Маленький жиголо

Пришла весна, и улицы Парижа окрасились в розовый цвет — усыпанные лепестками цветущих деревьев. Уилл наблюдал это явление не в первый раз, и ему казалось, что с каждым годом это волнует его все меньше и меньше. Новая весна уже не виделась ему идеальной для того, чтобы пройтись по этим бархатным лепесткам в обнимку с тем единственным, кто занимал все его мысли. И дело было вовсе не в привычке, не в том, что красота этого города вдруг приелась ему. Дело было лишь в том, что этот город, эта весна больше не казались ему возможным пристанищем его любви, да и любовь не казалась возможной. Прошло больше двух месяцев с того дня, как уехал Ганнибал. За все это время они не говорили друг с другом. Уилл хотел позвонить, хотел до боли в груди, до ломоты и стука в висках услышать голос отца, но сдерживался. Это была своего рода проверка: а сколько продержится Ганнибал? Ганнибал мог держаться вечность, и это осознание было самым болезненным, почти отравляющим. Уилл нуждался в Дэвиде, он был необходим ему словно твердая почва под ногами, которые сейчас, кажется, зависли над пропастью. Пусть он не мог раскрыть брату истинную природу своих страданий, но его молчаливое присутствие рядом всегда придавало Уиллу сил. Но он сам все испортил, разрушил то незыблемое, что было между ними — дружбу и доверие. Их последний разговор так и остался висеть в воздухе, словно облако ядовитого газа, из которого Уилл никак не мог выбраться. Лишь одна ясная, словно едва уловимый свет первой звезды в густо чернеющем небе, мысль держала его — он знал, что Дэвид ждет его. Ему следовало лишь разобраться с Мейсоном, и тогда он смог бы попытаться быть счастливым. Почти того же от него ждал и Ганнибал, с одной только разницей — для Ганнибала, вероятнее всего, это была лишь забавная игра. Уилл наблюдал в окно за тем, как люди замедляются, едва их ноги ступают на улицу усыпанную розовым. В руках у них возникают телефоны — умирающие лепестки удосуживаются чести быть сфотографированными. Юноша тепло улыбнулся тому, как это комично — радоваться смерти, романтизировать гниение осыпавшихся цветов — это так похоже на людей с их чувствами. Рука потянулась к телефону. — Привет, папа, — слова тронули застывшую пленку тишины. Уилл ощутил, как они оцарапали его горло, вызывая горечь. — Здравствуй, малыш. Ты все-таки сломил свою гордость — позвонил мне первым. — Я звоню, чтобы задать тебе лишь один вопрос. — Я слушаю. — Ты еще любишь меня? — Разумеется. Ты сомневаешься в этом? — Ты говоришь как отец или как мужчина? — Я всегда буду твоим отцом, Уилл. Уилл усмехнулся изворотливому ответу отца, сжал трубку в руке сильнее, лишь бы не бросить ее так, чтобы та с треском разбилась об пол. Выдохнув, он продолжил: — Хочу, чтобы ты знал: я все еще намереваюсь сделать то, о чем ты меня попросил. — Так чего же ты ждешь? Подходящего момента? — в его голосе угадывалась насмешка, она хлестко ударила по уязвленной гордости юноши. — Я ничего не жду, лишь опасаюсь, что мои жертвы будут напрасны. Ты развеешь мои сомнения, Ганнибал? — Всегда так неискренне, искусственно звучит мое имя на твоих устах. Твоим губам и языку приятнее совершать движения извлекающие слово «папа». — Ты не отвечаешь, — Грэм собрал всю волю в кулак, чтобы не поддаться на его провокации. — Никогда не следует надеяться на то, что кто-то даст тебе верный ответ относительно твоей жизни. К сожалению, а может быть и к счастью, самым верным оказывается ответ, который ты дашь себе сам. — Мое сердце продолжает обманывать разум, который давно дал свой ответ. — И что же ты услышал? — Ты предашь меня. — Иногда ответы требуют проверки, Уильям. Он повесил трубку первым, оставив Уилла один на один с монотонными гудками, бьющими по темени. Грэм сбросил вызов лишь тогда, когда рука сжимающая телефон начала неметь от напряжения. Сегодня Мейсон прислал Уиллу белые розы, и они благоухали на прикроватной тумбочке — манящие, соблазнительно нежные. Цветы были девственно чисты, казалось, что даже руки мастера собравшего из них букет едва коснулись тонких лепестков. Уилл стиснул челюсти и приблизился к ним. Захотелось безжалостно, бесцеремонно нарушить эту простую красоту, изуродовать абсолютное совершенство. Он выхватил букет из вазы, обрушив леденящие капли воды на свои босые ноги, и прижал его к груди. Тисками, до хруста стеблей, он сжался над его прохладой, кажется, слыша, как бутоны начинают кричать от боли. Он жадно втянул воздух, а с ним и аромат, широко открыл рот и попробовал воздух на вкус, уловив на корне языка едва различимый привкус — чуть сладкий и свежий, не способный задержаться больше чем на мгновение. Он сдавил сильнее, и вот уже цветы осмелились дать отпор — кольнули шипами в грудь и голые предплечья — болезненная схватка, определяющая победителя еще до начала нападения, очевидное поражение, витающее в воздухе. Юноша, конечно, оказался сильнее, игнорируя острые уколы, он дождался, пока белые лепестки начали осыпаться к его ногам, теряя последнюю надежду на существование — притяжение, лишающее возможности вспорхнуть. Истерзанный, оскверненный букет так и остался лежать на полу, принимая свою участь, когда Уилл сорвался с места и выбежал из квартиры. Дэвид не отвечал на его звонки. Они не виделись больше двух месяцев, и сейчас Уилл не нашел ничего лучше, чем ждать его возле квартиры, намереваясь поговорить с ним, во что бы то не стало. Когда брат появился в распахнувшихся, словно огромная железная пасть, дверях лифта, по телу юноши пронеслась теплая волна, словно он нашел то, что искал так давно. Он быстро поднялся со ступеней, на которых сидел уже не первый час и навалился на дверь, ведущую в квартиру. Подобно раскрывающимся со скрипом дверям лифта, внутри распахнулась уязвимость — противно шипящая, вызывающая приступ тошноты. Несколько секунд Дэвид стоял в полумраке неподвижно, вглядываясь в образ брата так, будто не узнавая его. Затем он приблизился, и Уилл мог заметить, что черты его лица вдруг стали острее. В мерцающем свете неисправной лампы, назойливо бьющей по глазам, его кожа казалась особенно бледной, лишенной привычного румянца. — Не дашь мне войти в мою же квартиру? Это у тебя такой метод получать свое? — Дэвид недовольно фыркнул и полез в карман за ключами. — Я хочу поговорить, — Уилл вжался в дверь сильнее. Дэвид сделал шаг навстречу, смерил его тело, показавшееся каким-то сухим и хилым, будто тельце иссохшего, давно погибшего кузнечика, тяжелым взглядом, и отчеканил: — Покажи свои руки. Уилл понял, что именно он хотел увидеть — осознание ударило в голову, точно горячий клинок. Он глубже погрузил руки в карманы куртки, зная, что его принадлежность в виде тяжелого кольца все еще висит на его хрупкой, почти девичьей руке. — Я так и думал, — вымученно улыбнувшись, отозвался на его действия Дэвид. — Пропусти меня и иди к черту, братишка. — Почему ты стал таким жестоким со мной? — Грэм не отступал — капризные нотки послышались в голосе. — А почему бы и нет? — Ты любишь меня, — выпалил Уилл. — Не слишком самонадеянно звучит? — Дэвид усмехнулся. — Я знаю, что это правда, и ты знаешь. Пожалуйста, я хочу только поговорить. Мужчина закатил глаза. Одним сильным движением он отодвинул брата от двери и пробурчал: — Дай мне открыть дверь, или ты хочешь, чтобы все соседи были свидетелями нашего разговора? Как только они оказались в квартире, и дверь с грохотом захлопнулась, Дэвид ухватился за куртку Уилла и прижал того к стене. — У тебя есть две минуты, — прошипел он. В коридоре было темно, но Уилл мог поклясться, что увидел, как в глазах брата вспыхнуло, что-то до боли знакомое, что-то маняще-опасное. — Как это знакомо, — улыбнулся юноша. — Ты точно так же прижал меня к стенке на следующее утро после того званого ужина в доме отца. Я все смотрел на синяк на твоем лице, мечтая прикоснуться и сделать тебе еще больнее. — Ты пришел, чтобы поностальгировать о прошлом? Достанем шахматы, прокатимся на лошадях? — его тон стал холодным, слова давались ему с трудом. — Я ведь не знал, — Уилл продолжал, игнорируя сарказм Дэвида, — не знал, что давно сделал тебе так больно, что удар был для тебя скорее наградой. — Ты пьян? — мужчина тряхнул его за грудки. — Я хочу, чтобы ты знал обо мне все, — прошептал Грэм, ощущая, как сердце набирает ритм, как дыхание становится тяжелым. — Я нашел твой дневник. Дэвид шагнул назад, прижался к стене напротив. Вся его фигура потонула в темноте, было слышно лишь то, как он касается своего лица, шумно выдыхает в ладони. — Я люблю тебя, — слова дались Уиллу с трудом: явились на свет тяжелыми, цепляющимися за неба. Правда повисла в воздухе ощутимая, словно теплый пар, исходящий от влажной почвы, налипающий на кожу. — Ты лжешь, твою мать, — Дэвид потянулся к двери, чтобы распахнуть ее и навсегда выкинуть этого наглеца из своей жизни. — Я хочу любить тебя! — юноша ухватился за его запястье, не давая провернуть замок. — Хочу быть с тобой! — Почему? — Дэвид остановился, вновь шагнул ближе, заставляя Уилла прижаться к стене. — Почему я? Почему только сейчас, что произошло? — Потому что ты тот, кто не станет меня использовать. — Откуда такая уверенность? Ты меня совсем не знаешь, ты даже не пытался узнать! — Если бы ты хотел, ты бы сделал это давно. Все эти годы, ты был рядом, зная мою к тебе привязанность, ты ни разу не попытался воспользоваться моей слабостью. — Лишь потому, что я трус! — Лишь потому, что запрещал себе меня любить. Но я здесь, я пришел к тебе, — он робко коснулся его щеки, ощутив колкость щетины. — Тебе нельзя доверять, — послышался хриплый голос, горячее дыхание коснулось кожи. — Только ты можешь мне доверять. Дэвид первый толкнулся в его губы — соленое, влажное прикосновение. Поцелуй казался невинным до тех пор, пока Уилл не опустил ладони вниз, чтобы ухватиться за бедра Дэвида, и прижаться к нему теснее. Он не ожидал, что брат отзовется на его действия так смело и грубо, совсем на него не похоже. Едва он почувствовал твердеющую эрекцию мужчины, как тут же сильные руки развернули его, оттолкнули от себя. Грэм вжался в стену, ощущая губами ее шероховатость и холод. Дэвид приблизился, сорвал с его плеч кожаную куртку, рванул на себя рубаху, и та с треском растеряла пуговицы, осыпающиеся по коридору. Уилл замер под жаром и натиском сильных рук: ладони огладили обнаженную спину, скользнули к животу и прижали ближе. Юноша мог различить лишь сладкую негу, которая судорогой скручивалась в паху, подчиняя себе разум. Он подался назад, упираясь дрожащими ладонями в стену, запрокинул голову так, чтобы лечь на плечо Дэвида. На шее зажегся поцелуй, зубы прикусили чувствительную кожу, от чего с уст Уилла сорвался первый нетерпеливый стон. От этого выбивающего воздух из легких звука, Дэвид решился опустить ладони ниже — проворная рука протиснулась за пояс брюк. Уилл сам ухватился за пряжку ремня, судорожно расправляясь с холодным металлом. Звякнула молния, и вот он, не хуже самой доступной, вульгарной проститутки, пошло толкнулся в жаждущую руку и застонал во весь голос. Дэвид порывисто глотал воздух, чувствуя дискомфорт от неудобной позы, чувствуя дискомфорт в собственных брюках, — но он не отступал. Он жаждал слышать эти развратные всхлипы и шепоты, которые ему удавалось вырвать из уст брата; жаждал довести его до изнеможения. Он точно знал: как только Уилл разольет свое семя прямо на эту молчаливую стену, так он кончит следом, все еще оставаясь полностью одетым. Но вдруг Уилл крепко ухватился за его запястье, остановив яростное движение на своем члене. — Остановись, — задыхаясь, велел он. — Что? — Я не этого хочу, — Уилл оттолкнул Дэвида, а затем, не отрывая от него взгляд, принялся раздеваться. Дэвид стоял как вкопанный, наблюдая за ним, держа ладонь раскрытой, все еще ощущая на ней жар и пульсацию Уилла. Оказавшись полностью обнаженным, Грэм приступил к его одежде. — Что происходит? Я что-то сделал не так? — Дэвид нервничал, потому стоял покорный словно ребенок, пока Уилл снимал с него ботинки. — Ты все сделал прекрасно, — он посмотрел на него снизу вверх, все еще стоя на коленях, от чего в брюках Дэвида стало еще теснее. Уилл поднялся и взялся за ремень. — Но я хочу больше, — он стянул брюки и белье вниз, нарочно больно задев изнывающий желанием член, от чего мужчина рвано выдохнул и стиснул зубы. — Я не понимаю, просто позволь мне закончить, — Дэвид подался вперед, желая поцеловать его, но Уилл отстранился. — Нет, я хочу, чтобы ты трахнул меня. И не говори, что ты не представлял, как сделаешь это. Дэвид застыл, ощущая, как в груди будто лопнул пакетик с кислотой, и она стремительно обожгла его сердце и легкие, пуская свое едкое семя по сосудам. Фантазии об Уилле давно стали его обязательной молитвой перед сном. «О, если я так и не умру во сне, даруй Господь спасенье мне, да избавь меня от лукавого», но спасенье не приходило и, закрывая глаза, он раз за разом представлял, как будет врываться в манящее, похотливое, недоступное тело брата. — Я, я никогда не, — начал он. Глаза уже привыкшие к темноте четко различали два вороньих зрачка окаймленные синей радужкой — черные дыры души. — Я тоже, — прошептал в ответ Уилл и прижался к нему, подталкивая в комнату. Свет, льющийся из окон вечерним солнцем, окрасил рельефы их тел в золотое. До спальни они добрались, словно танцуя, купаясь в первом ощутимом тепле весеннего света. Уилл оторвался от Дэвида первым и, демонстрируя свою наготу, опустился на кровать. Он лег на спину, широко раскинув руки, словно выказывая свое полное доверие, позволяя увидеть всю его открытость. Он ласкался о мягкость постельного белья, и Дэвид глотал сладковатые слюни, наблюдая и завидуя хлопковому полотну, которому была доступна абсолютная близость с бледной кожей этого неоспоримого совершенства. Уилл гладил ткань раскрытыми ладонями, пропуская складки между длинных пальцев. Выгибался, вжимался голыми ягодицами в мягкость под собой, постанывая от нежного касания. В груди дрожало сбитое дыхание, сердце трепетало точно пойманная птица. Дэвид опустился рядом, когда Грэм поднял на него затуманенный взгляд. Некоторое время они лежали так, смотря друг на друга, обмениваясь жаром дыхания, сладостью опьянения друг другом. Уилл первый коснулся брата — едва, кончиками пальцев до бледного плеча. Было странным ощутить такое колкое нетерпение, трепещущее желание, которое разливалось прямо по коже, ощущалось колючими разрядами. Дэвид вздрогнул, и было ясно, что он испытывает такие же чувства. — Не бойся, — прошептал Уилл, ощущая, как его щеки вспыхнули лихорадочным румянцем, предвкушая такую реальную близость. — Я могу спросить тебя? — Дэвид приподнялся, навис над ним, заглядывая в самую глубину синих глаз. — Да. — Ты не делал этого до сих пор, почему? — Потому, что я ждал кого-то особенного, — в горле точно встал ком. Дэвид поцеловал его, не заметив, как по виску брата стекает слеза и пропадает в белых простынях. «Кого-то особенного» — зависло в мыслях юноши, и звучало все громче и громче, будто приближающаяся гроза, которая так и не настанет. Уилл зажмурился сильнее, теряясь в напористом поцелуе, отгоняя назойливые образы кого-то желанного, кого-то стоящего за спиной со сдержанной улыбкой, но не позволяющего коснутся себя. Он позволил себе желать кого-то еще — заставил желать. Мимолетная мысль о Мейсоне тронула его, он осознал, что никогда не смог бы остаться с ним, даже под натиском собственного твердого выбора. С Дэвидом все было иначе, он хотел его не только в постели. Вновь возбуждение, которое теперь ощущалось иначе, словно первый спокойный прилив, после дикого шторма, наполнило его. Торопиться больше было некуда. Дэвид разорвал поцелуй и осмотрелся, он резко поднялся и поспешил в ванную комнату. Уилл успел разрешить своему беспокойному разуму допустить мысль, что брат просто сбежал от него, но Дэвид скоро вернулся, сжимая в руке голубой тюбик. Он приблизился к Грэму и улыбнулся как-то виновато, проговорив: — Все-таки стоит сказать «спасибо», тому парню из сети. — А ты готовился, — усмехнулся Уилл и вновь раскинулся на постели, огладив свои бедра. — Вот идиот, даже если бы он пришел, я бы не решился сделать это. Ты же знаешь? — Я знаю. Скажем «спасибо» за это, — он выхватил тюбик из его рук, и, щелкнув крышкой, выдавил содержимое на ладонь Дэвида. — Надеюсь, сейчас ты решишься. Он потянул его на себя, завлекая в поцелуй, который грозил вновь обернуться тем самым едва утихшим штормом. Он вздрогнул, когда теплые ласки вдруг разбавились холодным, скользким прикосновением между его ягодиц. Брат вздрогнул вместе с ним, замер, внимательно изучая его лицо. — Отлично, — успокаивающе прошептал Уилл, — не останавливайся, пожалуйста. Все вокруг стало медленным: дыхание, робкий поцелуй в дрожащие ресницы, вкрадчивый шепот. Уилл не открывал глаз, желая погрузиться в свои чувства так глубоко, как только возможно. Скоро внешнее словно перестало иметь для него смысл, он ощутил себя будто под толщей спокойной тяжелой воды тянущей его на самое дно. Боль, которая казалась ему обязательной, и даже желанной, едва достигала его. Когда внутри оказалось два пальца, Уилл очнулся, нетерпеливо подался навстречу, закинув одну ногу на поясницу Дэвида, вторая нога сорвалась и сползла на пол, коснулась тепла и мягкости ковра. Дэвид подхватил его за бедра, рванул на себя, удобнее устраиваюсь между его ног, на что Уилл жалобно простонал, ощущая резкую пустоту внутри. — Если что-то будет не так, останови меня, — прошептал мужчина. Уилл отвернулся от него, дернулся вперед, требуя заполнения. Дэвид навалился сильнее, схватил его за подбородок, больно сжав, заставляя Уилла посмотреть на него, потребовал грубее: — Останови меня, понял? Уилл хищно улыбнулся, облизнул нижнюю губу, выгибаясь навстречу. Дэвид сжал его челюсть, чувствуя, что такое непослушание Уилла лишь сильнее разжигает в нем желание. — Ответь! — крикнул он. — Пожалуйста, — Уилл вновь приподнял бедра, толкнувшись членом в твердый пресс мужчины. — Я не хочу сделать тебе больно, — Дэвид качнулся над ним, потираясь головкой о ягодицу Уилла. — А я хочу, — он запрокинул голову и простонал так, словно Дэвид уже вошел в него. Этого хватило, чтобы звенящие от напряжения нити самообладания лопнули: так одержимый впервые вонзает осколок стекла в надутые вены своего запястья, так потерявший смысл жизни сходит под колеса поезда, скидывая свое давно умершее тело с перрона. Дэвид вошел в него быстро, так глубоко, как сумело его неопытное тело. Боль резкая, будто трещина пронизывающая упавшую на каменную плиту хрупкую чашечку, пробила все тело Уилла. Ласковые тянущие вглубь воды выкинули его на берег, оставляя задыхаться, и он был рад. Дэвид набирал темп, вжимался в него все яростнее, будто желая слиться, проникнуть в него целиком, забраться под кожу. — Сильнее, — просил юноша, желая познать всю силу так долго сдерживаемого желания. Боль наполняла его, выжигая как пламя сухую траву все прочие чувства. — Ты плачешь, — Дэвид чуть замедлился, испуганно коснулся его щеки. Лишь тогда Уилл ощутил горячую влагу на своем лице, обжигающую солью. — Сильнее, пожалуйста, — он вцепился в его руку, погрузил пальцы в рот. Не отрывая взгляд от Дэвида, он жадно вылизывал его ладонь, наблюдая, как мужчина над ним вновь теряет контроль, ощущая, как от его действий член внутри него будто становится горячее. — Зачем ты это делаешь? — Дэвид протолкнул пальцы глубже, ускорился. — Зачем ты мучаешь себя? Уилл лишь шире открыл рот, выставляя мокрый скользкий язык. — Вот дьявол, — прошептал мужчина. Он вытащил пальцы из жадного рта, схватил Уилла за руки и завел их над его головой. Их губы столкнулись, что-то внутри поменялось: к тягучей непрекращающейся боли добавилась едва уловимая, зыбкая нить наслаждения, которая потянулась по телу все выше и выше, ощутимая ярче с каждым новым толчком. Движения Дэвида стали медленными, но глубокими. Толчок внутрь — язык касается языка, толчок — прозрачная слюна тянется между раскрытыми ртами, глотающими один воздух на двоих. Толчок — сильные руки сжимают хрупкие запястья до синяков, толчок — наслаждение побеждает боль. Уилл вновь ощутил, как разум теряется в ощущениях и мысли, мучающие его каждую секунду, вдруг перестают существовать — теряются, растворяясь, словно тонкие сахарные нити на палящем солнце. Это то, чего он искал — тишина внутри него. До слуха донеслись слова, и он не сразу их разобрал. — Скажи, что не обманешь меня, — Дэвид медленно вышел, застыл над ним, прислушиваясь к сбитому дыханию. — Хочу еще, — Уилл дернулся, пытаясь высвободить руки. Сознание начинало проясняться, и это было схоже с возвращающейся болью. Грэм начал раздражаться, потому потребовал снова: — Я хочу еще! — Обещай мне, — он глотнул воздух, будто перед погружением в воду, и закончил фразу: — малыш. — Как? Как ты назвал меня? — Уилл напрягся, прислушался, будучи уверенным, что ему только показалось. — Малыш, — задыхаясь, повторил мужчина. Он ослабил хватку, вновь прижался к нему, целуя шею и грудь. — Я обещаю, что не обману тебя, только скажи это еще, — его голос задрожал, сердце в груди затрепетало. — Мой малыш, — прошептал Дэвид в его ухо, коснулся языков хрящика. Уилл задрожал, ощущая, как наслаждение накрывает его с головой. Движения внутри выбивали все новые стоны и крики; такие знакомые, но все еще чужие губы целовали слезы с намокших ресниц. Уилл расслабился, в его затуманенном разуме его тело плавно качалось на волнах, которые ласково целовали кожу, пока подводное течение вдруг не дотянулось до него и не рвануло все тело в глубину. Уилл распахнул веки, ловя на себе карамельные блики карих глаз. — Не останавливайся, — потребовал он, и потянул Дэвида на себя. Мужчина ускорился, прижался сильнее так, что дрожащий член Уилла вжался в его живот. На какие-то секунды они словно стали одним целым существом: с одним дыхание на двоих, с одной и той же целью, даже мысли друг друга были слышны. Уилл не отрывал взгляд от брата, до последнего мгновения, пока растущий внутри сгусток наслаждения не взорвался. Голос Ганнибала оглушительно громко зазвенел в его голове, когда оргазм пронзил его тело точно молния, заставляя дрожать и задыхаться. Дэвид не услышал его, он обрушился на Уилла тяжелым, поверженным зверем — стук его сердца ощущался, как монотонный настойчивый удар в ребра. Когда судорожная дрожь утихла, Грэм пошевелился, подталкивая Дэвида, чтобы тот, наконец, выпустил его из плена своего тяжелого тела. Мужчина неохотно переместился на постель, продолжая одной рукой обнимать юношу поперек груди. — Я хочу в душ, — пробурчал Уилл и скинул с себя руку. Он поднялся с постели одним сильным рывком и тут же согнулся, ощущая тянущую боль внутри. По внутренней стороне бедра поползла белесая, тягучая капля. Уилл взглянул на нее, вспоминая, сколько раз он видел подобное на чужом теле, что он при этом чувствовал — наслаждение, гордость, победу? Он поддел каплю кончиком пальца, протянул дорожку выше, собирая оставленный след. — Что ты делаешь? — Дэвид наблюдал за ним. — Ты оставил во мне часть себя, — он растер каплю между пальцами. — Извини, если тебя это расстраивает, то в следующий раз я не позволю себе этого. — С чего ты взял, что будет следующий раз? — Уилл, наконец, оторвался от рассматривания своих пальцев и уставился на брата, каким-то безумным взглядом. — Разве мы, — Дэвид приподнялся, растеряно озираясь по сторонам, словно вокруг были невидимые свидетели этой сцены, — я думал, что мы теперь вместе. Это не так? — Отлично ты мне отомстил за тот удар, — усмехнулся Уилл и пошел в сторону ванной комнаты. Когда его стройное тело скрылось за дверью, до слуха Дэвида донеслось: — Ты так и будешь сидеть там как идиот или все-таки присоединишься ко мне? Дэвид вошел в облако пара и замер, наблюдая за тем, как Уилл нежиться под горячими струями воды. Когда он открыл глаза, смахивая намокшие кудри с лица, он улыбнулся, потянулся к Дэвиду, притягивая ближе. — Что с тобой? — поинтересовался он, оглаживая его плечи. — Так мы теперь вместе? — строго спросил мужчина. — Мы в ответе за тех, кого приручили, — его руки легли на грудь брата, он усмехнулся пробормотав: — Ты лишил меня девственности. — Теперь я обязан на тебе жениться? — наконец улыбнулся Дэвид. — Взять меня в мужья, — потянулся за поцелуем Уилл. За окном уже давно стемнело, но они с Дэвидом ограничивались лишь одинокой свечой, стоящей прямо на полу в закапанном воском блюдце. Привычка сидеть на полу тянулась из общего детства, сейчас приобретая какой-то новый, особый смысл. Один бокал вина на двоих, одна на двоих сигарета, впервые закуренная в квартире. — Только одну, — предупредил Дэвид, робко поднося свечу с дрожащим пламенем к лицу Уилла, давая прикурить. — Только сегодня. — Только одну, — улыбнулся Уилл и жадно затянулся. Дэвид следил за каждым движением Уилла, за мельчайшим изменением на его лице, не веря, что все это происходит с ним — с ними.