… Я мешком осела на чёрную горячую землю, не ощущая ничего, кроме сосущей пустоты и тупой боли. Минута. Вторая. Десять. Спину свело от сидения в одной позе, ноги уже жгло от земного жара, но я так же не двигалась с места. Мне все казалось невероятным, сюрреалистичным ― таким же, как эта жуткая местность, будто не из этой реальности. Я все ждала, что вот-вот проснусь — но не просыпалась. Пелену разрезал резкий звук ― одинокий крик невесть откуда взявшейся вороны. Такой громкий, что эхо отдалось в голове перестуком, словно отбойный молоток. — Да заткнись ты! — вдруг яростно закричала я, срываясь с места и швыряя сорванный со спины рюкзак в сторону раздражителя. Птица осуждающе каркнула, и, как ни в чем не бывало, пронеслась дальше. А рюкзак, не имея больше опоры, и с неприятным треском рухнул на обожженную землю. Хлипкая ткань не выдержала. Лежавший внутри зудильник незамедлительно брызнул осколками. Точно так же раскрошилось на куски все, что я так упорно не принимала, но что стало для меня привычным и уже почти... родным, наверное. Бейбарсов был отъявленной сволочью, эгоистом и мудаком, не считающимся ни с чьим мнением, ничем не дорожащим… но был. А теперь нет и его. Теперь ничего нет. Из груди уже вырвался настоящий отчаянный рев, как у раненного дикого зверя. Не сдерживаясь, я завалилась на бок, сотрясаясь от злобы, и только спустя пару минут поняла, что рыдаю в голос. И плач этот — громкий, отрывистый — уносил меня далеко-далеко, в столь желанное сейчас небытие, где нет ни страданий, ни потерь, ни боли.
