Излечи меня

В гостиничных номерах очень мало души. Тёплые завтраки по утрам и шерсть от Люка по всей кровати кажутся Кузнецовой чем-то сюрреалистичным и далёким. Она скучает. Наблюдает за тем, как медленно догорает свеча, плавится воск. Вино в ее бокале заканчивается намного быстрее, и Ире отчего-то кажется, что ее жизнь вот-вот сломается. Она сама вот-вот сломается. Чувство паники плотно заседает в душе: скребется там, царапается, оставляет ощущение многотонной арматуры, давящей на внутренние органы с каждым движением секундной стрелки все больше. Иногда она устает быть сукой и по-наивному начинает верить, что ее любят. Что помнят цвет ее глаз и вкус ее губ. Замечают, как ей идёт новый цвет волос, ведь холодный блонд не под стать крепкому кофе. И что по утрам, перед тем как уйти на работу, он ее целует — она тоже верит. Ездить в тур с Антоном она ненавидит, это больше не весело. Ей не смешно наблюдать за тем, как ее мужчина разрывает себя на части. Пытается быть идеальным для всех, всё успеть, всем понравиться. Она ведь знает, насколько Шастун не идеален. Она и тот, из-за кого он таким является. (она ненавидит ездить с ним в туры, потому что в такие моменты особенно сильно начинает ощущать, насколько не нужна ему) Антон возвращается в номер через час. Ира успевает спрятать открытую бутылку вина и притвориться спящей. От Шастуна пахнет пивом, азартом и одеколоном Позова. От этого почему-то становится легче, и Кузнецова быстро засыпает. В гостиничных номерах очень мало души. В Ире примерно столько же. // Она проснётся через три часа и первое, на что обратит внимание — свеча потухла. Второе — за завтраком нет Арсения. Когда он появится — лучезарный, гладко выбритый и вкусно пахнущий — для Антона начнётся его личная Голгофа. И Ира знает это. Ира знает, что фразу «доброе утро» Арсений, может быть, адресует измученной Оксане, которая с самого утра обзванивает организаторов; может, сонному Серёже, вполуха слушающего хмурого Диму; может, даже и Диме, но он точно не обращается к Антону. Это традиция у них такая — не говорить лишнего. Не смотреть дольше положенного. Не дотрагиваться без необходимости. У Арсения эта необходимость даже в глотке застревает. И прикосновения к коллеге на сцене кажутся чем-то жизненно важными, но этого так, сука, мало. Он как наркоман, которому нельзя увеличивать дозу. Даже если эти чувства ломают. Особенно, когда ломают. Боль врослась в него, как чёртова опухоль, и исчезать явно не планирует. Арсений привык. Он всегда рад ей, встречает с распростертыми объятиями, как родную. Арсений рад этой несуществующей опухоли больше, чем Ире. Он уверен, что даже настоящему заболеванию радовался бы сильнее. Потому что знает, что Кузнецова все равно принесла в его жизнь гораздо больше бед. Изнанку век щиплет, когда Арсений вспоминает зеленые глаза, которые смотрели болезненно-печально, пока Шастун шептал: — Пожалуйста, Арс, давай остановимся. Мне больше не нужно это все. Мне она нужна. Дай мне быть счастливым без тебя, сука. Антон умолял Арсения отпустить. Ира каждую встречу взглядом умоляет Арсения не возвращаться. Она вгоняет гвоздь в крышку его гроба, капает раскалённым воском на его обнаженное сердце. Улыбается. Каждый раз улыбается, когда камере удаётся запечатлеть их с Антоном вместе. Обнажает ряд ровных белоснежных зубов, и Попову кажется, что дай ей волю, и она переломает ему основание позвоночника с такой же милой улыбкой. Антон выглядит полуживым. У него что-то происходит изнутри. Переплетение вен рвется, кровь перестаёт циркулировать, а кислород — поступать в мозг. Его откровенно ломает, собачья тоска охватывает его кольцом с каждым днём все больше. Все это видят, но все молчат. Арсений ненавидит его затравленный взгляд и ее ямочки на щеках. Ненавидит то, что происходит сейчас между ним и Антоном. Попову иногда хочется заорать на весь мир, чтобы это закончилось. Напомнить Шастуну, что раньше он был счастливее. Когда целовал Арсения в сухие губы и прижимался перед сном ближе. Когда номер в гостинице обязательно один на двоих. Когда можно было позвонить в любое время суток и услышать в ответ нежное: «Да, Шаст?» Вот тогда он, сука, был счастливее. У Иры внутри все цепенеет от ужаса, когда Арсений начинает улыбаться, глядя прямо ей в глаза. А у Шастуна утро начинает играть новыми красками, и апрель за окном становится долгожданным опиумом, когда Попов вдруг произносит: — Доброе утро, Шаст. За столом все резко замирают, словно кто-то поставил картинку на паузу, словно они все не верят, что Арс осмелился это сделать. Прервать многомесячное молчание. Бросить вызов «сладкой парочке» одним лишь своим существованием: вот он я, здесь, и я никуда не денусь. Только хриплый смех Кузнецовой, от которого у неё сводит мышцы лица, посмеет нарушить ту тишину, что возникла за столом. «Надеюсь, ты смог разлюбить, Антон?» Сквозь свой смех ей кажется, что она слышит чей-то голос. Губы, которые она целовала утром, произносят: — Доброе, Арс. Садись завтракать. И все вокруг меркнет.