Speculum

Хочешь-не хочешь, а идти исполнять свой долг нужно. Я встала из-за стола с таким же желанием, с каким школьник отправляется на контрольную. Я тихо шла по коридору в надежде, что Лермонтов уже спит и, когда проснется, забудет о моем предложении. Я помедлила около двери в спальню поэта, подняла руку, чтобы постучать, но мигом её опустила. В первый раз в жизни мне было страшно оказаться перед юношей. До этого я всегда могла легко завязать разговор, пообщаться с любым парнем из своего окружения, даже с тем, который был мне симпатичен, но сейчас… сейчас я по-настоящему трусила. Я глубоко вздохнула и снова поднесла руку к двери. Сделав усилие, я все-таки решилась постучать. К моему сожалению, дверь открылась мгновенно, да еще и так, что я чуть было не упала. — Ой… — только и произнес Мишель, видимо, не ожидавший моего появления. — Я… — тоненько залепетала я. — Пришла это… ну… короче, температуру тебе… в смысле Вам… померить. Почему я резко забыла русский язык? По какой причине человек, сдавший экзамен по этому предмету на максимальный балл, разговаривает так, словно с трудом наскрёб минимум на «тройку» и ни разу в жизни не видел ни учебников, ни словаря? Я стояла и смотрела в пол, надеясь, что это все-таки кошмарный сон, который закончится с первыми петухами. Для надежности я себя даже ущипнула, но это, конечно же, не помогло. И почему в жизни нельзя, как в документе на компьютере, пару раз нажать «отмена»? — Маша, я думал, Вы несерьёзно… — задумчиво проговорил поэт, а в голове у меня возникло: «А что, так можно было?» Но пути назад нет, мы пересекли черту, и мосты сожжены. Я со спокойным видом взяла градусник и протянула его Мишелю. Затем я сразу отвернулась, чтобы он мог его себе поставить. Лермонтов сел на кровати. Вид у него был ужасный. Слеп тот человек, что не заметил бы в этот момент, как ему плохо. Я поджала губы от осознания собственной ничтожности, от неспособности уговорить себя помочь любимому. Мне было его жалко, хотелось его обнять и… поцеловать. Я сама испугалась подобного желания, ведь до этого я и не думала о поцелуях. Не знаю, что было причиной этого: сам факт того, что наш поцелуй никогда не состоялся бы, или же я просто слишком маленькая, чтобы думать о подобном. Бросила боязливый взгляд на Мишеля, опасаясь того, что он мог догадаться, о чем я подумала. Странное пугающее ощущение, что кто-то узнает о моих намерениях. Оно возникает, когда я боюсь, и часто меня преследует. Наконец десять минут, которые казались мне вечностью, истекли, и я забрала градусник из рук Лермонтова, не поверив, что у него тридцать семь и пять. Мы дотронулись друг до друга всего на миг, но этого хватило, чтобы почувствовать, как теплы его руки и как холодны мои. — Да, действительно тридцать семь и пять, — сказала я, поворачивая градусник, чтобы ртуть отсвечивала. — Вы не доверяете мне? — с долей усмешки спросил Мишель. — Я просто люблю все перепроверять. Вы здесь ни при чем. Будь на Вашем месте Лиза, я бы сделала то же самое. Вам очень плохо, да? — спросила я после молчания. — Бывало и похуже… — Ложитесь, я принесу полотенце и воду, чтобы сбить температуру. Не хочу, чтобы она поднялась… — проговорила я, хотя прекрасно знала, что если температура «захочет подняться», то моя тряпочка ее вряд ли остановит. Я вышла, чтобы не смущать Мишеля. На кухне сидела Лиза и мило щебетала с Марфой, покачивая ногами. Женщина была сосредоточена. Я не могу быть уверена, о чем она думала, но, наверное, она, как и я, переживала за Лермонтова. — Я могу почистить лук! — сказала Лиза, поднимая руку. — Зачем? — удивилась я. — А как же луковый настой для твоего ненаглядного? — я пнула ее под столом ногой. — Не нужно, — коротко ответила я. Марфа вышла, видимо, не желая более слушать нас. — Правильно, как меня лечить — так травами, а как его — так ты сейчас найдешь портал и пару антибиотиков привезешь! — Лиза в шутку надулась. — Не, я, конечно, всегда знала, что ты меня не любишь, но даже не догадывалась, что настолько сильно. — Лиза… — начала было оправдываться я. — Да все нормально, — подруга обняла меня. Я не могла отделаться от чувства, что что-то делаю не так. В погоне за любовью я рискую потерять лучшую подругу, с которой мы знакомы очень давно. Я меньше стала уделять Лизе внимания и действительно по-разному веду себя с ней и с Мишелем. Я решила, что лечить его буду так же, как лечила подругу: здешние врачи все равно ничего лучше не предложат, а кровопускание и пиявки могут только навредить. Меня передернуло от мысли, что по коже Мишеля будут ползать черные создания и пить его кровь. Я налила горячий чай и взяла варенье. Мысленно я надеялась, что можно обойтись таким методом лечения, но предатель, внутренний голос, твердил обратное, все время бормоча откуда-то из глубин сознания, что варенье не заменит антибиотик. Наконец я ответила, что этот самый антибиотик мне взять неоткуда, поэтому внутреннему голосу лучше помолчать. Я на цыпочках приблизилась к двери в спальню Лермонтова, приложила ухо к ней. Из комнаты не доносилось ни единого звука, было так тихо, что даже стало немного страшно. Я попыталась себя успокоить, что Мишель просто уснул, но глубокоуважаемое воображение как всегда вовремя решило нарисовать картину мучений поэта. С трудом мне удалось отогнать все дурные мысли и зайти в спальню. Выдох облегчения — даже слишком громкий — вырвался из моей груди. Лермонтов спал. На его лице проступили капли пота, и волосы были влажными. На лбу образовалась складка, означающая, что ему не становилось лучше. Накрыт он был ни то пледом, ни то покрывалом. Оно было скомкано: видимо, поэт воспользовался тем, что первое попалось ему в руки. Значит, у него был озноб. Я поставила поднос с миниатюрным чайником и вазочкой варенья на стол, где лежал ещё неразобранный, но раскрытый чемодан. Я не стала даже смотреть, какие вещи в нем находились, потому что внимание мое привлёк открытый дневник, лежащий рядом. Я тут же поспешила отвернуться, но любопытство, как оно всегда бывает, взяло надо мной верх. Я медленно приблизилась к заветному предмету, скрипнул пол, и я услышала шевеление на кровати. Резко развернулась спиной к дневнику, но Лермонтов просто перевернулся. В голове моей родилась мысль, что он только мог приотворяться спящим. Знаете, как обычно делают маленькие дети, чтобы потом рассмеяться и сказать, что следили за вами. Не думаю, конечно, что мальчики в двадцать шесть лет занимаются подобными вещами, но осадочек от собственного предположения остался. Я решила не рисковать и отошла от дневника на несколько шагов, чтобы со своей близорукостью ничего не прочитать. На душе сразу стало легче, а внутренний голос поругался на меня за то, что я хотела рыться в чужих личных записях. Я вышла в коридор, чтобы взять простынь, ведь Лермонтову нельзя лежать под тёплым пледом. Я не знала, где у Марфы хранится постельное белье, да и спрашивать особо не хотела. Просто взяла простыню со своей полки в шкафу. Она была чистая, потому что у Марфы было как в хорошем пансионе в Сочи: постельное белье менялось каждые два дня. Не хватало только лебедей из полотенец на кроватях и питания по принципу «Шведский стол». Снова вернулась к Мишелю. Теперь плед закрывал его лишь наполовину. Из-за расстёгнутой рубашки можно было увидеть, как поднимается его грудь и как она изредка содрогается от кашля.       Я тихонько подошла ближе к постели и уже потянулась, чтобы убрать плед, но замерла, поражённая тем, как он все-таки был красив, даже нездоровый. Я осторожно убрала плед, который скользнул на пол, накрыла Лермонтова белоснежной простыней. Мои пальцы всего на мгновение нечаянно коснулись его груди. Я сама не поняла, как это произошло, но поспешила отдернуть руку, будто дотронулась до кипятка. Я испугалась, как бы моя осторожность не разбудила Мишеля. Сердце мое бешено застучало, я подняла плед, собрала его и аккуратно положила на стул. И снова мой взгляд упал не дневник, и снова любопытство достигло своего пика. Запись была датирована сегодняшним числом, и кое-где ещё даже блестели капли чернил. На желтоватой бумаге на левой стороне виднелось написанное стихотворение А.С. Пушкина «Мы любим тех, кто нас не любит», а на правой — комментарий самого Мишеля, длинною всего в одно предложение: «Никогда я и вообразить не мог, насколько он прав…». Я попыталась предположить, что могло случиться с моим поэтом. Уж не влюбился ли он часом безответно? Хотя о чем это я… он все время влюблялся безответно. Может, он узнал, что в него влюблена какая-то девушка, но сам он ей ответить взаимностью не способен?       На самом деле мне было стыдно, что я заглянула в его дневник, что я прочитала его чувства и душу. Я не справилась с собой, не смогла сдержаться. Мой поступок был действительно ужасен. Я осознавала это, как осознавала и то, что все чувства, в том числе любовь и любопытство, опасны. И если не держать их в узде, то будет достаточно одного из них, чтобы привести человека к беде и опустить его на самое дно. От раздумий я отвлеклась, когда коснулась уже почти остывшего чайника. Я решила сходить на кухню, чтобы снова вскипятить его. Если будет что-то нужно, то Лермонтов меня позовёт. Я впервые осознала то, что мы в любую минуту можем вернуться домой. До этого я не придавала данной мысли особого значения, но теперь, когда Мишель был в опасности, тянущее ощущение неизвестности поселилось в моем сердце. Я не могла так просто исчезнуть, не могла отказаться от него, не могла отказаться от счастливых моментов, проведённых рядом с ним. Я не хотела этого. На секунду в моем сознании даже родилась пугающая и несвойственная для меня мысль: «Я готова отказаться от своей прежней жизни, только чтобы быть рядом с ним!». Ужаснувшись этого, я прогнала ее прочь, поругав себя за эгоизм. На кухне было непривычно тихо и холодно. Пустота. Только колыхание занавески и скрип половиц, который я повлекла за собой, пройдя в комнату, нарушали покой. Ни Лизы, ни Марфы, ни Кирилла. Я оказалась снова одна, будто путник посреди пустыни. С трудом зажгла огонь, потому что спички, как назло, затухали, едва я подносила их к печи. Но наконец чайник грелся, а я села на стул, поджав под себя ногу. Я предполагала, где Лиза, предполагала, где Кирилл, но совершенно не могла предположить, где Марфа. Она ведь тоже за него очень-очень переживает. А я ведь обещала, что все будет хорошо. Наверное, теперь она считает меня обманщицей. Но в судьбе моего Мишеля эту болезнь действительно можно считать «нормальной», ведь… Нет, я даже думать не хочу, что будет пятнадцатого июля. Я выглянула через распахнутое окно на улицу, но Марфы там не обнаружила. Закрыла его, чтобы не было сквозняка. Меня не волновало, где сейчас женщина. Я восприняла свои чувства как данность, и это поразило меня. И почему я не переживаю за неё? Не знаю.       Услышала, как открылась дверь, и поспешила встретить гостя. То был Кирилл, весь светящийся от счастья. Полная моя противоположность. Я приложила палец к губам, показывая, что нужно помолчать, и жестом пригласила его на кухню. — Будешь чай? — спросила я шепотом. Ответом мне было отрицательное качание головой. — Не знаешь, где Марфа? — снова тот же жест. — А разговаривать ты умеешь? — с досадой проговорила я, но след Лизиного возлюбленного уже простыл. — И когда он успел уйти? Почему он не хочет наладить с нами общение? Неужели так весело ходить и дуться? Да, в тебя влюблена моя подруга. Ты далеко не дурак, чтобы не понять это. Ну и что теперь? Ходить и сторонится до конца жизни? Странный человек. Тебя же не потащат под венец! Я бубнила это себе под нос, пока не вспомнила про чайник, который шипел и булькал, показывая, что вода достигла температуры кипения. Я снова поставила его на поднос и снова пошла в спальню к Лермонтову. Я ругала себя за навязчивое поведение, но ноги сами шли в сторону его комнаты, а разум оставил все попытки переспорить мое упрямое сердце. Я толкнула дверь. Полностью погружённая в свои мысли, я не видела ничего вокруг. — Маша? — голос Лермонтова заставил меня вздрогнуть и чуть не уронить поднос. — Вы уже проснулись? — я не смотрела ему в глаза, потому что вспомнила, как прочитала его дневник. — Я принесла чай и варенье, а ещё нужно померить температуру… и проветрить комнату… и… Я говорила быстро, потому что в груди моей почему-то не хватало воздуха. Но я даже закончить не успела, потому что увидела моего Мишеля прямо перед собой.