Восемь часов.

Интересно, а существует ли оно на самом деле — пресловутое «наше место», или же это лишь патетично оформленная иллюзия для скармливания мятущимся в неопределённости душам, предназначенная лишь для уверения оных в их же собственной «нужности» тому или иному месту, событию, человеку? Я не чувствовала себя нужной в тесном пространстве алтайской землянки, и уж тем более не уместно смотрелась в этой более, чем сформированной компании, которую с невеликими оговорками можно было даже назвать родственной: не столько по крови, сколько по духу, разделяемому уже не на троих, но ещё не совсем на четверых. Но я внутренне рвалась туда. Возможно, мне подсознательно хотелось предотвратить процесс распространения того единственно возможного видения, сдвинуть ту призму реальности, через которую, как через искажающее стекло, будет смотреть на мир новый человек. Возможно, мне было безумно обидно и страшно за то, каким изломанным, вывернутым наизнанку, жестоким и враждебным предстанет для него этот мир. Возможно, я неудержимо стремилась стать той самой крупицей света в неизбежно мрачной реальности маленького ребёнка. Моего, в конце концов, ребёнка. Сознательной частью мозга, способной подмечать факты и детали, а потом незамысловато соединить их в общую картину, я понимала, что это неправильно. Чёртовы метафоры Бессмертника невольно плясали в голове на разные лады: нельзя выуживать рыбу из воды и заставлять её приспосабливаться к условиям суши — она умрёт. Нельзя растить дикого льва как домашнего котёнка, уверяя его в том, что внутренние инстинкты просто отвлекают и мешают — рано или поздно эти самые инстинкты возьмут верх, и любителю кошечек откусят башку. Нельзя разукрашивать мир некромага светлыми радужными красками идиллической гармонии, культивируя в нём чувства и эмоции — в результате погибнет либо он, либо все его окружающие, включая доброго советчика. Чтобы выжить в том мире, в который ему судьбой и кровью уготовано попасть, ему придётся лишиться страха, брезгливости, надежды и участия, а для этого нужно пройти через огромное количество боли. Возможно, мне хватило бы просто возможности быть рядом, чтобы в любой момент принять на себя её часть и объяснить, что он лично её не заслуживает — просто иначе не выжить. Но быть рядом и одновременно осознавать, что помогать надо не всегда — отдельная пытка, и я не уверена, что справилась бы с ней, даже если бы мне дали такую возможность. С каждым разом возвращение в Тибидохс становилось всё более сумбурным, неопределённым и нервным, неизменно сопровождалось тяжкими колебаниями и сомнениями. Всё сложнее было абстрагироваться и уйти с головой в процесс обучения: мысленно я постоянно возвращалась в промозглую землянку. Пыталась сосредоточиться на лекциях, но слова расплывались по пергаменту, складываясь в шесть вытесанных на деревянной полосе букв. Смотрела на учеников, а перед глазами то и дело мелькала косая Бейбарсовская усмешка. Улавливала отталкивающееся от каменных стен эхо звонких голосов младшекурсников, но они преломлялись, сливаясь в тревожную сирену детского плача.       ― Привет, Сонь. Не без труда и далеко не сразу мне удалось вывалиться из прострации раздумий и какофонии образов и постараться сфокусироваться на образовавшемся передо мной силуэте, которым оказалась сильно знакомая лопоухая физиономия. Вот блин!       — Может, хватит уже от меня бегать? — сразу, не давая мне одуматься, сориентироваться или склепать наскоро отмазку, последовал провокационный прибавок к предыдущей фразе.       — Привет. Едва ли пунцовых ушей адресата достиг истинный смысл этого простого слова, с вложенным в него потоком невысказанных фраз и переживаний, что бдительно держались мной на замке. Сейчас безумно хотелось на миг ослабить натянутые вожжи самоконтроля и просто, без затей, распахнуть объятия для парня, что со смешанной гаммой чувств на хорошо знакомом лице смотрел прямо на меня, ожидая, возможно, именно этого. Сейчас, казалось бы, вот он ― привычный, близкий, невероятно свой Ягун, стоит рядом ― только подайся вперед, и он не оттолкнёт, не посмеет. Во мне двумя буйными стихиями столкнулись сомнения и неудержимая тяга к этому манящему порыву, сулящему давно знакомое, но покрытое былью чувство теплого спокойствия и сиюминутной, трепетной радости. Радость-то как раз обещала быть разве что сиюминутной, а вот лавина неизбежных сожалений грозила погрести под своей тяжестью. Я продолжительно моргнула, отрезвляя себя, и вновь посмотрела на внука Ягге уже как-то совсем иначе. Словно почистила запотевшие мутными разводами стёкла очков и увидела картину, прежде размытую, с невероятной ясностью, означающей одновременно облегчение и груз ответственности от нового понимания рухнувшей иллюзии. Я не смогла до конца похоронить живо бьющееся чувство привязанности и боялась его самого нежданного проявления — но, оказывается, за меня это сделало время и соответствующие обстоятельства. Быть может, у нас всё могло сложиться, если бы тяга к искренности и честности в этих отношениях появилась чуть раньше, чем стало слишком поздно прыгать вокруг руин взаимного доверия. Быть может, если бы Ягун некогда поменьше метался со своими извечными «Ох, не знаю кого выбрать, та нравится и эта нравится», сейчас мы бы не имели окончательно запутавшийся клубок из недосказанностей, недопонятостей, молчаливых обид и щемящей тоски по чему-то несбывшемуся. Ну и, возможно, я не была бы замужем за некромагом.       — Я не бегаю. Просто дел много, — уже без попыток увильнуть, честно призналась я, поднимая взгляд на напряжённое лицо Ягуна. А он, оказывается, не такой уж тепло-дружелюбный, как казалось, да и глаза на самом деле— всё больше стальные, нежели серебряные, как я любила считать раньше. Повисла пауза, заполненная молчаливым столкновением двух людей, за несколько лет вобравших в отношения непреодолимое количество обид и разочарований друг другом.       — Сонь, я хочу…       — А я нет. Странно. Мне казалось, это будет труднее. Мне казалось, я не переступлю через себя, не осилю этих простых, до зубного скрежета прямых и безапелляционных слов. И казалось, видимо, не мне одной, поскольку внук Ягге натурально опешил, удивлённо выпучив глаза, и даже отступил невольно на шаг, готовый выдавать словесную оборону, но я и не думала нападать. Вместе с этими словами вырвалась за пределы меня необходимость что-то доказывать, одерживать моральную победу, или просто убегать, когда не хватает аргументов. Откуда-то из водянистой поверхности его изумлённых глаз на меня ещё отчаянно поблескивало желание уйти «правильной», не смеющей обижаться или недовольствовать, даже когда мои чувства обесценивают, и потакать этому «общепринятому» (а по факту, принятому только у него) портрету ни на что не претендующей подруги, готовой, однако, охотно сменить свой статус по первому же зову. Но это было только там — в его не верящем взгляде, а я же смотрела спокойно, без напряга, даже с пришедшей от внезапного облегчения полуулыбкой.       — Ты не понимаешь ничего! Я, по-твоему, не думал всё это время? Мне нужна…       — Лоткова, — прервала я его. — Тебе нужна Лоткова, которую ты так долго добивался.       — А если мне не нужна Лоткова? Если мне нужна Гроттер?       — Уточняй имена, а то звучит жутковато, — неожиданно даже для себя, но совершенно искренне хохотнула я, и тут же напустила обратно серьёзный по случаю вид: — Ты же знаешь, что я не совсем Гроттер.       — Да плевать, хоть Гроттер, хоть Переходова, хоть Склепова, хоть, блять, Бейбарсова, это же сути не меняет! — раздражённо грубо выпалил Ягун и удачно отвлёкся на зудильниковый призыв бабуси, лишив себя возможности лицезреть мою рожу кирпичом, когда даже появившаяся вдруг выдержка дала сбой после случайной, но очень уж колкой фразы. Когда он наскоро распрощался с Ягге, я уже оправилась от эмоционального ступора, в который меня привела порывистая фраза собеседника, и ответила куда более трезво, без обращения к так и пляшущим на языке запасам нецензурной лексики и несвязным вякам:       — Слушай, я, конечно, не Сарданапал, чтобы раздавать мудрые советы, но научись ценить то, что у тебя есть, а не гнаться вечно за соседом, у которого трава зеленее, ягоды слаще, и солнце светит дольше. Но Ягун бы не был Ягуном, если бы не оставлял себе право на последнее слово любой ценой. Конечно, со времён, когда их любая, даже шуточная дискуссия с Ванькой неизбежно перерастала в мордобой, минуло немало лет, поумерив детскую непримиримость с правотой оппонента, но, если играющий комментатор вдруг снова шёл на принцип, то препираться с ним можно было часами, доходя порой до самых идиотских, ребяческих аргументов. Лихорадочно шаря взглядом вокруг в поисках того, на что уважительно было бы отвлечься от бессмысленных споров с внуком Ягге, я вдруг внимательнее всмотрелась в темнеющую вдали слева галерею, и замерла. Он возник словно ниоткуда, резко замаячив впереди непривычной для этих коридоров фигурой, выбивающейся из общей массы учеников. Вразрез с нашей последней «домашней» встречей, вновь уверенный, порывистый, собранный ― но только на первый взгляд. Целенаправленно двигаясь в нашу сторону, он подлетел ближе, и стали куда отчетливее видны густо-фиолетовые и красные отметины, подсвечивающие из темноты смуглое лицо. Такие серьезные повреждения выбивались из его привычного портрета и смотрелись словно огромные трещины на прежде неприступных королевских воротах ― сюрреалистично и жутко. А он, будто бы нимало не заботясь своим живописно разукрашенным ликом, метнулся к нам с псевдо-возбуждённым порывом, прерывая тибидохского комментатора на середине его убеждающей в «праве человека на осознание ошибок» тирады.       ― Привет, Ягун, я украду свою… то есть, твою спутницу ненадолго, ― беглой скороговоркой, не обращённой ни к кому конкретно, выпалил Бейбарсов, не давая опомниться ни одному из участников необычного рандеву, и мгновение спустя уже тащил меня за локоть вдоль по примыкающей к коридору галерее. «Дежа вю» ― мрачно ухмыльнулась я в мыслях. Рассказывал он так же быстро, как двигался. Не далее, как сегодняшней минувшей ночью, безмятежный мрачный покой алтайской землянки нарушили требовательные крики «Выйти поговорить» извне. Как официальное лицо некромагической компашки, а так же яркий представитель «мужика в доме», Бейбарсов вышел мирно побеседовать с вооружёнными до зубов визитёрами. Мирная беседа закончилась таинственной пропажей при невыясненных обстоятельствах трёх отличных служилых Магщества, чьи останки, как заверил меня Глеб, теперь не соберут воедино и со стаей поисковых псов. Однако, сцепиться с магфицерами ему всё же пришлось, о чём недвусмысленно свидетельствовали лиловеющие синяки, сочащиеся кровью раны и порезы по всем неприкрытым одеждой частям тела некромага. Хорошая новость с его стороны заключалась в том, что добраться до землянки воителям не удалось — а значит, факта наличия ребёнка не было зафиксировано. Сюда же прибавлялось то, что повреждения Глеба, закономерно отразившись на некромагинях, на мальчике никак не сказались, что означало отсутствие общей связки с ним (изначально это была одна из теорий его более, чем загадочного существования). Неоспоримо плохой новостью, помимо самого открытого явления посланцев Магщества на некогда неприкосновенную территорию, было то, что минуло уже полдня с момента нападения, а раны всё ещё не регенерировались. Я нервно сглотнула. Смотреть на порывистого, обеспокоенного, взъерошенного после нехилой потасовки Глеба было ещё непривычнее, чем вообще видеть его в Тибидохсе.       — Какие идеи? — осторожно осведомилась я, на всякий случай припоминая мыслеблоки.       — Идей, как трупов на кладбище, — хмыкнул Бейбарсов, отерев со щеки раздражающую его кровавую борозду капель. — Начиная с того, что они хорошо подготовились, памятуя нашу первую встречу, и заканчивая тем, что Яну каким-то образом передался мой дар, и теперь я смертен. Хотя, последнее вряд ли, — помедлив, добавил Глеб. — Иначе моя связка с Леной и Жанной разорвалась бы и передалась ему, а пока что у нас одни синяки на троих. Я слушала и тупо кивала, боясь не то, что сказануть лишнего — даже неуместно вздохнуть, выдав неосторожной реакцией своё напряжение. По Бейбарсову зачастую было не понять, насколько он располагает той или иной информацией — с его манипуляторскими способностями он мог как преувеличенно изображать всеведение и всевластие, так и прикинуться свято непонимающим, чтобы вытянуть необходимые факты (уж кому, как не мне, об этом знать). Однако, нынешнее его состояние, мягко скажем, нетипичной взволнованности свидетельствовало скорее в пользу того, что сейчас он ситуацией не владеет. Иначе бы он не отлавливал меня по школьным коридорам, как в незапамятные времена почти годичной давности.       — Так а что от меня-то нужно? — собрав в кулак всю волю, наконец сформировала я реплику достаточно равнодушную, чтобы не расходиться с привычным ему образом.       — Прогуляемся до Сарданапала? — встречно огорошил он меня, хотя я и так уже начала узнавать ту часть замка, в которой мы незаметно оказались, разговаривая на ходу. Я тяжко вздохнула, убеждаясь в том, что абонемент на привычку ничему не удивляться придётся вновь продлить на время общения с неизменно возникающим в моей жизни некромагом.       — Думаешь, это Кощеев послал? — спросила я, просто чтобы заполнить чем-то звенящую над нами тишину.       — Нет, наверное они просто соскучились, — усмехнулся Бейбарсов. — А то в первую встречу им нашего дружеского приёма после их «Хэндз за башка!» не хватило.       — Ну, если это он, то он оборзел в конец, — возмутилась я.       — Кстати говоря, как прошла ваша встреча тогда? Сдаётся мне, что он не шибко впечатлился твоими сказочными россказнями, раз послал своих шестёрок «поговорить» на Алтай.       — Мне вообще показалось, что он уже знал достаточно, и эта встреча была чисто формальная, мол, «вы меня там чё, за лоха держите?», — задумчиво предположила я, вспоминая малоприятный разговор с главой Магщества.       — Если бы он знал достаточно, он бы тебя не звал, — не согласился Глеб.       — Ну, знаешь, он почти сходу начал спрашивать про семью, планы, детей… я же говорила.       — Ты не говорила. Ты вернулась, постояла у Лены в комнате, оставила кольцо на столе в гостиной и слилась.       — А что, мне было в нём расхаживать в Тибидохсе? — неожиданно огрызнулась я, раздосадованная тем, что он уделил этому моменту особое внимание, хотя я надеялась провернуть всё максимально ненавязчиво. — Может, ещё визиток наделать со своим новым классным именем и раздавать всем? Бейбарсов только одарил меня ухмылкой через плечо. Его поведение с неизменной привычностью удивляло и раздражало одновременно.       — И, кстати, можно было меня просто вызвонить, — сварливо сообщила я, отвоёвывая своё право на личное пространство без контроля и вмешательства в любой удобный некромагу момент.       — Ну, может, мне жизненно важно было выдернуть тебя со свидания? — Глеб изогнул разбитые губы в усмешке, а глаза его блеснули откровенной издёвкой.       — Это было не свидание, просто он задавал вопросы…       — Ой, да расслабься. Ты совершенно свободная, почти незамужняя девушка, почти без детей и почти без Магщества на хвосте, — напомнил Бейбарсов, окончательно укрепляя желание приукрасить его ещё одной красочной отметиной: и так огрёб прилично, какая разница, если чуть прибавить…? Какая жалость, что мы уже дошли до кабинета академика. Ожидания насчёт новых бесконечных бесед и обсуждений с грохотом рухнули, разбившись о недовольствующее агуканье, встретившее нас за порогом директорских покоев. Почтенный могущественный маг, один из сильнейших из ныне живущих, пожизненно-посмертный глава отечественной школы магии выглядел так беззаботно, счастливо и непосредственно, будто бы нахождение у него на руках младенца делало его самого на сотни лет моложе, практически уподобляя ребячьему возрасту. Он благоговейно созерцал мальчика, как если бы то был его собственный внук. Его даже не беспокоило, что цепкие детские пальчики вовсю ухватились за его легендарную, известную крайне строптивым нравом бороду, которая от бесцеремонности подобного обращения должна бы уже была завязаться в узел, причём вокруг шеи обидчика.       — Ох, осторожно… — на автомате начала было я, но встретила спокойный взгляд, лучащийся радостью и умиротворением, дающий понять, что здесь волноваться не о чем.       — Глаза стопроцентно твои, — с улыбкой кивая на Яна, известил меня академик Черноморов.       — Ещё поменяются, — слабо отмахнулась я.       — Не поменяются, — заверили из другого конца кабинета. Ну, папочка же у нас лучше всех знает, разумеется. Подавив растущее раздражение, я обошла интересом столь тонкие детали, как нахождение здесь ребёнка, очевидную осведомлённость Сарданапала о произошедшем, и перешла непосредственно к дублированию своего извечного вопроса «Что нужно от меня?»       — Уехать, — незатейливо сообщил Бейбарсов, а глава Тибидохса с младенцем на руках смерил меня каким-то печальным, извиняющимся взором: уезжать я, судя по всему, должна не одна. Однако, мне нужно будет не только продлить абонемент на отсутствие удивлений, но еще и задуматься о расширенном пакете.

***

Полчаса, проведённые в апартаментах академика, за последние месяцы превратившихся в какую-то помесь допросной, психологического кабинета и комнаты шоковой терапии, отзывались лёгкой головной болью от переизбытка слов и мыслей. Устав доказывать мужчинам своё право на пространство для личной жизни, я согласилась с неоспоримой долей собственной ответственности в волнующем их вопросе и сделала вид, что купилась на их очевидно приукрашенное «ненадолго». Единственным выдвинутым с моей стороны условием было их личное и максимально оправдывающее меня разбирательство с Таней, поскольку я уже не ощущала никаких сил на то, чтобы объясняться с сестрой. Еще больше, чем сейчас, она вряд ли отстранится, а в остальном пусть они сами кормят её своими «так надо» и «ненадолго», тем более, что у них это всегда крайне удачно получалось. На удачу, сестра опять пропадала на тренировочном поле (по крайней мере, ни её, ни контрабаса в комнате не наблюдалось), что позволило мне без волнений и пояснений собрать кое-какие вещи в дорожную сумку и воровато смыться. Правда, от короткой записки «Скоро вернусь! Люблю тебя!» я всё же не удержалась, и оставила оную на покрывале Таниной кровати. Бейбарсов, знатно подлатанный лечебными заклинаниями и кое-где даже пластырями, ждал у подножия Лестницы Атлантов. Детали я, по обычаю, пропустила мимо ушей, оставив лишь смысловую выжимку и лёгкий шлейф от сторонней информации, где мелькало нечто о том, что он меня проводит, причём без привычных услуг трансгрессии, а тривиально через Гардарику и лопухоидный мир. На мой вопрос, куда он дел ребёнка, с которым мне надлежало отправиться в «недолгий» отпуск, Глеб ответил, что с ним пока возится Сарданапал, очевидно, применяя защитную магию и отучивая вызывать зомби-няня.       — Кого-кого? — возомнив, что ослышалась, уточнила я. Скупое пояснение сводилось к тому, что в алтайской землянке периодически появлялся безмолвный и безжизненный полуматериальный «нянь», призванный на базовом уровне обслуживать ребёнка, когда его папочке и тётушкам бывало недосуг возиться с подгузниками, помывками, ночным бдением, и прочими не самыми очаровательными издержками нахождения в доме младенца. Я смерила Глеба недоумённым взглядом. Во-первых, брезгливость некромагов, которых с весьма юного возраста приучивали спать в обнимку с разложенцами и есть органы (порой ещё не до конца умерших существ), ставилась под очень большой вопрос, и уж точно способна была выдержать детскую дефекацию. Во-вторых, я так толком и не поняла, кто именно из Бейбарсовых являлся идейным автором этого экзотического гувернёра: старший или младший.       — Всё-таки не могу понять, почему двое, — вдруг вырвалось у меня подневольно: вероятно, ассоциация всё ещё шла автоматически при упоминании одного из детей. — Не помню, чтобы наш род пестрил примерами близнецов и двойняшек. Глеб, однако, не проигнорировал мой порыв, а снизошёл до понимающего кивка и даже до объяснений.       — Я тебе говорил про несколько капель― если, конечно, столь малозначимые детали остаются в твоей памяти. А ты выхлестала всё содержимое, так что ещё скажи спасибо, что не десяток, — поучительно хмыкнул он.       — И правильно сделала, что выхлестала! — возмущённо фыркнула я. — А то бы пошел с этим своим «эликсиром жизни» дальше, не приведи Древнир, и до Тани бы добрался.       — А ты думаешь, не доберусь? У меня не нашлось ни слов, ни чувств для реакции на такую беспардонно самоуверенную и тупую наглость. Только новая волна недоумения: получив весомых люлей от Магщества, нехило подставив магический мир, и в том числе ту же Таню, с одного щелчка своего капризного «хочу» угробив несколько жизней, он ещё заикается о каком-то продолжении своих изначальных планов? Серьёзно? Получается, нет для него никакой семьи, ответственности за собственного ребёнка, нет ни сожаления, ни раскаяния — одна лишь жгучая жажда быть в авангарде мира — первым и несравненным, сколько бы судеб ни требовалось положить на алтарь своей вожделенной мечты.       ― Ты должна понимать, что некромаги любят всего один раз в жизни. Для нас это явление так же естественно, как само существование, — донёсся до меня его наставительный голос.       ― И..? — медленно включаясь в процесс, отозвалась я.       ― И я тебя не люблю, — твёрдо, но с долей осторожности уведомил он, будто не зная наверняка, насколько шоковым станет для меня сие известие, и я поспешила заверить его в напрасности опасений:       ― Ой, да расслабься, — спародировала я его сегодняшнее обращение. — Я тебя тоже не люблю. Значит, у нас всё правильно, потому что это и есть самый настоящий брак. Мне показалось, что он облегчённо выдохнул, усмехнувшись краем рта. Кивнул мне в знак того, что мы друг друга поняли и, заприметив вдруг что-то за моим плечом, просиял торжествующей миной. «Таня там, что ли?» ― бегло успела предположить я за ту долю мгновения, пока поворачивалась по направлению его взгляда, но мысль так и застыла где-то на краю сознания, не успев сорваться, когда резкое грубое прикосновение к моей щеке заставило в срочном порядке переключить внимание обратно на Бейбарсова. Впрочем, ни один фокус внимания не выдержал бы того внезапного порыва, с которым юноша совершенно неожиданно властно дёрнул меня к себе, до боли вцепившись пальцами в скулы. Приоткрывшийся не то от изумления, не то от силы захвата рот накрыло прикосновением чужих шершавых губ. Это даже поцелуем было не назвать ― скорее, он просто стремительно, коротко и жёстко прижался ко мне, и прежде, чем я успела выдать хоть какую-то реакцию, отстранился, почти самодовольно созерцая моё конкретно ошеломлённое лицо.       ― ???       ― А что, я не могу поцеловать жену, если захочу? ― неестественно громко осведомился Бейбарсов, продолжая заговорщически ухмыляться и всё ещё коситься куда-то за моё плечо. Я, слабо соображая, по инерции развернулась и подоспела как раз к моменту, когда, скрипнув подошвой ботинок, в сторону от нас подозрительно резво направился человек. В отсветах массивных окон мелькнул русый затылок и густо пунцовое от бликов тусклого заката ухо.       ― Теперь вопросов у него будет меньше, я полагаю, ― обронил светящийся от самодовольства совершённой, ничего не стоящей ему пакости некромаг, и благоразумно исчез в направлении директорского кабинета, оставив меня смотреть ему вслед с трясущимися от бессилия руками и скрученными в узел внутренностями.