Маленький жиголо

В этом состояла особая прелесть — быть любовниками в тайне. Встречаться украдкой, обманывая Мейсона, что необходимо сходить на дополнительную лекцию, а самому мчаться в квартиру брата. Случайно столкнувшись в одном ресторане, отлучится в туалетную комнату с разницей в пару минут, чтобы подразнить друг друга жаркими прикосновениями, а потом, вернувшись каждый за свой столик, еще долго мучатся от возбуждения. Ссылаясь на простуду, Уилл прогуливал последние пары, чтобы как можно скорее оказаться там, где вдруг стало так хорошо, что даже страшно. Он стягивал кольцо с пальца и прятал его в задний карман брюк, прежде чем напористо надавить на кнопку звонка. Дверь распахивалась, и его втягивало в теплое, пропахшее его сигаретами пространство квартиры. «Только одна и только сегодня» — повторялось каждый раз, как его рука тянулась к пачке, когда они лежали обнаженные после секса, когда сидели в густых сумерках под звуки пластинки, касаясь друг друга в трепетной почти детской влюбленности. Дэвид улыбался собственным мыслям о том, как даже маленькое правило, которое существовало для Уилла, разрушилось под натиском его обаяния. Правил больше не существовало, и потому хотелось разрушить и тайну, в которой они прибывали. — Я устал прятаться, — Дэвид сооружал на тарелке жалкое подобие сердечка, из только что приготовленного омлета. — Я тебя вижу, — Грэм прижался к нему сзади, поцеловал едва заметную родинку на лопатке. — Ты понимаешь, о чем я, — он отстранился лишь для того, чтобы поставить тарелку с завтраком на стол. — Обещаю, я поговорю с ним. — Когда? — Дэвид начинал раздражаться. — Все так хорошо, к чему портить этот момент? — Потому что мне надоело, что у нас с тобой только и есть что — этот момент. Ты знаешь, какую имеешь власть надо мной, но не стоит этим пользоваться. Я не заслужил. Уилл не дал ему договорить. Поцелуй был частым способом заставить Дэвида замолчать, и обычно он оборачивался страстным продолжением. И сейчас мужчина был готов, что его требования вновь канут в небытие, и ему останется лишь радоваться тому, что он вообще имеет возможность быть рядом. Но неожиданно Грэм прервал поцелуй, схватил его за руку и прижал ладонью к своей груди. — Я не пользуюсь тобой, Дэвид. Я влюбляюсь в тебя. И, поверь, я хочу порвать с Мейсоном не меньше тебя. И я сделаю это, совсем скоро. Мужчина вглядывался в эти холодные глаза, которые в моменты близости могли казаться такими обжигающе горячими, и не мог поверить, что они не лгут. Ему казалось, что внутри Уилл хранит что-то доступное лишь ему одному, и это весомее всех слов и привязанностей, главнее любого чувства к нему обращенного. — Хочу тебе верить, — улыбнулся он. Вечернее солнце начала лета разливало медвяно-желтые потоки по комнате. Уилл сидел в напряжении, постукивая кончиками пальцев по деревянной столешнице. От его действий кольцо, лежащее рядом, подрагивало чуть звеня. Голубоватые блики дрожали на светлой поверхности, манящие — так и хочется слизнуть языков и убедиться, что на вкус они сладковато-мятные. Стрелки часов мучительно медленно завершают свой круг, и сердце в груди отзывается сбитым ударом на звук проворачиваемого в скважине ключа. Тишина разбивается, осыпаясь острыми осколками, о которые пораниться ничего не стоит. — Уилл, ты дома? — Мейсон с довольной ухмылкой вошел в комнату. — Как видишь. — Что-то случилось? Неужели соскучился по мне? — мужчина приблизился к нему, коснулся губами виска, когда его взгляд наткнулся на кольцо. Он отступил, нервно сбросил с плеч пиджак и замер. — Умоляю, скажи, что оно стало тебе велико, и ты хочешь, чтобы я отнес его мастеру, — прошептал Мейсон, сверля Уилла испуганным взглядом. — Прекрати, это даже звучит глупо. Мы договаривались, милый, что это, — он указал пальцем на украшение, — не навсегда. Помнишь? — Я думал, что это уже в прошлом. — Что именно? — Твое желание уйти, — он сел в кресло, раскинулся в нем самоуверенно, быстро сменив выражение беспомощности на наглую ухмылку. — Я всегда хотел уйти, и не скрывал этого. — И кто он? — Мейсон поджал губы. — Дэвид, — с каким-то особенным наслаждением произнес Уилл, подметив для себя, что находит их связь приятной до мурашек. — Дэвид? Твой брат? — мужчина подался вперед, опираясь локтями в колени. — Рассуждая рационально, он мне не… — Да, да! — перебил его Верджер. — Такой же не брат, как и отец — не отец. Он уставился на Уилла каким-то безумным, одержимым взглядом, губы растянулись в улыбке. Поднявшись, он подошел к бару и налил виски в два стакана. — Для меня и для тебя, милый, — он шумно опустил стакан перед юношей. Янтарная жидкость затанцевала в сосуде, отпросив теплые блики поперек голубоватого блеска кольца. Уилл взялся за напиток, ощущая прохладу стекла. — Как мы поступим, — продолжил мужчина, вернувшись в кресло. — Мы оставим все как есть. Играй в свои игры, сколько захочешь. Гуляй, наслаждайся своей фантазией. Меня это не остановит. Я никогда не поверю, что ты откажешься от всего, ради глупого мимолетного желания. — Ты — мое мимолетное желание, Мейсон, — фыркнул Уилл, и глотнул из своего стакана. — Не глупи. Никто не понимает тебя так, как я. Никто, даже тот, кого ты так ждешь, — новая ядовитая ухмылка. — Не тебе об этом судить, — зашипел юноша. — Неужели? А Дэвид уже знает, о ком ты молчишь, о ком ты стонешь, когда кончаешь? Чье имя кричишь, в немом наслаждении? О, наверное, он будет очень рад, когда осознает, что стал лишь временным утешением в борьбе за сердце Ганнибала Лектера. Вы его потом тоже съедите? Уилл застыл, ощутив, как все его тело точно оцепенело. Мейсон наблюдал за ним, сквозь стакан, расплываясь в удовольствии. Тишина вновь собралась из осколков, но лишь на мгновение, чтобы осыпаться на еще более мелкий колючий песок, который подхваченный ветром способен пробраться в легкие. — Все это время, ты наивно полагал, что я, ослепленный любовью к тебе, являю собой одержимого идиота, который не смыслит ни в чем, кроме своего бизнеса и твоей задницы? — начал мужчина, смакуя каждое слово отбивающее его ликующую победу. Он усмехнулся, продолжив: — Как ты ошибался. А ведь я дал тебе подсказку — рассказал о своем отце. Я знаю, что такое быть сыном маньяка, поверь мне, милый. Так что, подумай, хочешь ли ты разрушить наивные воспоминания Дэвида о вашем беззаботном детстве? — Ты не скажешь ему, не посмеешь, — Уилл поднялся, приблизился к нему. — Разве тебе его жаль? Разве тебе жаль хоть кого-нибудь? Или, что это? — он приподнялся, поманил Уилла пальцем, чтобы тот опустился перед ним на колени, и взглянул в его глаза. — Что это? Любовь? — Заткнись, — процедил Уилл, ощущая на щеке влажную ладонь. — Заставь меня, — он нагнулся ниже, к самому уху и продолжил шепотом: — Мне нечего терять, Уильям. Я заберу у тебя все, если ты решишь оставить меня. — Ты не в себе. — Ты знал это с самого начала. Я позволил тебе играть с собой, но не думай, что я не играл с тобой в ответ. Ты все сделал правильно — поверил в мою одержимость. Теперь — пожинай плоды. — Не говори ему, пожалуйста, — зашептал Уилл, чувствуя, как беспомощность проскальзывает под кожу, парализуя как медленный яд. — Не скажу, если ты дашь слово, что будешь моим, — ладонь скользнула по шее юноши, притянула ближе. Поцелуй вышел горьким на вкус — виски и сигареты. — Хорошо, — выдохнул Уилл. — Обещай, — язык проскользнул внутрь. — Обещаю, черт бы тебя побрал, — он потянулся навстречу, вцепился пальцами в напряженные бедра, сжимая. — Ненавижу тебя. — Это взаимно. Вылинявшая луна безмолвным оком уставилась в окно, освещая обнаженное тело Мейсона холодным светом люминесцентной лампы. Уилл наблюдал, как светлые волосы мужчины кажутся почти седыми в холодном сияние. Его телу так шла бледность — почти мертвенная. Он будет еще красивее, когда умрет. Юноша невольно облизнул губы, почувствовал, как рот наполнился слюной — предвкушение вкуса крови заставило сердце забиться чаще. Он столько раз видел эту картину: холодная кожа расходится под натиском острия ножа и алая жидкость медленно вытекает наружу — нехотя, но послушно. Тонкие пальцы касаются уже холодеющей субстанции и размазывают ее по губам, пробуя на вкус, а затем тянутся к детскому лицу, позволяя коснуться себя языком. Уилл слизывал густые капли с ладони отца, улыбаясь тому, как Ганнибал смотрит на него с неподдельным восторгом. Это была их маленькая тайна, только их. Уилл потянулся к телефону, намереваясь запечатлеть любовника в его таком поразительно пророческом облике, но уведомление о пропущенном сообщении отвлекло его. Дэвид: Ты сегодня останешься у него? Грэм взглянул на часы — 01:45. Сообщение висело без ответа вот уже два часа, и Уилл знал, что Дэвид все еще ждет ответа, выкуривая одну сигарету за другой, проверяя уведомления каждые пару минут. Уилл: Извини, сегодня да. Ответ приходит мгновенно: Дэвид: Жаль. Спокойной ночи, малыш. Уилл: Дразнишь меня? Дэвид: Дразню себя. Ты не принадлежишь мне, и это пугающе манит. Ты сломал меня? Уилл: Я делаю все, чтобы это исправить. Дэвид: Отсасывая Мейсону? Уилл кривиться в ядовитой, самодовольной ухмылке, закуривает сигарету, мысленно представляя лицо брата в облаке едкого дыма. Уилл: Фу, дурной мальчишка. Конечно, нет! Только лишь, давая Мейсону отсосать у меня. Дэвид: Прошу, без подробностей. Уилл: Ты сам начал. Хочу, чтобы ты помнил, что ты особенный. То, что ты делаешь со мной, не доступно никому, кроме тебя. Дэвид: Хочу, чтобы ты весь был доступен, только мне. Уилл: Скоро. Спокойной ночи, братик. В разуме Уилла все явственнее прояснялась опасная мысль, зыбкая и слабая, но уверенно пускающая корни. Убить Мейсона было выгодно при любом исходе дел: Дэвид никогда не узнает правды, Ганнибал наконец-то поймет, как сильно ошибался. Больше никаких привязанностей, никаких золотых цепей — только свобода. Так ли это неправильно? Изуродует ли это его душу сильнее? Скольких людей он переварил, осознавая, что лежит в его тарелке — разве это оставило след? Мертвые лица ни разу не явились ему в страшном детском сне, не встали бледными тенями в темном углу душной комнаты, не выступили призраками прошлого в пьяном угаре. Они умерли, умерли в нем. Он вновь взглянул на Мейсона, огладил его спину размашистым жестом, точно стряхнул пыль с забытого предмета, и решил, что готов отнять жизнь сам — своими руками. По дороге в университет Уилл заглянул в любимую кофейню, ощущая острый приступ голода. Когда он ел в последний раз? Когда он ел по-настоящему в последний раз? Звонок от отца не отозвался тянущей судорогой в животе, что показалось подозрительно странным. Уилл помедлил, прежде чем ответить. — Здравствуй, мой мальчик, — его голос стал еще глубже, или это только, кажется? — Здравствуй, папа. Что-то случилось? — он пренебрежительно отпил кофе, зная, что отец никогда не позволял себе есть или пить, говоря по телефону — дурной тон. — Разве я не могу позвонить тебе просто так, без причины? Ты занят? — Я завтракаю, потом иду на занятия. Так что? — Хотел сделать тебе сюрприз, но в последний момент передумал. Ты уже слишком взрослый для подобного. Поэтому предупреждаю заранее, на выходных я прилетаю в Париж. Уилл вновь отхлебнул горячий напиток, причмокнул как можно громче. — Неожиданно. Но, это как раз кстати. — Неужели? — Да, у меня тоже сюрприз для тебя, папа. Его имя — Мейсон Верджер. — Так ты все-таки решился? — в его голосе слышна улыбка, от которой внутри вновь пробивается чувство старательно спрятанное, усыпленное. — Есть еще кое-что, о чем я бы хотел тебя предупредить. — Как много новостей, — усмехнулся Лектер. — Я и Дэвид, мы теперь вместе. В трубке повисло молчание — тяжелое, продолжительное. Уилл упрямо молчал в ответ, не желая пояснять или оправдываться. Ему хотелось услышать ту первую мысль, которая посетит, светлую голову его отца. Но это было напрасно, как было напрасно ожидать от Ганнибала беззаботной правды: все его слова были тщательно взвешены, перед тем как быть озвученными. — Ты удивил меня, не стану скрывать. — Разочарован? — Скорее взволнован. Я думал, что ты любишь своего брата. — Так и есть, — нервно отчеканил Уилл. — Разве это любовь? — Это мой правильный выбор, и ты не смеешь его осуждать. — Я лишь беспокоюсь о том, как он будет чувствовать себя, когда ты бросишь его. — Ты слишком плохо знаешь меня, папа. — Я знаю тебя слишком хорошо. — В воскресенье, в 20:00 у меня. И пожалуйста, не опаздывай. — Предвкушаю нашу встречу. До конца недели Уилл перебрался в квартиру Дэвида. Мейсон не возражал — на пальце юноши прожигая кожу, вновь грузно висело кольцо. Дэвид косился на него в немом вопросе. Уилл раздражался, старался остаться наедине со своими мыслями, но поехать в свою пустую квартиру даже не думал. Одиночество казалось ему оглушительно-громким, словно собственные мысли обернувшиеся живыми людьми обступали его, кричали и осуждали. — Ты вернулся каким-то другим, — Дэвид коснулся его плеча, когда Уилл обнаженный курил на балконе, подставляя разгоряченное тело ночному ветру. — Может быть, ты расскажешь, что произошло? Почему ты все еще с ним? — Тебе хорошо со мной? — он жадно затянулся, будто пытаясь проглотить этот дым, а вместе с ним и свой вопрос. — Да, — не задумываясь, ответил мужчина. — И ты был бы со мной, несмотря ни на что? — Лишь с одной поправкой, — робко улыбнулся Дэвид, — ты все-таки должен распрощаться с Верджером. — Чтобы это сделать, я должен признаться тебе кое в чем. — Так чего же ты ждешь? — Я боюсь, что узнав это, ты не захочешь меня видеть. — Тогда выкладывай, или я надумаю себе, черт знает что! Уилл затянулся так глубоко, как только смог и нервно потушил сигарету о медное блюдце. Он вошел в комнату и опустился на диван, по-детски прижав колени к груди. — Мейсон знает обо мне то, чего не знает никто. Он не отпускает меня, угрожая, что расскажет тебе правду. Я так боялся этого, что подчинился ему, вновь позволил ему завладеть мною, но я больше не хочу. И клянусь Богом, если ты отвергнешь меня, то я пойму и приму твое решено, потому что это будет в сотню раз лучше, чем это бесконечное страдание. Дэвид опустился рядом, положил теплую ладонь на острое колено Уилла. — Я влюблен в Ганнибала. Дэвид недоумевающе поморщился. Огляделся по сторонам, словно ища дополнительного подтверждения услышанному, а затем уточнил: — В отца? — Именно так. Дэвид замолк в раздумьях. Уилл следил за чертами его идеального профиля, силясь в густых сумерках различить его эмоцию: он зол, он разочарован? — Я влюбился в брата! — вдруг воскликнул он. — Что в твоей новости должно меня оттолкнуть? — он усмехнулся. — К тому же, строго говоря, мы не родственники… — Это не все. Есть кое-что, что связывает меня и отца больше, чем любые родственные узы. Я знаю о нем то, что способно его уничтожить. — И ты хочешь рассказать об этом мне, ты уверен? — мужчина напрягся. — Если ты поклянешься, что это останется только в этой комнате, только между нами. — Я обещаю. И он рассказал, рассказал все то, что нес в себе с самого детства. Он не видел в этом ничего ужасного, вспоминая кровавые реки и теплую плоть, даже сейчас он чувствовал возбуждение и голод. Но он знал, как это видят другие, и Дэвид был не исключением. Услышав историю, раскрывающую другую — темную сторону Ганнибала Лектера, — он едва сдерживал приступ тошноты и гнева. — Ты знал об этом, с самого начала. Ты ведь был ребенком, как он мог? — В этом и причина, он видел во мне свое продолжение. Он выбрал меня, понимаешь? — он ухватился за руку брата, взглянул на него, ища понимания в глазах. — Выбрал тебя? Выбрал для чего? — Чтобы я стал таким как он, — он говорил, словно безумец, — следовал за ним. — Так почему же он отверг тебя? — Дэвид приблизился к нему, заключил вспыхнувшие румянцев щеки в ладонях. — Почему ты со мной, а не с ним? — Потому что, я должен был убить для него, — нервная улыбка скользнула по губам, и обратилась скорее оскалом. — Ты ведь не сделал этого? Верно? — Не сделал. Пока не сделал, — он оттолкнул его от себя. — Я не верю, что ты сможешь убить. Ты не такой человек, ты, — он испуганно уставился на Уилла нервно кусающего пальцы. — Ты наполнен светом. — Во мне одна темнота, — он сдавленно зарыдал, пряча лицо в коленях. Дэвид не ушел, хотя Уилл был уверен в этом. Принеся из спальни одеяло, он укутал содрогающегося Грэма в мягкий кокон, и улегся рядом. В темноте синие, заплаканные глаза казались черными, пустыми и маслянистыми как нефть. — Я с тобой, и я не уйду, даже если ты попытаешься что-то ему доказать. Но, если ты хочешь знать мое мнение, чтобы ты не сделал — он никогда не будет с тобой. — Я это знаю. — Я больше никогда не вспомню об этом, не спрошу, но сейчас я хочу выяснить раз и навсегда — ты все еще любишь его, или правильнее сказать — жаждешь его? Уилл уставился в потолок, наблюдая как желтоватые полосы света уличных фонарей, прорезаются тенями колышущейся занавески. — Я слишком долго гнался за своей тенью, лежащей в пыли, — тихо заговорил он. — Слишком долго смотрел на солнце. Я нес в себе преданность к иллюзии грядущего счастья, и она стала так тяжела — тисками сдавила мне грудь, что я больше не мог дышать. Я устал, устал от этого до смерти. Я оглох, я ослеп, я растворился в ожидании. Хватит. С меня хватит, Дэвид, — он повернулся к нему, взглянул серьезно, продолжая: — С тобой я вдруг ощутил, как до меня доносится тонкая нить свежего воздуха, неуловимый едва различимый поток свободы. Я вдруг понял, что могу избавиться от всех привязанностей, от детской болезни излечиться. Не стану лгать, что больше не думаю о нем — яд пропитал меня насквозь, я весь состою из него. Но я очищаюсь, очищаюсь тобой. И я слукавил, сказав, что пойму, если ты уйдешь. Я хочу, чтобы ты остался, даже если не хочешь этого. — Ты эгоист, — Дэвид запустил пальцы в непослушные кудри. — Я останусь с тобой, пока ты сам не попросишь меня уйти. Проведя всю неделю вместе, вечером субботы Уилл предупредил Дэвида, что завтра будет у себя. «Хочу побыть в одиночестве» — фраза, звучащая из уст Грэма достаточно часто, чтобы не вызывать подозрений. Для Мейсона же он приберег совершенно иное сообщение. — Приезжай ко мне, нам нужно поговорить. — К тебе домой? Насколько я помню, ты не любитель пускать кого-либо на свою территорию, — недоверчиво уточнил Мейсон. — На тебя это правило больше не распространяется. — Да неужели? Ты меня разыгрываешь? — Прекрати свой приступ паранойи, или мне передумать? — Нет, нет. Я еду. Мейсон явился так скоро, что Уилл допустил мысль, что на самом деле этот сумасшедший давно ошивался где-то рядом и только и ждал приглашения. В руках маняще поблескивала бутылка скотча. — Я подумал, мне либо праздновать победу, — он поднял бутылку к свету, и та бросила теплые блики на его лицо, — либо поражение. — Ты четко дал мне понять, что меня ждет при твоем поражении. — Брось. Ты думаешь, я получаю удовольствие, удерживая тебя таким способом? — Разве нет? — язвительно поддразнил его юноша и, забрав бутылку, прошел в комнату. — Я же не твой отец, — задел его Мейсон. Уилл не ответил на его колкость, не смотря на острое желание разбить бутылку прямо о его голову, прямо сейчас. Вместо этого он откупорил ее, звякнул стаканами и разлил по ним алкоголь. — Так, и о чем ты хотел поговорить. Прошу, не тяни. Я знаю, как ты любишь впадать в образы, но не сейчас. — Верджер вел себя уверенно; по хозяйски прошелся по комнате и уселся в кресло привычно, так словно оно принадлежало ему. — Я долго думал и понял, что ты был прав. Во всем прав, — Уилл уселся на журнальный столик напротив мужчины. Он продолжил: — Я устал гоняться за призраками. Он никогда не примет меня. — Мы сейчас говорим о Ганнибале, верно? — самодовольная улыбка скользнула по его губам. Уилл кивнул, изображая сожаление. — Я рад, что ты осознал. Тебе больно, но я здесь, рядом с тобой. Я хочу лишь одного, чтобы ты был счастлив, и я могу сделать тебя счастливым, — он приблизился к нему, взял его руки в свои ладони. — Просто позволь мне. Забудь о своем отце, оставь эту бессмысленную борьбу. Тот, кто любит никогда не станет так истязать. — Ты прав. И я буду с тобой. Мейсон обнял его, сжал до боли уставшие плечи. Уилл поддался, отдался его воле. Он смежил веки, ощущая, как в горле набухает сдавливающий комок, как слезы подступают, толкаясь сквозь ресницы. — Так и будет — только мой, — зашептал Мейсон, хватаясь за пояс шелкового халата, высвобождая обожаемые угловатые плечи юноши. Грэм подчинился его требовательным касаниям, позволил сбросить свое облачение, увлечь себя на твердую поверхность пола. Поцелуи укусами заалели на тонких ключицах, пальцы сдавили запястья, оставляя следы. Мейсон жадно глотал воздух, напирая, толкаясь в рот, горячим языком. Уилл покорно впускал его, постанывая. Ничего не обычного, все в пределах их нормы, до тех пор, пока руки Верджера не направили свое судорожное, рваное движение к его ягодицам, хватаясь за мягкую плоть, приподнимая выше. — Теперь ты позволишь мне? — прошептал он. Но вопрос был скорее формальным, ведь одна рука уже слепо нащупывала ширинку брюк, стягивала их с дрожащих бедер. — Мне больше незачем хранить себя, — выдохнул Уилл, помогая мужчине разобраться с его одеждой. Мейсона не очень-то волновало, что говоря это Уилл, уже не сдерживал слез. Затуманенный желанием разум стремился лишь к достижению единственно важному — обладанию. Забрать его всего, поглотить целиком и полностью; растворить его в себе, а себя в нем. Ему хотелось сделать ему больно, так же больно как было ему все это время: мирящемуся с любой его прихотью, с его вечным непослушанием и издевками. Он толкнулся внутрь, чувствуя сопротивление, но не отступил. Толчок, еще один — долгожданное тепло, стягивающее, обволакивающее, сносящее крышу. Уилл зашипел под ним, сжал веки, чувствуя влагу ресниц. Он уперся ладонью в его грудь, призывая помедлить, но Мейсон схватил его руки, завел над головой и прижался теснее, воруя последние частицы свободного пространства. — Хочешь, чтобы я остановился, — прошептал он в губы, облизывая соленую влагу. — Нет, продолжай. Я привыкну. И он продолжил, набирая темп. Его сдержанные стоны переросли в громкие крики, невнятные, рычащие. Уилл вторил ему сдавленными стонами — наслаждение медленно пробиралось под кожу. Но он был сосредоточен — это только игра, он должен быть безупречен, сейчас для него — в первый и последний раз. — Я так долго ждал этого, — бормотал мужчина, смотря на него заволоченными страстью глазами. Его щеки раскраснелись, лоб покрылся бисером пота. — Я тоже, — выдохнул Грэм, выгибаясь ему навстречу. Мейсон капитулировал перед его покорностью. Прижался к нему всем телом, уткнувшись лицом в грудь. Движения стали глубокими, медленными. Уилл воспользовался моментом, взглянул на горящий циферблат часов стоящих на столике. Зеленоватые огоньки выстроились в цифры — 19:50. Пора с этим покончить. Уилл больно царапнул спину любовника, обвил его поясницу ногами и застонал во весь голос, приговаривая: — Я был таким плохим мальчиком. Трахни меня жестче, заставь меня умолять. Он знал, как скоро его слова приведут Верджера к финишу. Тот задрожал, привстал упираясь руками в пол и сорвался на сумасшедший темп, от которого все тело Уилла заныло, боль нарастала, рискую обернуться агонией, но все прекратилось резко, навалилось ослабшим, тяжелым телом Мейсона, его сбитым дыханием и наполняющим горячим потоком внутри. — Как же ты хорош, — прохрипел мужчина в его ухо, и наконец, вышел из него. Ослабший, жадно глотающий горячий воздух комнаты он упал рядом, закрыв глаза. Уилл, игнорируя саднящую боль поднялся, навис над ним: — Я не кончил, позволь. Он заставил его перевернуться на живот, а затем приподняться на коленях, подставляясь. Не имея ни малейших сил держаться на дрожащих руках, Мейсон опустился на локти, уткнулся лицом во влажные ладони. Грэм вошел резко, глубоко, так сладко, что в глазах потемнело от удовольствия. Мужчина под ним застонал, приподнялся, чтобы взглянуть через плечо и убедиться, что Уиллу сейчас так же хорошо, как и ему. Он улыбнулся безумно, прошептав: — Видишь, — светлые волосы влажными прядями упали на лицо. — Видишь, мы подходим друг другу идеально. — Заткнись, — прошипел Уилл, задвигался в нем рвано, нервно, вынуждая его вновь опустить голову и безвольно застонать. — Ты, ты, — задыхаясь, — ты любишь меня? — почти плача. — Заткнись! — Уилл ухватился за его плечи, рванул на себя заставляя прижаться влажной спиной к своей груди: холодный пот и жар тела. — Скажи, что любишь меня, — он вжался сильнее, меняя угол, насаживаясь всем весом. — Я люблю, — беглый взгляд на зеленые огоньки. 20:00 Уилл обвил шею мужчины в локтевом захвате. Мейсон напрягся, потерялся в чувствах. Что-то болезненно-сладостное потянулось сквозь тело, пробралось в каждую клетку, клеймя. Он хотел глотнуть больше воздуха, будто готовясь нырнуть как можно глубже в свои ощущения, чувствуя, что теряет сознание, но Грэм лишь сильнее сдавил горло. Вдох вышел поверхностным, саднящим гортань так, будто захлебнулся, искра паники пронеслась в голове. Последние бледные отблески наслаждения погасли, и сознание наполнилось все чернеющей мутью страха. Верджер зажмурился, словно это могло помочь ему собрать остатки сил по всем уголкам своего тела, и ухватился за руку Уилла в безуспешной попытке отнять ее. Уилл оказался сильнее. Давление было все яростнее, скоро вторая рука легла поперек первой, и Мейсон потерял последнюю надежду на спасение. Все это время Грэм продолжал двигаться внутри, наслаждаясь тем, как неосознанно мужчина сжимается вокруг его члена, сопротивляясь, тем самым даря все больше удовольствия. Еще немного и все закончится, он чувствовал, как тело в его руках медленно ослабевает, он видел, как сомкнутые веки расслабляются, и сквозь ресницы виднеется, как гаснет умирающий взгляд. Но неожиданно, из последних сил, из животной жажды жизни, Верджер дернулся в последний раз так сильно, что повалил Уилла вперед за собой. В это мгновение его веки распахнулись, и он увидел стоящего в проеме двери Ганнибала. Уилл видел его все это время, смотрел на него с самого начала действа — не отрывая глаз. О чем он сейчас думает? Он доволен мною, наконец-то доволен? Время тянулось невыносимо медленно, ему показалось, что Мейсон уже давно мертв и его тело продолжает содрогаться лишь в остаточной конвульсии. Лицо Ганнибала было спокойным, лишь в один миг он успел уловить в нем легкую тень наслаждения. Едва заметная улыбка коснулась его губ, Уилла будто пронзило током, и он резко выпустил Мейсона из своей мертвенной хватки. Разбиваемая по углам сдавленными всхлипами и хрипами тишина резко наполнилась раздирающим горло кашлем. Ганнибал усмехнулся ядовито и пропал в темноте проема. — Что ты, черт возьми, творишь? — выплюнул Мейсон, хватаясь за горло, отползая подальше от Уилла. — Извини, — задыхаясь, он поднялся, прихватив свой халат. — Извини и все? — Нет, не все, — он снял кольцо и бросил его рядом с мужчиной. — Все кончено.

***

Атлантика шумит, заглушая мысли. Темнеющая, почти черная вода стремится затопить горизонт, но не может его настигнуть. Им не быть вместе никогда. Они не были здесь давно, кажется, этот песок помнил лишь детские ноги Уилла, воздух слышал лишь радостный смех, и никогда не знал его настоящего. Холодная волна приятно скользит по коже, обволакивает, завлекая за собой. Поддаться ей так соблазнительно маняще. — Мы не будем вместе? — Не так как этого хочешь ты, — его голос теплый, хотя слова морозят сильнее порывистого ветра. — Ты никогда не хотел этого. Все это время ты лишь наблюдал за тем, как низко я смогу пасть ради тебя. Тебя кормили мои чувства к тебе, моя слепая вера в нас. Ты — черная дыра, ширящаяся всякий раз, как в нее попадает что-то живое. Но теперь я свободен, и более не потревожу тебя, как и ты меня. Больше никакой боли. Атлантика уносит его слова холодной волной, душащим ветром, путающим непослушные кудри. — Тебе нравилось сливаться с этой болью, — янтарные глаза напоминают свет пламени в камине, возле которого было так до щемящей таски приятно проводить вечера рядом с ним, под звук его карандаша оставляющего след на бумаге. Он продолжает тихо, вторя шепоту воды: — Ты весь эта боль. Ты растворился в ожидании меня, не желая собрать себя в единое целое, то кем ты был — кем должен был стать. Я ждал, ждал, когда ты станешь сильным, равным, а ты лишь таял, растворялся без остатка в своей одержимости. Это — не любовь, Уилл. Это лишь уязвленная гордость. Оставь все как есть и погибни, или забудь все то, что привело нас к этой встрече — и воскресни. Они остановились, устремив взгляд в глубину вечного движения воды, подставляя лица влажному ветру. — В тот день, когда ты впервые заговорил со мной, там, в пансионе, я боялся смотреть на тебя, боялся того, что ты окажешься очередным взрослым, который сделает мне больно. Но я доверился, что-то внутри обернулось камнем: тяжелым, магнетическим, тянущим меня к тебе. Я позволил тебе любить меня, позволил себе любить тебя. Это была моя ошибка, и ты сделал мне больно, как никто другой. — Я лишь вспорол тугой кокон куколки, позволил тебе расправить крылья. Я видел их цвет и силу, я предвкушал твой полет. Ты должен был улететь, но ты решил остаться, и твои крылья обернулись бесполезной обузой — немым, вечным напоминаем о не свершившемся. Не вини меня в своем выборе. — Я виню себя каждую секунду. Я больше не хочу идти за тобой, знать тебя, помнить тебя. Отпусти меня, папа. — Отпустить себя можешь только ты сам. — И я отпускаю, — его губы коснулись сухих губ напротив. — Прощай, Ганнибал. — Прощай, мой мальчик. Он развернулся, чтобы уйти. Его уверенные, но неспешные шаги кормили ширящуюся пропасть между ними. Казалось, что свет вокруг начал меркнуть, медленно угасать. В ушах зазвенела оглушительная тишина. Атлантика затихла, сердце замерло в груди, он развернулся. Уилл все еще стоял там, подступающие одержимые волны обволакивали его ноги, ползли вверх по светлой ткани брюк. Он смотрел в упор, что-то темнело у него в руке, что-то чего Ганнибал не заметил, когда стоял рядом. Голова закружилась, в животе будто вспыхнул крошечный уголек и принялся усердно тлеть, обжигая. Лектер дотронулся, ощутив липкую влажность. Взгляд медленно опустился, столкнулся с ладонью, окрасившейся в красное, прикрывающей кровавый поток, стекающий по его пиджаку на белый песок черными каплями. — Уилл, — прошептал он. Уилл словно очнулся, дернулся всем телом и сорвался с места, приближаясь. — Папа! Он врезался в него, прижал руки к ране, пытаясь остановить выплескивающуюся из тела жизнь. Лектер осел, опустился на мокрый песок, завлекая за собой сына. Пистолет лежал рядом, немой свидетель собственного творения. — Папа, папа! Прости меня, я сейчас! Я вызову скорую! — Оставь, — Ганнибал улыбнулся, сильнее прижал его ладонь к сочащейся ране. — Я знал, что не ошибся в тебе, Уилл. Я сделал правильный выбор. — Прости меня, я прошу, не оставляй меня! Не оставляй меня, папа! Ганнибал проваливался в леденеющую пустоту, немую, обволакивающую бездну и чувствовал только одно — спокойствие. Маленький Уилл, с голубыми, как небо глазами, облаченный в форму воспитанника пансиона, содрогался над ним в рыданиях, глотая слезы, дрожал и звал его. Его слабая детская ручка словно ворошила рану, пробираясь в самую глубь — больно сдавливая. — Мой мальчик, — выдохнул он, с трудом поднял руку и коснулся кудрявых волос, измазав их кровью. — Пожалуйста, папа. Слушай мой голос, смотри на меня, я с тобой! — Уилл рванул его на себя, прижал обернувшееся бездыханным тело. — Не оставляй меня. Шум воды затих, как и его дыхание. — Теперь ты свободен, — он поцеловал его холодеющие губы, — я свободен. Атлантика подползала все ближе, жадно слизывая кровь, просачивающуюся в песок.

***

— Ты уверен, что хочешь сейчас оставаться один? — голос Дэвида в трубке дрожит. Он плакал. — Разумеется. Извини, я позвоню тебе позже. — Конечно. Он сбрасывает вызов и спешит вернуться на кухню. В стеклянной посудине темнеют кусочки мяса, и он щедро посыпает их солью и мнет, мнет, скользя пальцами в мертвой прохладе, жадно сдавливая. По коже проходится дрожь, сердце набирает скорость. Он вынимает кусочек и сырым опускает в рот. На языке взрывается буйство вкуса, что-то забытое и неуловимое, будоражащее кровь. Плоть поддается с трудом, хрустит и скользит по зубам, точно пытаясь вырваться и спастись — словно все еще живая, боязливая. Уилл глотает, не заботясь о количестве совершенных им жевательных движений, глотает почти целиком. И вот новый кусочек маняще поблескивает слизняком в его руках. Его он терзает с яростью зверя, тянет руками, сжав в челюстях, рвет на волокна, глотает захлебываясь слюной скоро наполняющей рот. Эта немая схватка с обреченной жертвой продолжает до тех пор, пока последний кусочек не оказывается опущенным на вытянутый язык. Тело дрожит в наслаждении, судорога бьется возбуждением в низу живота. Слабеют ноги и руки, наконец, он позволяет себе легкое прикосновение пальцев и разливается наслаждением, размазывая его по бедрам. Он улыбается, глядя на пустую миску. — Теперь ты навсегда останешься во мне, — он бросает взгляд на фото Ганнибала, появившееся в его квартире только теперь. — Ты был бы мною доволен.