Чем небо темнее, тем ярче луна

Попрактиковаться на Верочке ему удалось только спустя несколько дней. Она зашла в кабинет, как обычно, заранее смущённая. Единственная из многочисленных пациенток Зуева, которая не пыталась обратить на себя внимание и почти с ними не разговаривала. Владик невольно уставился на неё, потому что девушка была на диво высокой и почти плоской, как шпала. Под мешковатой одеждой скрывалось тело, особенностей которого, помимо одной части, Владик себе не мог представить. Но лицо было симпатичное. И очень трогательная недлинная коса, перетянутая разноцветной резинкой, лежала на плече и дополняла портрет. — Здравствуйте, Верочка. Прошу, смелее. Укладывайтесь на кушетку, как обычно. Оголяйте поясницу до копчика, — Зуев как обычно давал указания, не называя задницу задницей. Словно копчик — это совсем другое место, отдельное и не связанное. Они устроились, каждый на своём месте. Верочка на кушетке, по обычаю лицом к стене, напряжённая и натянутая, как струна, со свисающими с кушетки ступнями в носках с цветным рисунком. Зуев — над ней, растирая свои широкие ладони друг о дружку, чтобы чуть согреть и разогнать кровь. Он сейчас выглядел, как коршун над добычей. Хоть Верочку, несмотря на её смущение, добычей было сложно назвать. Высокая и сильная, жилистая, Верочка играла в волейбольной сборной города. Пару недель назад на тренировке она отбегала назад спиной, пытаясь принять улетающий к задней границе площадки мяч. И то ли поскользнулась, то ли запнулась о собственную ногу — но неудачно упала назад, на спину, жёстко приземлившись на лакированные доски пола пятой точкой. Сначала подумала, что обошлось, но вскоре болевой синдром не дал ей продолжить тренировку, а ещё через час она уже не могла сидеть. В анамнезе — перелом копчика. Хотя, конечно, никакой это был не перелом, так, трещина. Но проблема была в месте её нахождения. В предпоследнем позвонке, почти на самом кончике «хвоста». Тяжелее места для доступа мануала сложно придумать. — Ну что же вы, Верочка, — притворно посетовал Зуев, наклоняясь ниже и, оставляя руки по бокам, подцепляя резинку симпатичных трусиков и опуская её ниже, под ягодицы, потому что Верочка сама едва-едва оголяла свой зад. Жест показался Владику слишком интимным; бельё скользнуло вниз, открывая им вид на упругую аппетитную задницу. И если у Владика, будь оно неладно, чуть привстал член, то Зуев явно предвкушал часть, где он добирается до её копчика и перетряхивает его в своих пальцах, заставляя Верочку поскуливать от боли. Зуев всегда снимал с пациентов бельё одинаково трепетно: и кружевные стринги, и старушечьи панталоны, и цветастые семейники. Словно открывал окно в новый мир. — Мы с вами почти семья уже. Ещё три сеанса — и вы свободны. Будете отдыхать дома и восстанавливаться. Как вы, болит меньше? Верочка чуть кивнула и невнятно угумкнула. — Да, пока об этом говорить рано, — он скользнул рукой между ягодиц, пальцами придавливая на едва заметные навершия маленьких позвонков, ощупывая их пока навскидку, прицеливаясь, а свободную руку положил на поясницу, прижимая Верочку к кушетке. Владик встал рядом слева, готовый удерживать волейболистку, если та от боли начнёт сильно брыкаться. И такое случалось. Мануальная терапия это не шутки. И почти всегда больно. Зато эффективно. — Расслабьте ягодицы, Верочка, я должен добраться до вашего… о, вот так. Замечательно. Верочка глухо вскрикнула. Владику было даже немного жаль её. Такое неудобное место, такая уязвимая поза и довольно стыдная процедура. Зато у Зуева всё было отлично. Он добрался до копчика и теперь, зафиксировав его между пальцами, осторожно ощупывал, чуть поворачивая кисть. Владик снова заметил, как глаза его подёрнулись той самой дымкой, которую он называл про себя «одухотворение». Сейчас Зуев был не тут. Он весь был — собственные пальцы. Всё его тело словно прислушивалось к тому, что сейчас он держал и мял в своей руке. — Владислав, проассистируйте, пожалуйста, — Зуев чуть посторонился и кивнул на голую задницу, между половинок которой сейчас он сосредоточенно держал в пальцах копчик. — Смелее. От накатившей мгновенно злости Владик сжал зубы и тоже опустил руку в район крестца. Верочка ойкнула и съёжилась. — Ну что же вы, коллега, — Зуев театрально покачал головой и изобразил улыбку. — У вас же руки холодные. А вы девушку трогаете. Это прозвучало так двусмысленно, что Владик, отвернувшись, в два шага допрыгнул до раковины и ошпарил себе руки горячей водой. Так же быстро вернулся к кушетке и, игнорируя приподнятую бровь Зуева, начал спускаться пальцами от копчика ниже. Верочки тут больше не осталось. Как и девушки со спущенным бельём. Был только он, его пальцы и твёрдые бугорки под мягкой тёплой кожей. Владик даже прикрыл глаза, надеясь на своё чутьё. Он продвигался медленно, уповая на собственные чувства, но… Он так напрягался каждый раз, так боялся, что не поймёт, не нащупает, что и правда чаще всего не мог найти нужное место. И оттого, что Зуев справлялся с любой задачей играючи, злился только сильнее. По виску к скуле поползла щекотная капля пота. — Чувствуете, Владислав? — с вдохновением вопрошал стоящий рядом Зуев. Они даже плечами соприкасались. — Подвижность замечательная. Мы неплохо поработали. Вы нашли это место? Владик только нахмурился, изо всех сил стараясь найти. Стараясь — и ничего не ощущая. — Ну как же вы не… — рука Зуева мгновенно и совершенно неожиданно оказалась поверх. Тяжёлая, горячая и властная. — Лежите смирно, Верочка. Сейчас мы вас отпустим. Совершенно непонятным образом у Зуева вышло направить его. Рука сверху руководила, но впервые Владик не почувствовал ярости на Зуева. Он вдруг поддался накатившему чувству единения, как если бы прибор, наконец-то, соединили частями правильно, и он начал работать, и приносить всем пользу. Копчик Верочки, на самом деле очень подвижный и без признаков пост-переломного окостенения, весь лежал в его пальцах. И в том месте, где его большой палец прижимался сквозь кожу к позвонку, ощущалась какая-то явная неправильность, дисгармония. Владик нахмурился, закрывая глаза. Он чувствовал, что Зуев сейчас весь внимание. Чувствовал, как перебирает чужой копчик собственными пальцами. Чувствовал, в конце концов, себя словно внутри. Но совсем не так, как каждый мужчина мечтает оказаться внутри женщины. Словно внутри — и в этот же момент над всем. Царем мира. — Я нашёл, — тихо прошептал Владик, боясь спугнуть наваждение. — Ну, вот видите, — Зуев вдруг улыбнулся. На самом деле улыбнулся, а не обозначил. — Вы не совсем потеряны для мануальной терапии. Ещё всё может получиться. И этими словами он похерил всё то чудо, которое вдруг выстроилось внутри Владика в правильном порядке. Он резко выпустил копчик, высвобождаясь из-под чужой ладони. И быстро, чтобы это не походило на бегство совсем уж откровенно, вышел из кабинета. Вышел, хватая на ходу с вешалки свою весеннюю куртку. — Ненавижу козла, — бубнил он, пока поджигал и раскуривал сигарету. Он курил самые простые «Бонд», и по сравнению с тем, что курил Зуев, это было всё равно, что поднять с земли веточку и дымить её. — Ненавижу. Пафосная сука. Вокруг было сыро и грязно. Уже которую неделю зима боролась с весной за первенство. И хотя воздух заметно потеплел, город заваливали снегопады, как бесконечные тела крошечных погибших в неравной войне снежинок. Владик терпеть не мог это слякотное, скользкое межсезонье, воняющее оттаявшим собачьим дерьмом. Ко всему, вечером становилось не по-весеннему холодно и ветрено. Он успел докурить почти до конца, когда в заднем кармане джинсов завибрировал сообщением телефон. Лена писала: «Приедешь сегодня? Родителей до воскресенья не будет». Владик задумался. И думал до тех пор, пока сигарета не обожгла ему пальцы. Он уже давно ни с кем не был. А с Леной было хорошо. Они были такие разные, но именно секс сближал их, если не души, то как минимум тела. Лена училась на ортодонта на пару курсов младше и была дочкой состоятельных родителей, а значит, девочкой при полном фарше. Такой парень, как Владик, ей нахрен не сдался. Но их свела однажды чужая вписка. Там они неожиданно друг для друга горячо совокупились в чьей-то чужой спальне. И после этого редко, но довольно приятно для обоих встречались. А главное, Лена никогда и ни о чём его не спрашивала. Владик искренне считал это качество в ней золотым. Даже круче, чем вся её обалденная фигура и гладко эпилированная, как он любил, кожа на лобке и вокруг половых губ. Подумав совсем недолго, он решил ехать. Добираться от неё потом, правда, придётся только на такси — больше ничего в его края после полуночи не ходило. Но, Владик надеялся, оно того будет стоить. Перед глазами почему-то стояла задница Верочки и две руки, его и Зуева, заплутавшие между её ягодиц. Лена встретила его в одном халате, накинутом на голое тело. Сквозь тёмный шёлк отчётливо проступали напряжённые соски. — Есть хочешь? — спросила она, скользнув по нему ровным взглядом, и развернулась, было, чтобы пойти в сторону кухни. Однако Владик схватил её за руку, возвращая обратно, прижал к стене и, торопливо расстегнув ширинку, взял прямо там, в коридоре у стены. Это было только начало вечера и первый раз после долгого перерыва. Для затравки. Он не пытался растягивать, просто вытрахал себя и кончил, прижимаясь пуговицами на рубашке к обнажённой груди в разлезшихся полах халата. Когда он вытащил, Лена так же молча поправилась и пошла в кухню. — Раздевайся, Серый. Сейчас суп тебе погрею. Владик, из-за фамилии получивший такую затасканную кличку, прислонился лбом к стене и тихо, неслышно побился об неё головой. Что, блядь, с ним происходит? Когда это началось и, что важнее, когда закончится? Уже намного позже, после третьего раза, когда он поставил Лену на колени и взял сзади, то ускоряясь, то замедляясь, засаживая до самого основания и её глухих всхлипов, Владик подумал вдруг, что больше сюда не придёт. Чувство, что он где-то заблудился, только усилилось, когда он так и не смог заставить её кончить. Не мудрено — в коленно-локтевой напрочь отсутствовало трение его лобка о Ленин клитор. И если раньше он бы перевернул её и всё же позаботился, то сегодня странное отупение и апатия сковали мозг. Он не хотел видеть её красивого, хорошо накрашенного лица. Не хотел видеть полную грудь с крупными сосками. Владика вполне устраивала спина и мягкая задница, на которой уже краснели пятна от его пальцев. Его вполне устраивало, что он сейчас… вот-вот… вот уже кончит. И маячившее на краю сознания понимание, как же это всё паршиво, не давало ему насладиться моментом. Спустив внутри, он вытащил и лёг на кровати рядом с осевшей на простынь Леной. Она тяжело дышала, волосы разметались и кое-где прилипли к лицу. Сегодня он трахнул её четыре раза. На два больше, чем обычно им хватало. И не почувствовал никакого облегчения, кроме гадкого физического опустошения. Лена убрала волосы с лица и вдруг, посмотрев в глаза, тихо спросила: — Серый, у тебя всё в порядке? Ещё какое-то время Владик смотрел на неё, затем встал с кровати, собрал свои вещи и пошёл в коридор. Пошли они все нахуй. Нахуй. Все. Уже спустя десять минут он трясся в такси по колдобистой дороге к дому. Внутри словно тянуло. Какой-то нарыв, которому не было ни объяснения, ни названия. Владик смотрел сквозь затонированное дешёвой плёнкой окно на пробегающие мимо огни, на мокрые лужи и растёкшуюся повсюду снежную грязь. Смотрел и думал, что же ему с собой делать. Что делать, если никак не можешь найти и проработать трещину даже в себе? Ни до чего путного не додумался, конечно. Дома все давно спали, поэтому Владик, напившись чая и проверив будильник, тоже завалился спать. Спустя неделю звонок телефона застал его прямо посреди сеанса мануальной терапии. Он бы не стал даже смотреть и сбросил, но это был особый рингтон. Звонила мама. — Глеб Юрьевич, разрешите? — Владик повернулся и встретился с изучающим взглядом. Впрочем, спустя мгновение Зуев кивнул и тут же подхватил своими пальцами позвоночник Михеева Льва Абрамовича, который надеялся избавиться от своих болей в спине. Владик выскочил за дверь кабинета, кивнул сидящим на ближайших диванчиках пациентам и, уже отвечая на звонок, пошёл в конец коридора, в сторону окна. — Мама? — Владик, как хорошо, что ты ответил, — мама звонила нечасто, особенно в рабочее время. Да и зачем? Они виделись ещё утром. Вот только голос у неё был странный. — Что случилось? Говори, я ещё на смене. Она выдохнула в трубку, а потом вдруг разрыдалась, и у Владика защемило сердце. — Нам сегодня свет отключили, Влад. Я сначала думала, профилактические работы, но когда его не дали после обеда, — мама всхлипнула, и Владик прикрыл глаза, слушая родной голос. — Лида не может ничего приготовить, дети сидят голодные. Оказывается, отец перестал платить за квартиру. У нас долг уже за три месяца, — мама снова всхлипнула. Так начиналась истерика. — Мама, дыши, пожалуйста. И выпей воды. — Они выключили свет из-за долга. Это ужасно, у нас ведь даже плита электрическая… Я не знаю, что делать. Владик стоял и слушал, как мама плачет в трубку. Деньги в их семью приносил в основном он и немного мама. Отец ушёл давно, но поклялся платить за квартиру. Сестра одна воспитывала двойняшек. Достать с бухты-барахты круглую сумму в их положении почти нереально: отрежут кусок сейчас — недополучат необходимое после. — Сколько там… долга? — задал Владик самый волнующий вопрос. — Почти тридцать тысяч, — всхлипнула мама и снова завыла на одной ноте. Нехило. Очень нехило. Вся его месячная зарплата… Владик лихорадочно стоял и думал, где можно занять такую сумму. Лена отпадала, если только Ван. Они до сих пор неплохо общались, только вот… Владик вспомнил, это не вариант: у Вана совсем недавно нагрянуло пополнение, родилась дочка. Деньги нужны были ему и его семье не меньше, чем сейчас Владику. Он просто не посмеет просить. — Я понял, разберусь, — и, услышав, как мама снова всхлипнула на том конце, отключился. Голова не соображала. И очень сильно хотелось курить. Очень. Владик спустился вниз и вышел на улицу в место для курения. Воткнул между губ «Бонд» и долго стоял, пялясь перед собой, пока кто-то не прикурил ему сигарету. Владик затянулся и повернул голову. Рядом стоял и курил Зуев. — Что случилось, Слава? — спросил он, и Владик вздрогнул от обращения. Так его только бабушка называла. Он никак не мог сосредоточиться, ещё и запах непроизносимых сигарет Зуева сбивал с мысли. — Эй, на тебе лица нет, — Зуев вдруг чуть наклонился и заглянул ему в глаза снизу. И от этого жеста неравнодушия, или от тлеющей в губах сигареты, или из-за моросящего мерзкого снегодождя Владика прорвало. Он вдруг задышал часто и потёк, принимаясь размазывать сопли по лицу. Мужик. Защитник, бля, сирых и убогих. Потёк и выложил ненавистному, пафосному Зуеву и про мать-медсестричку, и про загулявшего отца, и про сестру-дуру, которая всё никак не могла оформить пособия для детей. И как его всё, блядь, заебало. Про «скорую» свою рассказал, что с бригадой повезло, а вот машину дали старую, ломалась раз через раз. Всё выложил, только затем, чтобы Зуев уже докурил и отъебался от него. Дал постоять одному, обтечь от свалившегося на него дерьма. И про долг батин, конечно, тоже выложил. Не удержался. — Я могу дать тебе деньги, — спокойно и тихо сказал ему Зуев, выкидывая первый бычок и доставая вторую сигарету. — Вернёшь, когда сможешь. Мне не к спеху. Будешь? Угощайся. — И он протянул ему свою полупустую пафосную пачку с сигаретами, на запах которых у Владика привставал член.