Предложение

НИКИТА СЕСЛАВИН

      Никита Сеславин въезжал в Затонск…       Он был по делам в Твери. Рассчитывал управиться за неделю, но неожиданно все дела завершил за два дня и, недолго думая, махнул в памятный ему Затонск. Неприятно памятный. Будь она неладна, мадам Де Бо — земля ей пухом! В ноябре прошлого года он так же примчался сюда, в Затонск, вслед за этой мадам — конфидент, как она себя представила, — в надежде получить ту, о которой грезил бессонными ночами. И чем всё это закончилось? Полным крахом всех его планов!       Денег не пожалел на подкуп «помощника» Андре — его зарезали! Сама мадам, как потом выяснилось, и зарезала. Из ревности! Подумать только — у неё к нему чувства были! А того к ней — нет, зато к арапке Андре горел нешуточной страстью. Мерзавец! Деньги взял, заверил, что готов помочь всей душой… А сам!       Никита даже зубами скрипнул. Знал бы, как на самом деле всё состоит — не связывался бы вовсе… Его самого арестовали по подозрению в убийстве. Он тогда был так зол, что с ходу ничего умного придумать не мог и провёл ночь в местном управлении полиции. После встречи с адвокатом его привезли в гостиницу, провели какой-то хитрый полицейский «следственный эксперимент» и отпустили, слава Богу!       Саму мадам тоже прирезали. Какой-то конторщик и прирезал — туда ей и дорога, прости Господи! Как он сразу не понял, что и денег ему не видать, и девушки тоже? Он догадался, что темнокожая красавица в Затонске, но где именно?       К медиуму местному — девице Мироновой — кинулся за помощью… А той не понравилось его предложение — отказала да ещё таким тоном и в таком месте!.. Он смотрел ей вслед и чувствовал себя дурак дураком.       Хорошо хоть, что его в убийстве мадам не заподозрили!..       Коляска подпрыгнула на ухабе, и Никита оглянулся: он подъезжал к воротам в город. Слева тянулась ограда затонского кладбища, заросшего деревьями. Всё было в снегу: и кресты, и могильные холмики… Вне ограды тоже был холмик, к нему вела узкая тропинка. Самоубийца, значит. Видать, кто ходит сюда. Мать или сестра, а может, невеста…       Въехав в Затонск и попав на ярмарочную площадь, Сеславин сразу окунулся в масленичное веселье. Блинный запах просто висел в воздухе. Народ гулял перед Великим Постом напропалую, ни в чём себе не отказывая. Никита отбросил все неприятные мысли и повеселел.

ЕВГЕНИЯ ЛЬВОВА

      Женя встала рано, привела себя в порядок и по укоренившейся за последние полгода привычке подошла к комоду.       На комоде стояли фотографии. Матери — её Женя не помнила, та умерла родами. Брата Сергея и поручика Кожина, оба в военной форме, серьёзные, ещё до всех трагических событий. «Семейная», как называла карточку Женя: отец, она и брат, приехавший из Ржева по случаю получения офицерского звания. Женя-маленькая, её тогда восемь было, и Маруся — самый близкий Жене человек в то время…       До шести лет при Жене была нянюшка, затем сменились три или четыре гувернантки, чем-то не устраивающие отца, и наконец появилась Маруся. Ей было тогда лет двадцать, может, двадцать два; она кончила гимназию, потому помимо горничной исполняла ещё обязанности учительницы — читать, писать, считать Женя научилась у неё. Маруся была разговорчивой и весёлой только с Женей. С остальными была тиха, молчалива, незаметна.       Вторым человеком в доме, с которым Маруся держала себя запросто, был камердинер отца — Бориска. Бориска был моложе Львова-старшего лет на десять и уже с десяток лет служил Антону Павловичу верой и правдой: знал все слабости и недуги хозяина, ходил за ним как за малым ребёнком, предугадывал любые желания — словом, отец без него как без рук. А ещё Бориска за столом прислуживал и очень этим гордился.       Как и что там получилось, не известно, только полюбили друг друга Маруся и Бориска. Женя тогда сама замечала и взгляды, и пожатье рук, и лёгкий румянец на щеках… И страшно ревновала Марусю к Бориске: мешала им оставаться вдвоём, отказывалась гулять втроём… А уж когда батюшка про то узнал!.. Позвал к себе в кабинет обоих, кричал так, что по всему дому было слышно. Все разбежались по углам, и Женя тоже у себя заперлась и ждала, чем всё закончится. Думала, что отец прогонит Бориску и Маруся останется только с Женей… Ан, нет. Маруся вернулась бледная, молчаливая. Собрала свои вещи, поцеловала Женю на прощанье и ушла, сказав на пороге «Береги тебя Бог» то ли Жене, то ли Бориске. Они с ним потерянные стояли на крыльце и смотрели вслед Марусе…       Когда Маруся скрылась из виду, Женя заплакала, а Бориска стал её по голове гладить. Женя зло сбросила его руку и крикнула: «Это всё ты! Всё из-за тебя! Ты злой и противный! Никогда не прощу!..» — и убежала к себе, упала на кровать и рыдала, пока слёзы не кончились. Уснула незаметно, а проснувшись и умывшись, спустилась вниз. Там отец её позвал и велел самой за собой ухаживать: «Не маленькая! Сама справишься. Сергей без камердинера обходится, и ты обойдёшься. Осенью в гимназию пойдёшь учиться. Ступай». Вот с тех пор Женя всё сама.       А Бориску с той поры она презирала. Звала «Бориской», как отец и брат, хотя более молодого по возрасту конюха-кучера называла уважительно Кузьмой. За столом мелко пакостила: то чай на скатерть прольёт, то тарелку с кашей на пол уронит, то ложка ей не понравится, то кружка не того цвета. Бориска всё сносил молча.       В январе 1878 года отец нашёл в газете в списках погибших имя Маруси. Так Львовы узнали, что она стала сестрой милосердия и умерла от болезни в Болгарии. Бориска тогда даже как-то состарился, ссутулился, перестал улыбаться, смотрел на всё и всех печальными глазами. А Женя, жалея Марусю, злорадствовала: «Так тебе надо, гадкий Бориска!» — и радовалась, что единственная карточка с Марусей есть только у неё…       Женя выровняла фотографии на комоде и спустилась вниз: пора было завтракать. А потом — на кладбище, блинами близких поминать. Масленица ведь началась…

НАДЕЖДА ЕПИФАНОВА

      Надежда сидела у себя в комнате перед зеркалом и смотрела на своё отражение. Оно ей не нравилось: безбровое, с бесцветными ресницами, узкими поджатыми губами, прилизанными волосами, блестящими от масла… Не красавица, одним словом.       Вздохнув, Надежда отвернулась и встала. Пора обедать. Оправила платье, распрямила плечи и вышла в коридор. Напротив её комнаты — кабинет отца. Надежда не любила заходить туда, но сегодня открыла дверь и встала на пороге.       Памятен ей кабинет батюшкин. Здесь он отчитывал её за неудачи, хвалил за успехи, учил жизни… Когда батюшка пропал и на Надежду свалилось хозяйство, она бывала здесь каждый день: бумаги, деньги — всё было в кабинете. Но полгода назад, после известных всему Затонску событий с полюбовницей батюшки, она сюда ни ногой. Такой позор! Ей стыдно было на улицу показаться! Казалось, все смотрят ей вслед и пальцем указывают: глядят на неё или осуждающе — в уважаемом доме такой скандал! — или злорадно — так тебе и надо Епифаниха! — или скрывая насмешку — завидно?       Купец Скоробогатов, овдовевший год назад, свататься приходил. Золотые горы сулил, обещал как сыр в масле катать. Она, конечно, дура, но не настолько же, чтобы согласится на предложение старика. Он забыл, что она со старшей его дочерью, Аглаей, вместе в гимназию ходила?! За одной партой не сидели, но кашу одну ели. Благодаря ей и прозвище получила…       А история была такая.       В восемь лет отец отдал Надежду в затонскую гимназию. В гимназии Наде понравилось: всё веселее, чем дома. В пару ей поставили Аглаю Скоробогатову: «Зови меня Аглая. Глашка — это для горничной». У Нади горничной не было, она смотрела на свою новую подругу с невольным уважением и восхищением. Аглая умела бегло читать, писала чисто, без клякс, руки у неё были с длинными изящными пальцами и аккуратно постриженными ногтями, и форменное платье она носила так, словно это был королевский наряд. Надя читала, но медленно (сначала прочитывала слово про себя, потом вслух, как учили), писала так, что строчка сползала вниз или забиралась вверх, ногти вечно обгрызенные, платье ей было коротко (ростом она была выше всех) и сидело как на вешалке. Словом, красавица и уродина.       С арифметикой у Нади сложились удивительно гармоничные отношения: считала она, как оказалось, быстро и правильно, таблицу умножения усвоила одна из первых, учительница не могла на неё нахвалиться. А вот со словесностью возникли проблемы. Подписывая тетрадь, Надя написала свою фамилию с ошибкой — «Епефанова», за что была ядовитое осмеяна сначала преподавательницей, Каролиной Германовной, а затем и однокашницами. Особенно старалась Аглая, оскорбленная плохой оценкой за арифметику. «Епèфа! Не знает даже, как собственная фамилия пишется! Вот, Епúшка, и быть тебе теперь на всю жизнь Епèшкой! Епèфа-Епèшка! Стоеросовая пешка!» Если бы не заступничество классной дамы, Марьи Богдановны! Она нашла зарёванную девочку под лестницей, куда Надя забилась после урока, привела к себе — жила Марья Богдановна при гимназии, во флигеле, — напоила чаем, успокоила и, выслушав жалобы гимназистки, велела… быть сдержанной. Сдержанной во всём. Что Надя и сделала.       Через месяц — ох, и тяжело дался ей этот месяц! — гимназистки переключились на другое, и только Аглая время от времени шипела в спину Наде обидным прозвищем…       …И вот теперь Скоробогатов сватается! Согласись Надежда на его предложение — и Аглая станет звать её «матушкой», а она ту — «доченькой»! Вот смеху-то будет!       Надежда спустилась вниз, в столовую. Стол был уж накрыт, и приживалки ждали только её. Она села и велела прислуге подавать. Ели молча и быстро: приживалки чувствовали, что хозяйка не в духе. Поев, встали из-за стола и, поблагодарив, удалились к себе в комнаты.       Надежда кликнула кухарку и велела корзинку приготовить, туда блины уложить.       — К храму пойду — нищих угощать. Пусть помянут усопших родителей моих.

ИГНАТИЙ КУЛЕШОВ

      Игнатий Петрович с некоторых пор не любил шумные компании и праздники. Масленица была связана с воспоминаниями о Татьяне, Танечке, которую он любил со всем пылом своей души.       Последнюю масленицу в своей жизни Танечка проводила весело, бесшабашно, словно чувствовала… Она до изнеможения каталась с гор на санях, вываливаясь в снег на ходу, и смеялась от души, скользя и падая на склоне при подъёме. Она кричала: «Игнатий! Иди к нам!» — и он радовался её веселью… Они все — Танечка была привлекательна и вокруг неё всегда толпились мужчины, и Кулешову нравилось, что его молодая жена пользуется успехом, — ходили на ярмарку, ели блины, запивая их горячим чаем или сбитнем, смеялись шуткам-прибауткам балаганного зазывалы, качались на качелях. Танечка взлетала высоко, ахая от удовольствия, и летела вниз, взвизгивая от страха, и кричала ему: «Игнатий! Как здорово!» Он ловил на себе завистливые взгляды и гордился ею, такой молодой, такой красивой… На взятии снежного городка Танечка всегда была в рядах защитников и довольно метко кидала снежки в нападавших, стараясь уворачиваться от летящих в неё… Затем прыгали через костёр — Танечку поддерживали с обеих сторон её воздыхатели, и она перелетала через огонь, как птица… И каждый вечер всю масленичную неделю — пир горой в их доме, блины, наливки, свечи, гости, танцы… И среди этого веселья — Танечка, жизнерадостная, полная жизни…       Её нельзя было не любить! И Игнатий не ревновал, когда за женой ухаживали другие мужчины. Ему было бы странно, если было бы иначе. Когда Танечка пригласила на их вечера учителя Семёнова, он читал стихи, посвящённые Танечке, и даже печатал их в «Затонском телеграфе». Эти газеты хранились теперь в столе Кулешова. Когда постоянным гостем стал художник Мазаев, он написал портрет Танечки, поразивший Игнатия. У Мазаева Танечка была улыбающейся, но с грустными глазами. Теперь-то он видит, что художник уловил тень смерти на её лице. Но тогда Кулешов этого не понял и запретил вешать портрет в гостиной. Танечка обиделась, и портрет украшал стену в её спальне, куда Игнатий почти не заходил. Теперь он висит в его кабинете, и Кулешов частенько мысленно разговаривает с Танечкой, прося у неё прощенье…       Он теперь часто просил у неё прощенья. За то, что прилюдно они обращались друг к другу по имени-отчеству, и, оставаясь вдвоём, он не решался звать её Танечкой и говорил «Татьяна». Она же часто, забываясь, говорила ему «Игнаша» и, смущаясь, поправлялась «вы… вам…». За то, что, занятый делами, не свозил её в Москву, как обещал, не сводил в Большой — а Танечка мечтала посмотреть «Лебединое озеро»… За то, что в столице, куда он повёз её в свадебное путешествие, она неделю просидела в гостинице из-за погоды, а он вёл переговоры со своими партнёрами…       Кулешов вздохнул. Он не должен был жениться на Танечке, но так сложились обстоятельства…       Он близко был знаком с её родителями, но дома у них впервые побывал на Рождество. Танечке было семнадцать, и она была прелестна. Любовь вспыхнула в сердце сразу и горела ровно и горячо. Через пять лет, когда неожиданно с разницей в месяц умерли её родители, Игнатий, успокаивая рыдающую девушку, сказал: «Я люблю вас, Татьяна Сергеевна, выходите за меня замуж…» — и ужаснулся, что сейчас ему откажут, и жизнь его кончится. Но Танечка, перестав плакать, улыбнулась сквозь слёзы и сказала «да». И он стал самым счастливым человеком на свете…       «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…» Прав Тютчев, в сорок семь лет полюбивший двадцатичетырёхлетнюю Денисьеву. Кулешов любил и боялся, что что-нибудь разлучит его с Танечкой. Потому и позволял ей всё, и не мешал развлекаться, как она хочет, и не ревновал, и не «замечал» её увлечений… Много чего он «не»…       И вот он один. Жизнь его пуста, однообразна, уныла… Он часто уезжал по делам, но, возвращаясь, всегда приходил к Танечкиной могиле, приносил цветы, которые Танечка всегда любила… А дома было пусто и одиноко. Он подолгу сидел в кабинете, глядя на портрет, или, если позволяла погода, гулял по одному и тому же маршруту: дом, Затонь, главная улица, базарная площадь, Затонь, дом. Он дважды проходил по тому месту, где убили Танечку: туда она шла сама, а обратно её несли…       Он разлюбил праздничные ярмарки, шумные базары и компании друзей — они напоминали о том, что он потерял навсегда. Но не пропускал ни одного общественного приёма: дело того требовало, да и порой невмоготу было в одиночестве. Ему обязательно посылали приглашения, он исправно всё посещал. Близким другом Кулешова считался купец Крымов, глава местной гильдии. Он часто устраивал всякие торжества, стараясь ни в чём не отставать от дворянского собрания.       На одном из таких приёмов Игнатий и увидел Надежду Епифанову.       Ей было неуютно и неудобно, и это было очень заметно, что добавляло ей неловкости: она стояла на ходу и её все обходили, сидела на краю стула, прямая как доска, не пользовалась ножом за столом и танцевала, подпрыгивая… Говорила она мало, да и не с кем было, лицо её с поджатыми губами было строгим, не располагающим к лёгкой беседе. Лишь раз на нём появилось выражение. Когда Епифанова подошла к столу и, налив себе из графинчика, выпила стопку одним махом. В графинчике, видимо, оказалась настойка на водке. На лице Надежды Кирилловны сменились удивление, ужас и стыд. Она со стуком поставила рюмку и деревянной походкой отошла к креслам, где сидела. Но все они оказались заняты, и она столбом застыла у стены. Когда все пошли к столу, Епифанова незаметно покинула приём.       Кулешов тогда ей посочувствовал: он видел, с какими лицами Крымова и Карамышева смотрели на Надежду. Они так же и на Танечку смотрели, и Кулешов их не любил за это.       С тех пор, встречая Епифанову, он неизменно приветствовал её, наклоняя голову. Первый раз Надежда растерялась и не сразу ответила на приветствие, но потом очень церемонно раскланивалась с ним. А на Крещение они неожиданно столкнулись у кладбищенских ворот. Оказалось что могилы Танечки и родителей Епифановой — на соседних аллеях. Так что Кулешов иногда видел Надежду ещё и там, и ему казалось, что она также одинока, как и он. Они кланялись друг другу при встрече, обменивались дежурными фразами, но не более того…