Излечи меня

— Зачем ты звонишь, Арс? Их разговор начинается с этого. Арсений слабо улыбается, словно его это не задевает. Словно Антон сейчас стоит рядом и видит его лицо. Попов держит маску, пытается отыграть свою роль до последнего. Шастун терпеливо слушает тишину, смотрит на часы и протяжно стонет, заставляя Арса за сотни километров от этого звука вздрогнуть и сжать пальцами простыню. — Как же заебала твоя бессонница! Сам не спишь, так другим не мешай. Грубо. Безжалостно. Антоша совсем недавно так научился и гордится собой до опизденения. В трубке молчат, но Шастун уверен, что на губах Арсения застыла болезненно-извиняющаяся улыбка. — Ты не должен мне звонить в три ночи! «Вообще не должен» — не произносит, проглатывает эту фразу и едва не давится ей. Арсений и так всё знает. — Знаю, что не должен. Че, по-твоему, я не знаю, что ли? У тебя же там Иришка, отношения, вся херня. — Не херня! — пылко возражает Шаст. — Не херня, — соглашается Арсений и чиркает зажигалкой. Антон слабо бьётся головой об изголовье кровати, зажмуривается и крепко стискивает зубы, чтобы, не дай бог, с его губ не слетело никчемное: «бросай курить, не твоё это». — А что — моё? — улыбается Арсений. Всё-таки сказал. Блять, Шастун. Шизоид ты херов. — Ну, не знаю. Кофеек со сливками пить, шмотки дурацкие носить, девок с ума сводить. Это твой набор, — Антон садится на кровати и косится на темень за окном, не замечая, как ловко втягивает его в диалог Попов и мысленно радуясь, что сегодня не остался ночевать у Кузнецовой. — Сиги — моя стезя, не отнимай мой хлеб. Он вообще не это хочет сказать. Он, если честно, вообще не понимает, что за дичь несёт. Но Арсений — у себя там, в Питере — кажется доволен услышанным. Он улыбается в трубку. Антон это, блять, чувствует всем своим существом, и такие вещи вообще должны пугать. Ощущать человека на расстоянии, знать, чувствовать, видеть каждый его жест, как если бы он стоял перед тобой. Такие вещи должны пугать, но нихрена не пугают. — Ты с ней? — Пиздец. Это всё. Это то, ради чего звонит Арсений. Ради этого вопроса. Это то, чего боялся Антон. Услышать это — и почувствовать ноющую боль между рёбер. Почувствовать, что где-то он конкретно налажал в своей жизни. Арсений щёлкает зажигалкой. Он докурил сигарету, сейчас просто ему нужно отвлечься. Щелчок — отрезвляет. Приводит в чувство. Как яркий значок в гугл-карте. Вы — здесь. На месте. Не теряйтесь. — Я с тобой, блять, посреди ночи болтаю, как ты думаешь, я один, или нет? — А, ну да, — щелчок. — Я и забыл, что меня ты позволяешь себе, только когда её нет рядом. В промежутках, так сказать. — Ёбнулся? — Нисколько. — А по-моему, ёбнулся. — Последний день съёмок, м? Словно кирпичом по темечку въебал. Антон хочет, чтобы Арс заткнулся. Арсений хочет того же, да алкоголь в крови буквально пинками подталкивает его вперёд. В самую пропасть. А внизу стоит Шастун, и, хрен его знает, поймает он Арса или нет. — Ты бы поймал меня, если бы я падал? — Ты нажрался, да? — Шастун закатывает глаза. — Слушай, я правда устал. Дай выспаться. В следующий раз твой философский бред разберём. Можешь видос в телеге запилить, я не знаю. Я вообще нихера не знаю, Арс, честно. Спать хочу. Скомкано, спутано. Словно взволнован. Или заёбан. Попову нисколечко не стыдно и не жаль Шастуна. Он пожимает плечами. Отвечает: — Спи. — Я отключаю. — У меня в комнате воняет сигаретами, и, если закрыть глаза, очень легко представить, что ты рядом. Трёхсекундное молчание в трубке не удивляет. — Пиздец. Я точно отключаю. — Ладно. Ощущение, что они прикладывают максимальные старания к разрушению собственных жизней, усиливается до невероятной величины. Уже дышать становится сложно от этого чувства. Хочется позорно заскулить и прижаться лбом в чужое плечо, высказывая всё, что накопилось за последние месяцы. Жалкое зрелище. То, во что они превратили своё существование. Ведь были времена — чудные, прекрасные — когда они действительно были просто коллегами. Куда это делось? Почему сейчас все так сложно и… Арс, больно? Арс кивает пустоте и продолжает придерживать трубку у уха. Гудки ещё не раздаются. Антон ещё не отключает. В эту самую секунду кажется, что такая мелочь позволяет Попову продолжать жить дальше. — Я бы не ловил тебя, Арс, — хрипло выдыхает Шастун. Арсений обжигает кончик пальца об огонь зажженной зажигалки, но не чувствует боли, не замечает этого. — Я бы просто не дал тебе упасть. Попов вслушивается в раздавшиеся гудки, дует на обожженный палец и тихо смеётся ночной тишине. Он, кажется, скоро совсем свихнётся. Это реально болезнь. И она продолжает прогрессировать. Засыпает Арсений неспокойным, тревожным сном, но в голове у него продолжает теплиться мысль, что Антону он все ещё важен. Они оба больны. Это успокаивает. И даже дышать становится легче.