Чем небо темнее, тем ярче луна

В этот вечер Владик делал много того, чего никогда прежде не делал. Для начала он узнал у матери телефон ТСЖ, позвонил туда и долго выяснял что, как и почему. Узнал реквизиты для платежа, лицевой счёт их квартиры и предупредил, что сейчас переведёт большую часть долга. И попросил очень строгим голосом, чтобы свет вернули как можно скорее — по адресу проживают два малолетних ребёнка. «Так не задерживали бы оплату», — буркнула тётка на той стороне телефона. И это чуть не сорвало у Владика последний предохранитель. — А мы не задер-рживали, — прорычал он в трубку, виском чувствуя взгляд Зуева, так непривычно отдававший любопытством. — Это недоразумение. — Заявку на включение оставила, сейчас включат. Ждём перевода средств. И больше не задерживайте. Проверки и отключения планируются каждые две неде… Владик не выдержал слушать этот бубнёж до конца и отключился. Потом, под плавное и неторопливое курение Зуева рядом сделал оплату на присланные ему в сообщении реквизиты. Удобно, конечно, стало сейчас. Всё было в телефоне, и, хоть был умеренно продвинутым пользователем, Владик прекрасно справлялся со своим мобильным банком. Он перевёл чёртовому Товариществу почти всё, что было у него на карте, оставив себе косарь на всякий случай. Этого впритык хватило, чтобы покрыть названную мамой сумму. Нищебродство не просто бесило. Оно давило его сверху многотонным прессом, сплющивало, как букашку, гудело в ушах подавляющим низкочастотным гулом. Затем Владик чуть выдохнул, стряхивая с плеч нависший пудовый груз, и с чувством ненормально поглощающей его эйфории выкурил стащенную из предложенной Зуевым пачки сигарету. Эффект от аромата и крепости табака потряс его. Если свой «Бонд» он курил по привычке и из соображения хоть немного сэкономить, но как-то усмирить свой никотиновый голод и возросшую раздражительность последних месяцев, не чувствуя особо ничего, кроме вяло притупившегося желания курить, то тут… У него, как у мальчишки, только пробующего курить, снова волшебно закружилась голова и приливом желания потяжелело в паху. От этого чувства мгновенно стало неловко, во рту всё пересохло от ароматного дыма. — Что это за сигареты у вас такие? — Блэк энд голд, — чуть повернув голову, ответил Зуев. Он уже не курил, а просто стоял рядом, и Владик не мог понять, почему он никак не уходит обратно, в больницу. — Если деньги нужны сегодня, то тебе лучше поехать со мной. У меня дома есть наличка. Они на какое-то очень долгое мгновение неразрывно встретились взглядами. За корочку холодных серо-голубых глаз Зуева было не пробиться. Владик зябко передёрнул плечами. — Если это не будет, — он подобрал слово, — неловко. Вы бы очень меня выручили. Спасибо, — последнее слово он выдавил из себя еле слышно, больше для проформы. Потому что даже сейчас Зуев вызывал в нём бурю смешанных чувств. И бесил всё так же. Особенно, когда едва заметно ухмыльнулся и, на ходу снимая халат, побрёл к машине. — Тогда идём, Слава. Сегодня пациентов уже не будет, я проверил по журналу. И Владик побрёл, как телок, потянутый за верёвочку. И ничего с этим отупением и желанием идти за Зуевым поделать в этот момент не мог. Он просто переставлял ноги одну за одной, не сводя взгляда с маячившей впереди светлой шевелюры. И очнулся достаточно, чтобы оробеть и офигеть намного позже, когда они, по ощущению Владика порой сильно нарушая скоростной режим, двигались по вечернему проспекту в сторону центра города. В салоне стойко пахло всё теми же сигаретами, Владик невольно поёрзал на скрипучем кожаном сидении, призывая к порядку непослушную плоть. Внутри машины Зуева не было ничего лишнего. Никаких висючек-липучек-ароматизаторов, ни пылинки на панели, даже музыка была выключена. Только над местом водителя в углу противосолнечного козырька была приклеена какая-то маленькая иконка, в полумраке салона Владик не мог разглядеть, с кем. Почему-то иконка эта так сильно контрастировала с самоуверенным резковатым профилем Зуева за рулём, что Владик смутился и отвёл глаза, снова бессознательно начиная считать проносящиеся за окном рекламные щиты. — Вы в центре живёте? — спросил он, утомившись тишиной. Они как раз пересекали Литейный мост, Владик привычно залюбовался на подсвеченный шпиль Петропавловки вдалеке. Зуев чуть скосил на него глаза и снова стал смотреть на дорогу. — На Литейном. Он вёл почти всегда одной рукой, вторую расслабленно опуская или себе на бедро, или придерживаясь на поворотах за собственное кресло. Изредка, на долгих светофорах, переключал «автомат» своей «БМВ» в нейтраль и обратно в драйв. Иногда он случайно задевал Владькино колено краешком мизинца, и было очень тяжело не вскинуться от этого, нога непроизвольно дёргалась, но свести колени Владик не смог бы при всём желании. В этом купе было на диво мало места для такого крепыша, как он. При этом Зуев, едва ли ниже самого Владьки, имел фигуру более сухую, изящную какую-то, и в свою машину вписывался идеально. Очень скоро Зуев начал притормаживать и свернул в арку парадного, выходящего на проспект дома. Внутри колодец щеголял блеклыми жёлто-персиковыми стенами, но двор был очень ухожен, и путь им преграждали тяжёлые кованые ворота, открывшиеся по пиликанью брелока в руке Зуева. Въехав в арку, Зуев без промедления припарковался на единственном свободном месте во дворике. Выключил зажигание и, даже не взглянув на Владика, вышел. Владик, кутаясь в куртку, тоже выбрался из машины. — Клёвая у вас тачка, Глеб Юрьич, — сказал он в спину, пока они поднимались по широкой лестнице старинного дома. Здесь всё было, как на фотографиях, которые он недавно, испытывая чувство гордости за собственный город, репостнул в соцсети. Просторная, чистая парадная безо всяких художеств на стенах. Высоченные потолки и живые, ухоженные цветы на широких, незагаженных подоконниках. Витые кованые перила и широкие ступени. Одна лестница была как произведение искусства, что уж говорить о старинном лифте, который Зуев почему-то проигнорировал. — В лотерею выиграл, — ответил вдруг Зуев серьёзно, чуть обернувшись. Владик фыркнул, ожидая дополнения в виде слова: «Шутка». Но его не последовало, Зуев просто продолжал подниматься дальше. Наконец, они остановились перед красивой деревянной дверью. Всего на этаже таких было две: квартира Зуева и дверь напротив. Однако, у Владика всё внутри замерло, когда он предположил объёмы квартир. Зуев открыл замок блестящим ключом и вошёл, придерживая дверь и для Владика. У которого, едва перешагнул порог, всё внутри замерло, словно он покусился на святая святых — на частную жизнь человека, с которым ему судьбой было написано не пересекаться нигде и никогда. Одно дело — работать. Сидеть, тихо смердя ненавистью, и бурчать неразборчиво под нос. И совсем другое — вот так вот вламываться с бухты-барахты в чужую квартиру, чужую жизнь. Соглашаться на помощь, соглашаться, по сути, быть обязанным. Это осознание особенно ярко и больно резануло по Владькиному самолюбию. Он мигом вспотел и со страшной силой захотел выбежать вон из квартиры: захлопнуть за собой дверь, кубарем скатиться вниз по лестнице и больше никогда сюда не приходить. И пускай на следующей их смене Зуев думает про него, что хочет. Плевать. — Слава, закрой дверь, пожалуйста. Сквозняк. Владик очухался. По голеням и правда ощутимо тянуло. Он сглотнул и захлопнул дверь за своей спиной. Которую Зуев, уже скинувший ботинки, закрыл, беспардонно протиснувшись рукой между Владькой и косяком двери. В этот момент откуда-то из огромного, очень длинного коридора появилась миловидная женщина. Она улыбнулась Зуеву приятной, доброй улыбкой и непреклонно отняла скомканный халат, который тот держал где-то под мышкой. Владик впервые за очень долгое время в своей жизни буквально врос ногами в пол. У него даже самой захудалой мыслишки, что у Зуева есть жена, а возможно, даже дети, не появилось. Сердце почему-то колотилось под ключицами, лишая дара речи, а в голове было мутно. Ситуация непонятным образом ощущалась, как полное и невосполнимое фиаско. — Глеб, вы рано сегодня. — Да, как-то так, — он бросил быстрый взгляд на Владика, — получилось. Как у вас дела, Светочка? — Алла Марковна недавно поужинали, сейчас смотрят любимый сериал, — на этих словах Зуев поморщился, а женщина, названная Светочкой, улыбнулась с хитрецой. — Будьте снисходительны к причудам пожилого человека, Глеб. У неё не так много радостей. На это Зуев ничего не ответил. Зато выразительно посмотрел на Владика. — Слава, ты раздеваться будешь? Может, чаю попьём? Или тебе только, — он замялся на миг, — дать, зачем ты приехал? Почему-то это прозвучало жутко унизительно. И, пересиливая себя и окостеневшие конечности, Владик принялся стряхивать куртку с плеч. Язык до сих пор не собирался двигаться, как и мысли в голове. — Глеб, я вам ещё нужна сегодня? Или могу идти? Ужин и завтрак я приготовила. — Нет, Светочка, спасибо вам огромное. Я вас отпускаю. Владик не успел отставить свои кроссовки сорок пятого размера в сторонку, как Светлана бойко завернулась в кашемировое пальто и шарф и, обаятельно улыбнувшись на прощание, исчезла за дверью. Владик только моргнул, переведя взгляд с двери на прихорашивающегося возле старинного зеркала в потемневшей раме Зуева. Он зачем-то пригладил свои волосы руками и вдруг прихватил их сзади чёрной резинкой, снова заставляя Владика удивиться. Ещё долгое время он не мог отвести глаз от этого растрёпанного недохвостика, появившегося у Зуева на затылке. — Идём за мной, помоем руки. Ванная там, — и Зуев пошёл направо по длинному, строго и стильно обставленному коридору. Владику раньше не доводилось бывать в старых домах с потолками метра в четыре. Дух захватывало, и чувство было схожее с тем, когда он впервые попал в Эрмитаж. Благоговение. Он даже не смог никак пошутить над ситуацией. В голову лезли одни романтические сопли. Даже зависть куда-то пропала. Единственное, что его заботило, кроме зудящего любопытства, не воняют ли у него ноги после смены в больнице. Это было бы очень стрёмно. Особенно в этом антураже. Сам он вроде ничего не чувствовал, кроме интересного, обволакивающего запаха квартиры, где смешалось очень много всего: и пресловутый запах сигарет Зуева, и его парфюм, и почему-то запах лекарств, и ароматы какой-то свежеприготовленной еды, усиливающиеся, чем дальше они шли по коридору. Видимо, где-то в той стороне спрятанная в темноте находилась кухня. Ванная поражала своими потолками и простором. Размером, наверное, с его комнату в их трёхкомнатной квартире на Мужества. И она была совмещённая, сразу с унитазом и огромной треугольной джакузи в углу, прямо под узким длинным окном, не закрытым никакими занавесками. Зуев пропустил его к раковине вперёд, и всё то время, пока Владик обстоятельно, по-докторски намывал руки в течение двадцати секунд, стоял рядом, украдкой, через отражение в зеркале поглядывая на него. А когда Владик закончил, сказал только: — Подожди меня снаружи, ладно? И, к своему стыду, Влад, прислонившись в коридоре к стене и рассматривая на потолке кованую люстру на три рожка, отчётливо слышал из-за двери, как Зуев моет руки, потом отливает, и моет руки снова. — Идём, я должен познакомить тебя с мамой, — обронил Зуев, проходя мимо в другую сторону по коридору. Владик застопорился. — Подождите, Глеб Юрьич, — зашептал он, почему-то, пытаясь ухватить Зуева за рукав, но тот остановился и обернулся сам. — Может, не надо? Неловко как-то… Зуев стоял и смотрел на него, и его бровь, правая, была чуть приподнята и изогнута. — Глупости. Иначе нам не дадут попить чаю. Идём. — И он снова стремительно зашагал к комнате, закрытой на двойную дверь со стеклянными вставками. Вставки были сделаны под мозаику, внутри негромко бубнил телевизор. Зуев замер перед дверью и, зачем-то выждав несколько секунд, галантно постучал по косяку. — Мама? Это я. У меня гость. Разрешишь нам войти? Какое-то время за дверью молчали, хотя из-за створок доносился приглушённый шорох. Владик от неловкости и отчего-то неунимающегося стыда мечтал провалиться сквозь землю — в данном случае, сразу сквозь несколько этажей, чтобы очутиться на улице и сбежать отсюда, наконец. — Входите, — донеслось из-за двери чистым властным голосом, и Зуев, зачем-то кивнув ему, открыл створки, проводя внутрь Владика. — Добрый вечер, мама, — Зуев подошёл к широкой старинной кровати и присел на её край. Женщина на ней полусидела, прикрытая тёплым пледом. И хотя она оказалась пожилой, у Владика язык не поворачивался назвать её старухой. Она выглядела так, будто была ребёнком ещё в блокаду, перенесла её с гордостью и до сих пор эту гордость, как и упрямство, и собственное достоинство, несла внутри себя неугасимым огнём и неснимаемым корсетом. Ясный взгляд, ухоженное лицо и безупречно зачёсанные и уложенные в ракушку волосы, в руках, очень сухих, с пергаментно обтягивающей выступающие вены кожей, покоилось вязание. — Это Владислав Сергеевич, мой ассистент во Второй городской. Владислав Сергеевич, это Алла Марковна, — и он улыбнулся как-то виновато, когда Алла Марковна совершенно естественным жестом протянула руку, а Владик, не в силах удержаться, подошёл и эту тёплую, сухую птичью лапку пожал. Кое-как сдержав себя, чтобы не облобызать — ну, просто сама обстановка вдохновляла на подвиги. Комната была обставлена очень просто, при этом оформлением походила на комнату какой-нибудь гимназистки при Институте благородных девиц. Ничего лишнего, всё строго и чисто, и везде вязаные кружевные салфеточки, вкупе с характерным запахом старых книг и лекарств, выдающие комнату человека прошлого столетия. — Мне очень приятно, Алла Марковна, — тихо проговорил Владик. — Очень молодой у тебя ассистент, — сказала на это Алла Марковна, едва обозначая улыбку краешками губ. Глаза при этом оставались холодными, выцветшими, — и Владика как молнией долбануло. Вот, вот откуда у Зуева эта его дурацкая, выбешивающая манера. Которая сразу отчего-то перестала казаться такой уж бесящей. Владик считал это придуманной имиджевой фишкой, подчёркивающей статус и обособленность Зуева. Но разве человек может противостоять таким вот вещам, которые впитывает от родных с самых ранних лет? Неужели Зуев всегда был… таким невозможным? — Ну же, мама, — Зуев вполне натурально улыбнулся, поднимаясь с кровати. — Давно ли я сам был таким? — Насколько я могу судить, около семнадцати лет назад, — ответила ему женщина, едва ли замечая Владика. А потом вдруг пригвоздила его взглядом, ни агрессивным, ни злым, просто никаким. Но шевелиться под ним не хотелось. — Вам есть хотя бы двадцать, Владислав? — Мне двадцать один, — выдавил из себя Владик, — я учусь на последнем курсе Военной медакадемии. — Вот оно что, — протянула Алла Марковна и подняла своё вязание повыше, словно говоря этим жестом, что аудиенция окончена. — Тогда я желаю вам успехов, Владислав, в учёбе и в работе. И надеюсь, что вы станете первоклассным специалистом. Доброй ночи. — Доброй ночи, мама, — сказал Зуев от двери, — если что-то понадобится… — Если мне что-то понадобится, Глебушка, я позову. В конце концов, у меня парализованы ноги, а не язык, — заявила Алла Марковна, на что Зуев только устало улыбнулся и тихо прикрыл за собой дверь. Владик только сейчас, в уютной безопасности коридора, понял, что у него до сих пор как бешеное колотится сердце и чувствуется слабость в коленках. Проходивший мимо Зуев вдруг хлопнул его по плечу, увлекая за собой. Как оказалось, в сторону кухни. — Ты ей понравился, Слава. Весьма неожиданно. Ах, вот что это было. Он, оказывается, понравился. Владик только диву дался. Но ничего не сказал. Вообще, эти высокие потолки подавляли. Он всё никак не мог расслабиться и не чувствовать себя, как в музее. Как Зуев мог жить в подобных апартаментах и чувствовать себя уютно, Владик не мог понять. Деревянный, явно из массива, большой кухонный стол у окна, тут же рядом софа, обтянутая какой-то гобеленовой тканью, и ни одного нормального стула — все стулья в кухне Зуева походили на мягкие мини-кресла на витых ножках. Из общей «старинности» выбивалась только новомодная техника. Но и она была вся хромированная, подобранная в чётком соответствии с общей цветовой гаммой кухни. Высокое окно было прикрыто кремовой, расписанной пионами, римской шторой, и что там, за ней, Владик не пытался предположить. — Присаживайся. Голодный, наверное? — Зуев принялся очень естественно двигаться по кухне, гремя тарелками и хлопая дверцей холодильника. Он скинул свой пиджак на ближайшее кресло, расстегнул манжеты, а длинные рукава рубашки закатал до локтей, открывая жилистые предплечья. Пока наливал что-то по виду дорогое и вкусное в круглые стаканы, освободил ворот рубашки и ещё пару пуговиц. Такой вот Зуев, порхающий по своей кухне, содержащий парализованную мать, вызывал у Владика остолбенение. Негативные чувства не ушли, но они словно закуклились, оставляя место непониманию и когнитивному диссонансу. Работая вместе с Зуевым, Владик никогда не задумывался над тем, что это, вообще-то, живой человек, который имеет родных, который где-то живёт, ест и даже, прости Господи, срёт. Он никогда в жизни не представлял себе жизнь Зуева, и раздумья на его счёт обрывались где-то в районе дорогого салона красоты, куда Зуев совершенно точно заскакивал перед работой за маникюром и укладкой. Глубже его мысли даже не пытались пробиться, для неприязни хватало и подобной мелочи. И сейчас, ловко нарезающий большим ножом сырокопчёную колбасу и сыр, и ароматный лимон, Зуев своей «настоящестью» вызывал оторопь. И что-то ноющее, ворочающееся внутри. Словно новые знания наложились на старые представления и теперь никак не совпадали зубцами шестерёнок, мешая дышать и думать. — И что, даже ничего не спросишь у меня? — поинтересовался Зуев, ставя перед Владиком низкий пузатый стакан. — Попробуй. Это коньяк. Счастливые бывшие пациенты подарили. Меня учили, что такой коньяк ничем не закусывают, тем более лимоном. Но знаешь, я не особый ценитель крепких напитков. Поэтому закусываю всем, чем есть. Голова у Владьки работала пока не очень, и он не рискнул говорить. Зато принял стакан и с удовольствием к нему приложился. И, чего и стоило ожидать от Зуева и его возможностей, такого шикарного коньяка Владька прежде не пробовал. От него не жгло и не горчило. Но словно сгусток огня, отдающий тяжёлым, древесным ароматом, он прокатился по пищеводу и улёгся внизу живота, согревая и баюкая. Не выжидая долго, Владик приложился ещё пару раз. — Слава, ты бы тоже закусывал, — с едва заметным волнением попросил Зуев. На что Владик нервно усмехнулся. — Знаете, Глеб Юрьич, такое закусывать и правда грех. Нальёте ещё чуть-чуть? И он выпил ещё чуть-чуть, в то время как Зуев потихоньку цедил свой первый стакан. А потом картинка расплылась, его укутали тепло и нега, и Владик, уплывая в это тепло, благодарно улыбнулся. Сколько прошло времени, прежде чем у него появилось неоформленное желание отлить, Владик не знал. Он приоткрыл один глаз и понял, что лежит щекой на чём-то мягком. И ему тепло. А перед ним совершенно дивная картина. Зуев, почему-то в очках в проволочной, едва поблёскивающей оправе, за ноутбуком, уютно устроившийся на софе напротив. Рядом с ним стоял стакан с так и не допитым коньяком. Владик прекрасно видел сосредоточенное лицо, в очках отражались какие-то открытые то ли документы, то ли сайты с множеством текста и редкими картинками. В голове Владика приятно шумело, его всё ещё качало по этим замечательным волнам коньячного тепла. И если бы не предательский мочевой, он бы ещё немного подивился на одомашненного Зуева и снова уснул. Но он медленно распрямился, с удивлением обнаруживая прямо перед собой на столе небольшую гобеленовую подушечку, а на плечах — плюшевый плед. Зуев уже смотрел на него и выглядел самую малость смущённым. — Ты уснул прямо носом в стол, — сказал он, снимая очки. — Я уже хотел тебя будить. Сейчас половина двенадцатого. — Угу, — Владик кое-как поднялся и, пошатываясь, убрёл в сторону ванной комнаты. Там он облегчился и умылся прохладной водой. Помогло не очень, его качало. Да и совсем не хотелось сейчас трезветь. Вернувшись на кухню, он сел обратно на кресло. А потом нагло потянулся к стакану Зуева и, ухватив, допил его залпом, вызвав непередаваемое выражение на холёном лице напротив. — А ты чем занимаешься? — спросил он Зуева, укладываясь на подушечку и устраиваясь поудобнее. — Готовлюсь к утренней лекции. Я читаю курс в медицинском колледже. Владик очень удивился. Почему-то он был уверен, что Зуев работает только с ним во второй городской. Видимо, что-то на его лице Зуева рассмешило, потому что он искренне улыбнулся и откинулся на спинку софы, потягиваясь вверх и разминая явно затёкшую спину. — Ты думал, что я работаю только во Второй? — и фыркнул уже вслух, потому что Владик насупился. — Я не помню, когда работал меньше чем на трёх работах. Я очень много работаю, Слава. Иначе не было бы у меня ни машины, какую я хотел, ни всего остального. — Ты же сказал, в лотерею выиграл, — выдал Владик хмуро, не замечая никаких перемен в их общении. — Ну, я обычно всегда так говорю. Людям проще поверить, что кому-то ни с того, ни с сего привалило денег, а они просто бедняги невезучие. Обычно, услышав это, они успокаиваются и перестают спрашивать. Мне, Слава, удобнее один раз сказать, что выиграл в лотерею. Чем много раз путано объяснять, как я совмещаю консультации и практику в двух частных центрах, лекции в медицинском колледже и ведение отделения в городской больнице. Людям начинает казаться, словно я их обманываю или набиваю себе цену. А правда… она вот, на самом видном месте. Для тех, кто её хочет, конечно. Владик положил скрещенные руки на подушечку, а на руки уже — свой подбородок. Уставился на Зуева, не мигая. Голова плыла и кружилась. За все три месяца совместной работы это была самая долгая речь, что он от Зуева слышал. И сейчас Владика переклинило, потому что голос у того оказался очень приятным. Слушал бы, как музыку, на повторе. — А ты, Слава? — Зуев вдруг наклонился над столом, сдвигая ноутбук в сторону. — Тебе нужна правда? Почему ты на меня постоянно злишься? Или я чем-то тебя обидел? Вопрос застал врасплох. Почему-то стало стыдно, и, наложившись на опьянение, стыд этот ломанулся к щекам и шее. Владик моргнул и отвёл взгляд. — Я не это… не злюсь. Зуев обидно фыркнул и распрямился. Его улыбка нареза́ла Владика на ленточки. Но Владька всё равно вернулся к ней глазами. На такого живого, показывающего эмоции, домашнего Зуева невозможно было не смотреть. — Да будет так, — выдал Зуев наконец и встал, включая электрический чайник. — Тебе надо домой, Слава. — Не хочу, — пробубнил Владик. То, как по-особенному, непривычно называл его Зуев, сладко отзывалось неожиданной симпатией внутри. Своим бурчанием он развёл Зуева на ещё один искренний смешок. — Кто бы мог подумать, — сказал он невнятно из-за зажёванного по-быстрому кусочка колбасы, — что стоит извечно злого, сердитого Волкова напоить коньяком, как он превращается в доброго инфантильного щенка. Надо взять на заметку. И хотя то, что говорил Зуев, звучало обидно и отчасти унизительно, сейчас Владику было плевать. Сейчас он бы Зуеву что угодно простил. Почему-то сегодня все его прежние представления, которые он собирал по кирпичику последние несколько месяцев, рухнули. А на пустыре, как известно, можно хоть храм строить, хоть ведьмины пляски устраивать — кому что по душе. До того момента, как Владик не соберётся с духом и силами и не начнёт возводить там новое сооружение. Какое-нибудь более основательное и продуманное, чем прежний кривой-косой алтарь его злости и зависти. Потом Зуев поднёс телефон к уху и что-то кому-то говорил. Владик просто смотрел и слушал, не пытаясь понять смысл слов. И ему было хорошо. — Я вызвал тебе такси. У тебя есть что-нибудь от похмелья дома? Слава? Владик помотал головой. Зачем ему такие медикаменты? — У тебя ведь завтра смена на скорой? А вот это был удар по самым яйцам. Владик зажмурился и негромко простонал: — Вот бля-адь… точно. — Я тебе дам, что у меня есть. Растворишь утром в стакане воды и выпьешь, ладно? Заведи будильник обязательно, — его телефон завибрировал, на экране всплыло сообщение. — Пойдём, машина уже внизу. И тут началось самое интересное. Владик, совсем недавно сам ходивший в туалет, теперь едва мог стоять на ногах. Колени у него дрожали и подкашивались, а голова начала сильно кружиться. — Горе ты, горе, — вздохнул Зуев, как-то очень ловко подхватывая оседающего Владика под руку, крепко обнимая за талию и прижимая к себе. — Идём. Ноги-то хоть переставляй? Владик, у которого теперь получалось только мычать, старался изо всех сил не наваливаться и переставлять ноги. Но это было тяжело. Зуев оказался тёплым и надёжным, и опираться на него, чувствуя все его приятные запахи так близко, было как запретное, урванное ненароком удовольствие. Зуев помог одеться. Сунул во внутренний карман куртки нетолстый конверт, сказав, что там обещанные деньги. И помог спуститься по лестнице, всё так же игнорируя лифт, всё так же крепко прижимая к себе, забравшись рукой под куртку. Отчего пальцы его раскалёнными прутами чувствовались под рёбрами. Владик обалдел от безнаказанности настолько, что после второго этажа взял и устало приложился к зуевскому плечу. Там, возле шеи, сигаретами и парфюмом пахло сильнее всего. Владик даже прикрыл глаза, обнюхивая тёплую кожу. — Ты не вздумай на мне спать, — возразил Зуев, двигая плечом. Словно Владику это могло помешать. — Не буду, — только и сказал он, пьяно утыкаясь Зуеву носом в шею. Тот от прикосновения вздрогнул, но надо отдать должное его выдержке — даже не сбился с их совместного шага. В бело-зелёную машину его загрузили с помощью водителя. Владику было немного обидно оставаться сейчас одному. Он видел сквозь стекло, как Зуев даёт деньги водителю. Немаленькие такие деньги. И, пока таксист садился внутрь, услышал обрывок фразы: — Проводи его до квартиры, пожалуйста. Ну всё, удачи, — и машина тронулась, а Владик только вяло смотрел сквозь стекло на стоящего возле парадной Зуева. Его, конечно, снова потянуло в сон. Ночью они доедут быстро, Владик знал. Но всё равно не мог бороться с подступающей дремой. И, уже уплывая под мерное покачивание рессор, Владик понял, что как-то так, наверное, чувствовал себя Пётр, внезапно прорубивший на болотах окно в Европу. Первооткрывателем. Точно. Он был сейчас первооткрывателем Зуева. И искренне, по-мужски не собирался останавливаться в самом начале. Владик намеревался продолжать, углублять и дополнять полученные сведения. Теперь он хотел знать о Зуеве всё.