Speculum

Мишель держал поднос рядом с моими руками, и одно неловкое движение могло заставить нас коснуться друг друга. В таком случае разум мой готов был сказать «до новых встреч, связь с космосом потеряна», и я совершенно забыла бы, как не наделать странностей. — Вы позволите? — спросил меня поэт, потянув поднос к себе. — Да… — выдавила я и отпустила ношу. Чайник и варенье в одно мгновение оказались на письменном столе. — Если так выглядит мое лекарство, то я согласен поболеть подольше! — радостно произнёс Лермонтов, принявшись за варенье. Я, конечно, слышала про его аппетит, но думала, что это художественное преувеличение. Ах, как я ошиблась. Вазочка была опустошена через несколько мгновений. Зря я говорила Лизе, что она — человек-желудок. — Но все же горячий чай больше походит на лекарство. А в сочетании с вареньем поможет пропотеть… — неуверенно начала я. — А вы у себя так же лечитесь? — спросил поэт, наливая себе полную чашку дымящегося чая. — Нет. Точнее варенье имеет место при простуде. А вот ангина, пневмония, грипп, например, лечатся иначе. У нас есть антибиотики, их откроют только в 1928 году. Речь зашла о биохимии — теме, которая была мне интересна так же, как Лермонтов. Мама всегда отмечала мои горящие глаза, когда я рассказываю о том, что мне нравится. Я почувствовала невероятное воодушевление, присела на краешек кровати и, жестикулируя, принялась рассказывать. — Антибиотики — это вещества, подавляющие рост живых клеток. Не буду Вас загружать терминами. Но они помогают с легкостью излечить те болезни, которые в Ваше время считаются смертельными. Однако против гриппа, гепатита, кори и оспы они бессильны, потому что эти болезни вызываются вирусами. Но у нас в двадцать первом веке есть и противовирусные препараты. Но вернёмся к антибиотикам. Вы не поверите, но самым первым антибиотиком была обычная плесень, которая образуется на хлебе. Этими исследованиями занимался учёный Флеминг. Вокруг каждой колонии плесени была область, в которой бактерий не было. Флеминг сделал вывод, что плесень вырабатывает вещество, убивающее бактерии, которое он назвал «пенициллин». Это и был первый современный антибиотик. Интересно, что ещё в Древнем Египте лечили плесневелым хлебом, однако врачи настоятельно не рекомендуют этого повторять, то есть даже запрещают… Я поняла, что разошлась, поэтому поспешила замолчать и кашлянула, поправив волосы (ужасная привычка — трогать волосы, когда мне неловко). Но Лермонтов сидел и неотрывно смотрел на меня, и даже казалось, что он не моргал. Он держал в руках чашку нетронутого чая. — Впервые вижу подобное воодушевление… а Ваши глаза… Боже, как горят Ваши глаза. Прошу, не молчите, расскажите мне ещё. О чем пожелаете, — он говорил тихо, отчего его голос делался ещё глубже и пленительнее. — Не думаю, что разговоры о биохимии будут Вам интересны… — я встала и повернулась к нему спиной, чтобы Лермонтов не увидел моих пылающих щёк. — Вы не правы… — я услышала, как поэт поставил чашку и двинулся ко мне. Я обернулась. — Вы рассказываете о неизвестных мне вещах, о том, что я никогда не познаю. Прошу, мне так не хватало наших разговоров, а Вам есть, что мне поведать! — Мое Вдохновение, как и Ваше, увы, мимолётно. Не думаю, что найду тему, которую расскажу с подобным пылом. Полагаю, Вам стоит подождать, — непринужденно ответила я. Однако уже через мгновенье мне показалось, что получилось как-то… сухо, холодно и тем самым обидела моего Мишеля. — Нужно выйти, чтобы проветрить комнату, — поспешила я прервать неловкую паузу. Я указала на дверь и попросила выйти, поэт покорно вышел, поклонившись. Не знаю, зачем он это сделал. Я подошла к окну и распахнула его. Поток свежего воздуха окутал мое уставшее лицо. Дуновение ветра перевернуло несколько страниц дневника Мишеля. Я точно знала, что это нехорошо — снова прочитать его записи. Но мне было так интересно! С другой стороны, дома же я читала его письма… Буду оправдывать себя этим. Я быстро пробежала глазами страницу, боясь каждой клеточкой своего тела, что Лермонтов заглянет в комнату. «Встреча наша произошла случайно, несколько дней назад. Ее светлые локоны и чистые голубые глаза оставили отпечаток в моем сердце. Женщины, которых я знал до неё, казались стаканом воды. Души их были не такими бескрайними, как её, они были не так глубоки. Она же являлась океаном. Я не испытывал подобного восхищения уже давно… С нетерпением жду новой встречи…» Дальше страница обрывалась, но мне было достаточно этого кусочка, чтобы упасть духом. Я так надеялась на его любовь, ведь мне правда казалось, что он догадался… А теперь все мои мечты разбиты. Должно быть, одно из самых болезненных потрясений человек испытывает, когда внезапно осознаёт, наскольно он был слеп.       Девушкой, что запала в душу Мишеля не могла быть я, потому что со мной не надо ждать встречи. Я всегда рядом. В груди появилось ощущение, будто что-то обрушилось. Теперь я прекрасно понимала Лизу (и всю её боль и переживания). Знакомство на страницах дневника Лермонтова с девушкой, которая захватила его разум, было равносильно для меня встрече с ней вживую. Признаюсь, я завидовала ей. О ней — о той, которую любил, — Мишель ни разу не вспомнил, потому что ни разу не забыл. Обо мне же, вероятно, он ни разу так и не вспомнил за время отъезда, потому что я была ему безразлична. Какая ирония. Ведь я не переставала думать о нём на протяжение всего отъезда, показавшегося мне вечностью. Хотя, пожалуй, вечность была более короткой, чем дни без него. В разуме моём возник образ Мишеля, гуляющего с ней. Я не могла разглядеть её глаз, носа и губ — только лицо, обрамленное светлыми волосами. В моём воображении они шли под ручку по саду, мило беседуя; Лермонтов улыбался. Я помотала головой, чтобы отогнать от себя этот образ. Глубоко вздохнула, но не заплакала, потому что ему ни в коем случае нельзя показывать, что мне что-то известно. Взяв поднос, я вышла из комнаты и направилась в кухню, где поставила его на кухонный стол. Чай мог охладиться около открытого окна. Я застыла на пару мгновений, смотря вдаль. Дыши, просто глубоко дыши. Всё обязательно будет хорошо. — Маша? — послышался голос Лермонтова, я вздрогнула и обернулась. Он сидел за обеденным столом, а в его руках была кружка чая, которую он так и не выпил в комнате. — Я ждал Вас, присаживайтесь, — он указал на стул, стоящий с другой стороны стола, прямо напротив него. — Почему Вы здесь? Разве не удобней было бы в зале? — недоумевала я. — Там мой гость, и, признаюсь, мне неловко было тревожить его. — Вы не пошли туда из-за Кирилла? Не думаю, что он сильно обидится, если мы его немного потесним, — я уже развернулась, чтобы пойти в зал, как услышала голос Мишеля. — Постойте. Прошу, не могли бы Вы остаться тут? Разумеется, если Вам удобно, — я обернулась, не понимая, почему он не хочет перейти в зал, где был удобный диван. — Мне бы хотелось остаться с Вами наедине, потому что Вы можете рассказать много чего интересного. Я не думаю, что для других это так же увлекательно, как для меня, поскольку они уже всё знают. Они же учились вместе с Вами, не так ли? Я, удивлённая его просьбой до глубины души, кивнула головой не сразу. Должно быть, щёки мои покраснели. Его слова действительно заставили меня смущаться. Почему он оказывал на меня такое воздействие? Каким образом ему это удавалось? Его власть надо мной, над моими эмоциями… Я же всегда была такой отстраненной, холодной, равнодушной, а потом внезапно случился он. Это ощущение было для меня новым, неизведанным. За все свои семнадцать лет жизни я ни разу так и не испытала его. И вот теперь это случилось. Как будто раньше я сдерживала в себе сверхмощный вулкан. И он стал причиной извержения. Он невольно забрал моё сердце и совершенно не собирался отдавать его обратно, однако самым интересным было то, что я и сама уже не желала его возвращать. Всей своей душой я хотела избавиться от его власти. Пусть она исчезнет, уйдёт. Уйдёт навсегда вместе с моими чувствами к нему, чтобы я не знала больше их, не любила его. Однако когда я вспоминала его отъезд и представляла дальнейшую жизнь без него, то, совершенно теряясь, не понимала, что буду делать. — Вы смущены? О, прощу прощения. Я, право, не хотел поставить Вас в неловкое положение… Поверьте, у меня и в мыслях не было… — начал беспокоится Мишель. — Ничего-ничего, — поспешила уверить его я. — Правда, ничего страшного не произошло. Я… Я расскажу Вам о доминантных и рецессивных генах. Но можно, чтобы не прерываться, я сделаю это, когда мы вернемся в Вашу комнату? — Разумеется, как пожелаете. — А сейчас, пожалуйста, допейте пока чай, иначе он остынет, — я улыбнулась, а Лермонтов отхлебнул теплую жидкость из кружки. — Маша, А вы случайно не знаете, где Марфа? — К сожалению, нет. Я видела только Кирилла, но не знаю, где Лиза и Марфа. Лишь могу предположить, что Лиза ушла на прогулку, потому что ей тут скучно. Она ежедневно ходит к источнику, и мне даже кажется, что скоро она будет ориентироваться тут лучше, чем местные жители. Единственное, что меня сейчас беспокоит, — это погода. Только прошёл дождь, на улице пасмурно. В прошлый раз она заболела, если Вы помните. Мне бы очень не хотелось открывать тут лазарет, — Мишель тихонько рассмеялся, а потом вдруг стал серьёзным. — Вас… Вас это тяготит? Я имею в виду мою болезнь. Если хотите, я пошлю за доктором. — Что Вы! Это нисколько не осложняет мою жизнь. В Вашем лице я нашла интересного собеседника, и мне приятно проводить с Вами время. Для чего мне лгать? Разве делала бы я что-то, если бы это было мне не по душе? — Кхм… Нет-нет, я уверен, что Вы, Маша, будете делать что-то только по своей воле. Просто… Знавал я одну девицу… Однако в подробности я углублятся не желаю. Я нисколько не сомневаюсь, что Вы предложили мне свою помощь абсолютно искренне. Но вдруг вы поняли, что лечить меня куда сложнее по какой-то причине, чем Вашу подругу Лизу, например. К сожалению или, быть может, даже к счастью, я не умею читать мыслей людей. «К счастью, к счастью!» — кричал мой разум. — «Это очень даже к счастью!» Какая бы катастрофа была для меня, если бы он узнал, о чем я думаю. А думаю я о нём. Господи, позволь моим секретам остаться сокрытыми от него, пусть они будут известны лишь мне одной. — Угу, — только и смогла выдавить я. — Допивайте чай и приходите в свою комнату, а я пока закрою окно, — произнесла я, поднимаяясь. Я чувствовала его взгляд на себе. Он удивлен моим поведением? Он разочарован во мне? Что он ощущает сейчас? Я буквально вылетела из кухни и мгновенно оказалась около окна. Судорожно вдыхая, осознавала, что мне следует успокоится. Мишель не должен видеть меня в таком состоянии.

***

Конечно, мне бы хотелось проснуться и ощутить запах бабушкиных блинов или каши. Однако я проснулась от… да ни от чего я не проснулась. Я просто продрала глаза после двухчасового обеденного сна, в который случайно провалилась. Мне тогда было очень скучно: Маша вертелась около своего Мишеля, пытаясь облегчить его плачевное состояние, а Марфа, грустная из-за состояния всё того же Мишеля, ушла в свою комнату. Я осталась на кухне одна. Сначала я выпила полторы кружки чая, потом пересмотрела все банки с вареньем, после изучила содержимое всех шкавчиков. Я хотела съесть что-нибудь вкусненькое, но, к своему же собственному удивлению, так ничего и не нашла. И вовсе не потому, что сладкого не было — меня просто ничего не соблазнило. Я бы с удовольствием съела барбариску или пахлаву. Но самым недосягаемым лакомством, разумеется, было фисташковое мороженое, такое холодное и освежающие. В итоге я плюнула на всё и, вымыв за собой кружку, ушла в нашу с Машей комнату. Там сначала был произведён пересчёт деревяшек, покрывающих пол, после стена была разрисована воображаемыми узорами с помощью пальца. Потом я смотрела на хмурое серое небо и проплывающие тучи и, наконец, уснула. Сейчас, вспоминая всё это, я отчётливо начала ощущать чувство голода. Поднявшись с кровати, направилась в кухню. Там никого не наблюдалось. Начала искать Марфу, которая обнаружилась спящей в своей комнате. Видимо, она переволновалась и очень сильно утомилась. Я не стала её будить; попробую справиться сама. Надо же когда-то начинать готовить. В конце концов, не усторою же я взрыв. Нервно хихикнув, отправилась в кухню. По пути я заглянула в комнату Лермонтова и увидела картину, которая и поражала, и умиляла меня одновременно. Поэт лежал на своей кровати с закрытыми глазами, а спящая Маша сидела на полу, положив голову около него. Бедняжка, она так устала. С одной стороны мне было жалко её, с другой — я понимала, что в своей усталости подруга виновата сама, потому что она по собственной воле не спала.       Следующей моей остановкой на пути в кухню, вход куда уже был успешно пропущен, стал зал. Я заглянула туда буквально одним глазом, чтобы Кирилл не заметил меня. Он сидел на диване и читал книгу. Разумеется, письменный язык середины девятнадцатого века был не очень легок, но в целом текст я, например, понять могла. Я подумала, что, должно быть, Кирилл умней меня, раз догадался, чем занять время. Мне стоит взять его идею на заметку. Наконец цель в виде дверного проема кухни была достигнута, и я переступила порог. Неужели! Добралась! За то время, пока я ползла к пантеону всяческих закруток и заготовок — лучших и вкуснейших изобретений человечества — можно было с успехом перемыть посуду за целой семьей. Я встала посередине кухни, осматривая её и прикидывая, что я смогла бы приготовить. Каша? Пригорит. К сожалению, тут не имелось удобной плиты. Как не имелось макарон или гречки. Признаться честно, мои кулинарные способности были весьма и весьма условны. И тут внезапно на ум пришёл мешок картошки, который обнаружился во время моей сегодняшней ревизии. Котлеты или что-то мясное я, разумеется, приготовить не смогла бы, но вот пожарить картошки — вполне.       Я разожгла печь. К счастью, я умела это делать, потому что на даче у нас была баня. Какая красота, ну какая красота! Дом не взлетел, аки ракета, и это уже хорошо. Открыв дверцу шкавчика, а после и мешок, набрала кастрюлю картошки и достала сливочное масло. Это, естественно, не бутылка с растительным, но чем богаты. Дома родители готовили на четверых, но тут нас пятеро. Однако у нас имелись объекты по имени Маша и Марфа, которые ели не так уж и много, поэтому, полагала я, земляных яблок* должно было хватить. Что ж, голод — не тётка, пирожка не подсунет. Даже таких горе-поваров, как я, он заставляет готовить. Точнее пытаться готовить. Перемыв всю картошку, принялась её очищать. Когда я почти закончила её резать, в кухню зашла Маша, сонная и с красной щекой, которую она отлежала.

***

Сквозь остатки сна, рассеивающегося в реальности, пробуждаясь, я почувствовала, как кто-то погладил меня по щеке тыльной стороной ладони. Я не могла определить, кто это был. Однако благодаря методу исключения в списке остались Мишель, Лиза и Марфа: Кириллу и в голову такая мысль не пришла бы. С чего бы вдруг он принялся гладить меня по щеке? Я ещё очень долго не могла открыть глаза, поскольку в самом деле устала за последнее время. Наконец увидела свет и, зевнув, села. На ум пришёл наш разговор перед тем, как мы уснули. Я вспомнила, как Мишель, опираясь на мои рассказы, пришёл к тому, что Печорин — это генетический сюрприз. Я рассказала ему, как однажды моя мама назвала нас с Лизой занудами. И это неудивительно, потому что в основном люди нашего возраста гуляли допоздна, ходили на дискотеки, имели возлюбленных — мы же с Лизой обсуждали внешность Печорина и с превеликим удовольствием решали уравнения, где применялись формулы сокращённого умножения. Я взглянула на Мишеля. Мой милый поэт спал. Должно быть, он чувствовал себя очень плохо из-за болезни. Я бы отдала многое, чтобы ему стало легче. Мне было так жаль его. Но не только во время болезни. Я жалела его, потому что множество людей, которые действительно любили его, было не так уж и велико. Немало людей отзывалось о нём плохо. Конечно, ведь шепот сплетен слышит всякий человек, верит им, а вот на крик души внимание не обращает никто. Однако тот, кто любит, остается глухим к пустым гадостям, которые говорят о его возлюбленном. Я поднялась с пола и пошла в кухню, откуда доносились звуки. Я уже догадалась, что это орудовала Лиза, потому что Марфа готовила бесшумно. А тем временем круг подозреваемых сузился до одной лишь Лизы, поскольку Марфы, судя по звукам, не было дома. Что ж, разумеется, я была поражена поступком подруги, но иногда у неё вполне мог случиться приступ нежности. Я зашла в кухню и увидела Лизу, которая старательно и удивительно медленно резала картошку. Конечно, мне было известно, что подруга не очень хорошо умеет готовить, но не настолько же. Мне показалось даже, что она резала как-то странно. Лиза положила последнюю искромсанную картофелину в кучку рядом и повернулась ко мне. — Что ты творишь? Зачем насилуешь картошку? — спросила я, присаживаясь на стул. — Нуууу… Я, когда была ещё в нашем двадцать первом веке, вычитала, что какие-то ученые проверяли, на самом ли деле нарезанная под углом в тридцать градусов картошка вкуснее. И оказалось, что да, вкуснее. Вот я сейчас пытаюсь её так порезать. А что такого? — я прикрыла ладонью лицо, а Лиза тем временем намазала сковородку сливочным маслом. — Затеееем, — хитро улыбаясь, продолжила Лиза с кусочками картошки в руке. — Извлекаем корень из дискриминанта и помещаем на сковородку. Я буквально прыснула и, боясь разбудить моего Мишеля таким громким смехом, прикрыла рот рукой. Лиза аж подняла бровь из-за моего смеха. — Что? — недоумевала она. — А, может, лучше по Виета? — Я те дам по Виета! Дискриминант лучше! Используют мне тут свои шайтанские теоремы. Я показала Лизе язык. О да, она была ярой сторонницей решений квадратных уравнений через дискриминант, потому что так «наверняка». Я же предпочитала решать с помощью теоремы Виета, потому что таким способом было значительно быстрее. — Как там Лермонтов? — заботливо осведомилась подруга, мешая картошку. — Ему сейчас не слишком хорошо, но он спит. Я думаю, скоро ему должно стать лучше, — казалось, от моего ответа веяло грустью. Лиза кивнула головой. — Ой-ой-ой, — начала вспоминать что-то подруга, махая свободной рукой. — А помнишь, он хотел малиновый рулет? Ты же сделаешь? — Вот всё, что надо, ты не помнишь, а про еду не забываешь. Что за человек! И почему я не удивлена? — в шутку возмущалась я. — Естественно, я приготовлю. Но не сегодня, потом как-нибудь. Когда я подумала о готовке, на ум внезапно пришла Марфа. Я ведь даже не попыталась узнать, где она, и мне вдруг стало стыдно. В последнее время она не интересовала меня. Сейчас в мою голову пришла мысль о том, что, должно быть, такое положение дел странно. Ведь мы с Марфой — одни из немногих, кого действительно заботят Мишель и его судьба, но тем не менее мы не особо сдружились. И самое главное то, что я абсолютно не горела желанием строить мосты. — Лиз, а Марфа, где она? — Ой… Она спит. Во всяком случае, когда я её последний раз видела, а было это не далее, чем час назад, она спала. Наверное, она очень сильно устала, да и нервничала, пока вашего Мишеля не было. Пусть отдохнёт. Я лишь кивнула, а Лиза отвернулась к сковородке. На кухне воцарилась тишина. Она была какая-то… неуютная. Она была громоздкой для такого крошечного помещения и как будто бы хотела разорваться, чтобы все мысли вышли наружу. Вдруг Лиза заговорила, и, признаться честно, её мысль меня удивила. — Знаешь, — начала она. — Я недавно смотрела фильм, он назывался «Мадам». Он о классовых различиях в современном мире. Главная героиня являлась служанкой, и в неё влюбился один богатый человек, не зная, кто она. Всё у них первое время шло хорошо, а потом секрет раскрылся, и все его чувства как будто испарились. А ведь её душа была действительно прекрасной, гораздо красивее, чем душа той, которой она прислуживала. А ещё я смотрела «Великолепный век» и видела, как относились к прислуге. Если ты жив и предан своему господину или своей госпоже, ты молодец, но если же ты пал жертвой интриг, о тебе никто и не вспомнит. Потому что к тебе относятся как к предмету мебели, который не испытывает чувств. Вот почему мне жалко Марфу. Она ведь такой же человек, как мы с тобой. Тоже чувствует, тоже любит, тоже нервничает, тоже на дух кого-то не переносит. Когда я первый раз начала болтать с ней, она так удивилась. Лиза на мгновенье взглянула на меня. Сначала я не знала, что ответить ей. Она думала верно: каждый человек имеет право на жизнь, и он не должен делать что-то против своей воли. И я понимала это. Как понимала и причину такого поведения Марфы — совершенно очевидную вещь. Сытый голодного не разумеет. Марфа — несвободный человек, для неё наши поступки обусловлены в основном нашими прихотями. Этого не переломить.       Лиза снова ко мне повернулась ко мне с полными ужаса глазами. — Я только сейчас поняла, что нам нужно будет что-то мясное или куриное. А я не знаю, как это что-то изобразить. — Серьезно? Три минуты назад ты говорила о такой важной теме, как свобода, а сейчас как ни в чём не бывало вспомнила про еду? — Лиза показала мне язык. — Ладно, ты хотя бы знаешь, где тут что лежит? — Пф, разумеется, знаю. Как это: я и не знаю про еду. Иди, последи за картошкой. А что нам, собственно, нужно? Я ответила, что предпочтительнее достать курицу, если она вообще есть. И уже через минуту рядом на столе лежала грудка, которую Лиза выудила из недр кухни. Видимо, Марфа уже обработала тушку, ощипав и отделив крылья и ножки.

***

Маша приготовила восхитительные котлетки. Почему я знала, что они восхитительные? Потому что уже стащила одну. А рецепт оказался не таким уж и сложным, как я думала: понадобились всего-то яйца, мука и нож дня нарезки грудки. Мы накрыли стол в кухне на троих, а остатки еды завернули в кучу полотенец, чтобы они не остыли. Маша поставила чайник и присела на стул, пока я мыла нож и доску, что оказалось не таким уж и простым делом без средства и губки. Наконец я вытерла руки полотенцем и сказала: — Сходи, пожалуйста, за Кириллом, пригласи его за стол. — Вот ещё, — ответила Маша, поднимаясь. Она подтолкнула меня к двери. — Давай-ка ты, дружок, сама, — я помотала головой. — Давай-давай, — она окончательно вытолкнула меня из кухни в направлении зала. — Вперед. Мне нечего было делать. В проёме стояла Маша, не давая мне вернуться. Класс. Буквально то, о чём можно мечтать всю свою жизнь, ага. Подруга мотнула головой в сторону зала, и я, набравшись сил, пошла именно туда. Моё сердце стучало очень сильно, я могла слышать и чувствовать только его. Мои руки и ноги совершенно внезапно стали ватными. Ну что за дура! Должно быть, я окончательно рехнулась, окончательно сошла с ума. Я дошла до двери, ведущей в зал, и еще раз посмотрела на Машу. Она всё так же стояла. Подруга мотнула головой, и по её губам я смогла прочитать: «Давай-давай!». Я глубоко вдохнула и вошла в зал. — Привет, — Кирилл поднял голову и посмотрел на меня. — Мы там приготовили ужин. Ну, ты, наверное, это и так чувствуешь. Ты будешь есть? Мы уже накрыли и на тебя тоже. — Да. Он, положив книгу на диван, встал и направился в кухню. Следом за ним пошла и я. Маша всё еще стояла на своем месте, поэтому я провела большим пальцем около шеи, показывая, что скоро убью её. Маша пропустила Кирилла и, когда подошла я, прошептала мне на ухо: — И что, надо было нервничать? — Да я просто уничтожу тебя, — шепнула в ответ. — И будешь ты со своим Мишелем чаи гонять. Там. Я пальцем показала на небо, на что Маша лишь улыбнулась. Мы наконец сели за стол.