Предложение

СЕСЛАВИН

      Вчера, поселившись в гостинице «в прежнем нумере», Никита никуда больше не пошёл, отобедал в ресторане и рано заснул. Видимо, дорога из Твери сказалась.       Поутру — погода была солнечная, праздничная — вернулся на ярмарочную площадь, где гулял затонский люд. Прошёлся по торговым рядам, угостился блинами, выпил сбитню, послушал балаганного зазывалу… Надо же! Провинция, а туда же — балаган устроили! Он видел такой на Нижегородской ярмарке. Здесь актёры местного театрика тоже уподобились… Но зазывала был не плохой, так и сыпал шутками-прибаутками.       Театр Сеславин не любил, потому вернулся к блинным рядам и… столкнулся с купцом Крымовым. Тот обрадовался Никите, словно старому другу — а друзьями они отродясь не были; видно, сбитню Савва Михайлович перебрал, — и тут же пригласил на обед, который давал в ресторации по случаю масленицы:       — Приходи, Никита Ильич, друг дорогой! Танцы будут: я музыку нанял. Дамы, барышни, всё такое… Ты ведь не женат? Вот и выберешь себе какую. У нас что вдовы, что девки — все хороши! Приходи! — и протянул отпечатанное в типографии «Приглашение»       Никита не стал отказываться, приглашение взял, даже ещё кружку сбитня за компанию принял и блином закусил. Настроение было весёлое, праздничное, и мысли пошли такие же.       Право слово, о чём печалиться?! Жизнь идёт своим чередом, дела тоже идут неплохо, здоровьем Бог не обидел, да и батюшке спасибо — и телом крепок, и духом здоров. Никиту наследником своих миллионов сделал, как и обещал. Пора и о своих наследниках задуматься…       Вспомнился памятный разговор с отцом. Никита тогда в возраст вошёл, девки ему на шею разве что не вешались. Отец тогда учил-наставлял:       — Ты, Никита, смотри — не зарывайся! Бабы — они хороши, когда наследника ждёшь, да на приёме с другими купцами-дельцами находишься. Красивая баба — знак твоего богатства и успеха. На неё все смотрят и думают про тебя: «Ай, да хват Сеславин! Ай, да молодец!» А в остальном баба — утеха в постели, не более того. Ты гулять гуляй, да дело помни. Как нагуляешься — так и женись! Не раньше. И бери такую, чтобы тебя слушалась, твоё слово ловила, твоей руки боялась. Рóвню бери, слышишь? На высокий титул не зарься. Не с титулом жить будешь, а с человеком. Какой из бабы человек будет — от тебя зависит. Как себя поставишь, так и она стоять будет. Понял? Эх, молодость, молодость…       И головой покрутил, и вздохнул тяжело, и стопку опрокинул, не закусывая. Видать свою молодость вспомнил, как девок валял и никто был ему не указ…       Никита тоже покрутил головой: как угадал, не думая! Сегодня же второй день масленицы — смотрины невест! А если сватовство удастся, так на Красную горку и свадьбу можно сыграть. А ему как раз бы подошло: в апреле поездка предстоит серьёзная в Европу. Хорошо бы к тому времени при жене уже быть!       Сказано — сделано. Сеславин не любил откладывать то, что можно сделать сразу. Потому пошёл прямиком в трактир. Где ещё что узнаешь про невест и вдов затонских как не в трактире?! Вот узнаем, подумаем, рассудим — и, глядишь, что и надумаем!..

ЕПИФАНОВА

      Позавтракав, приживалки ушли к себе, а Надежда всё сидела одна, мяла в руках салфетку и старалась не смотреть в сторону графинчика с наливкой. Она дала слово не пить, и сдержит его. Сдержит!..       …К выпивке Надежда пристрастилась, когда у отца появилась полюбовница. Надя подслушала разговор приживалок, пришла в ужас и кинулась к матушке. Матушка уже болела, подолгу не выходила из своей комнаты. Надя вбежала к ней, кинулась в ноги — матушка сидела в креслах — и расплакалась, как маленькая. Матушка гладила по голове, как в детстве, и от этого становилось ещё горше. Выплакавшись, Надя поцеловала маменькину руку и вышла. В гостиной в буфете стояли графинчики с наливками. Во рту было горько, а наливки, Надя знала, были сладкими, вот и попробовала тогда рюмочку. Горечь ушла, тепло разлилось по телу, плакать расхотелось. Надя поднялась к себе, легла на кровать, не раздеваясь, и заснула.       С тех пор так и повелось: как батюшка пропадал у полюбовницы, а матушка сидела в креслах и смотрела пустым взглядом перед собой, так Надя и прикладывалась к графинчику. Однажды её застал батюшка, вернувшийся после очередного свидания. Посмотрел на Надежду долгим взглядом, покрутил головой, обозвал «дурёхой» и ушёл к себе.       Надя тогда всполошилась, а может, вино в голову ударило, и поднялась к отцу в кабинет. Сама. В первый и последний раз. Отец стоял у окна и повернулся на отрываемую дверь… И сказал! От его слов Надежду до сих пор в дрожь бросает, а в душе подымается такое!.. Злое, яростное даже… Она потом вбежала к себе красная вся, рванула ворот так, что пуговицы отлетели, металась по комнате, разбрасывая всё, что под руку попадалось, такое говорила, такими карами Господними грозила, что вспомнить страшно!..       Через день батюшка ушёл — и не вернулся. Они с матушкой в полицию обратились, да всё зря. Сгинул купец Епифанов, как и не было…       А после пропажи батюшки и смерти матушки — умерла она через месяц, как батюшка сгинул, — графинчик с наливкой перекочевал на стол, и Надежда, уже не таясь, выпивала одну-две рюмки за обедом. Приживалки смотрели с осуждением, но ей было всё равно. Она хозяйка, ей одной решать, пить или не пить, и никто ей не указ!       На одном из приёмов, устроенном купцом Крымовым, который исправно присылал ей приглашения, Надежда, думая, что никто не видит, подошла к столу и, не присаживаясь, быстро выпила стопку брусничной наливки и даже зажмурилась — крепкая была наливка-то. А когда глаза открыла — прямо перед ней стояли Крымова и Карамышева! Да так посмотрели, так понимающе переглянулись, так улыбнулись!.. Надежде сквозь землю провалиться хотелось на этом самом месте! Как силы-то нашлись отойти спокойно, с достоинством, как учила Марья Богдановна! Правда, покинуть приём пришлось втихаря. Всю обратную дорогу Надежда кляла свою слабость, клялась в рот не брать, никогда, ни при каких обстоятельствах. Придя домой, кинулась на колени перед образами, молилась истово, просила у Бога прощения и помощи… Сама потом на себя епитимью наложила и исполнила.       Вот с тех пор и не прикладывается. Хотя наливка и на столе стоит, и в буфете графинчики не кончаются. Держит слово. Хотя порой так тошно бывает!..

КУЛЕШОВ

      В первый день масленицы Игнатий шёл по своему маршруту и, себе на удивление, задержался на ярмарочной площади. Сейчас она не казалось ему такой уж неприятной, как раньше. И встречи со знакомыми его уже не раздражали, и вопросы про житьё-бытьё перестали быть неприятными — всего лишь общие фразы о здоровье, делах, погоде. Видимо, время действительно лечит…       Он и сегодня шёл, не опуская голову долу и не пряча глаза. Наоборот, он внимательно всматривался во встречные лица и замечал на них какое-то новое выражение — ожидания, что ли. Он сам вдруг ощутил, что его жизнь должна измениться, но как, даже не мог предположить.       Пока не встретил Крымова.       Тот был навеселе — видимо, сбитню перепробовал, — обрадовался ему как другу родному, полез обниматься и целоваться, от чего Игнатий с успехом уклонился, и, ухватив Кулешова за рукав, покачиваясь, начал разглагольствовать о жизни:       — Знаешь, брат Игнаша, как жизнь наша быстротечна и… — икнул и перекрестил рот, — как подумаешь, кому всё достанется, пóтом и кровью нажитое, собранное по копелюшечке, по зёрнышку, как курочка… ик! — прости, Господи, — клюёт. Так, поверишь ли, сердце кровью обливается… У меня ведь сына нет, наследника, всё дочки. Им только дай-подай. А зятья… руки у них растут из… — махнул рукой, удержавшись от грубого слова, — не оттуда растут… Им дела своего не оставлю. Нет. Не дождутся!.. — кулаком погрозил и чуть не завалился на спину, но устоял. — А ты, брат Игнаша, что? Так всё и вдовствуешь? Никого себе не присмотрел? Жизнь-то идёт, годы бегут, того и гляди… — утёр слезу, скользнувшую по щеке. — А хозяйка в дому — это святое. Придёшь, бывало… а она тебе и то… и это… Душой отдыхаешь, Игнаша… Ты сам-то подумай. Не старый ещё. А? Тебе ведь ещё пятидесяти нет. Нет ведь? Подумаешь?       — Подумаю, Савва Михалыч, подумаю, — Игнатию наконец удалось отцепить руки Крымова от своего рукава. Тот качнулся, но снова устоял.       — Думай быстрее, а то Великий Пост скоро…       Кулешов не стал дослушивать, пошёл к реке… Прав Крымов: одному жить — Бога гневить. Татьяны нет, и такой уже не будет, да он и сам не хочет. Ему бы такую… спокойную, серьёзную, домоседку… Чтоб пришёл, а она тебе — борщ любимый, наливочку в графинчике. Чтоб посидеть в тишине и покое, вдвоём… Чтобы пасьянс или вышивание — и неспешная беседа о погоде, о здоровье… о детях. Танечка детей не хотела, и он не настаивал… Может, зря?       Он представил себе, как сидит за столом с женой, они пьют чай с вареньем и советуются, какого учителя нанять для ребёнка… Игнатий просит: «Подай мне пироги, дорогая». Жена протягивает ему блюдо, он выбирает пирожок и с благодарностью смотрит на… Надежду Епифанову, в чепце, в домашнем халате, с румянцем на щеках…       Кулешов остановился в изумлении. Почему она? Он её сегодня даже не видел, не думал о ней, не вспоминал! В чём же дело?       Игнатий покрутил головой и продолжил свой путь, к Затони. Подойдя к купальне, он остановился и огляделся. Сейчас везде лежал снег, Затонь была во льду, а тогда… на мостках лежало тело, которое никак не могло быть Танечкой, но было…       Он закрыл глаза, вспомнил, как стоял на коленях, как думал: «Этого не могло быть! Она же так молода! Кто? Зачем? Как мне теперь жить без неё?! Ты понимаешь, что я чувствовал тогда? — обратился он вдруг к несуществующей собеседнице: — Как мне было больно! Понимаешь?..» — «Понимаю, дорогой, как я тебя понимаю! — услышал он её негромкий ласковый голос, и тёплые руки обняли его за шею, и горячие губы поцеловали его в висок, и жаркое дыхание овеяло его щёку: — Поплачь, тебе легче станет…»       — Спасибо тебе, дорогая… Наденька…       Кулешов распахнул глаза. Кажется, но произнёс эти слова вслух? Он стоял перед заснеженной купальней, один, никого рядом не было… Откуда же этот голос? Это ощущение, что его обнимают и целуют? И кто? «Наденька»?! Опять?!       Игнатий оглянулся, не видит ли кто, но народ, гулявший вдоль реки, наблюдавший за тем, как строят снежную крепость, не обращал на него внимания… С ума уже схожу, не иначе!..