Мама

Спустя тринадцать лет… Тихие шаги и поскрипывание половиц вырвали Гарри из сна: вслепую он потянулся к палочке и тут же получил по руке шлепок. — Не включай свет! — сердито прозвучало в темноте, и он подавил смешок и зевоту, ероша волосы и сонно пялясь в темноту. Несмотря на значительно улучшевшееся зрение, в темноте он все так же ни черта не видел и почти ностальгически вспоминал старый чулан под лестницей — темноты он никогда не боялся. — И чего ты крадешься? — спрашивает Гарри, все-таки зевая и усаживаясь на кровати. На дворе стоял жаркий июль, и приближалось его двадцать девятое день рождения — всю неделю до него и неделю после он предпочитал проводить в родительском доме, беззастенчиво наслаждаясь вниманием родителей и младших братьев. Конечно, Гарри не мог сказать, что его не хватало: он заскакивал среди недели на обеды и ужины — как минимум несколько раз, никогда не пропускал вечер пятницы и всегда проводил с семьей целое воскресенье. Однако праздники — любые праздники — в особенности его день рождения были… другим. До своих пятнадцати лет он практически никогда не праздновал их — и лишь в шестнадцать получил самый настоящий праздник, посвященный ему одному. С тортом, подарками, объятиями с утра… Гарри смаргивает. Ночи были не такими уж темными, окна он не закрывал, а потому сейчас, проморгавшись и привыкнув к темноте, уже мог различить на лице младшенького странное выражение. Питеру исполнялось в сентябре уже одиннадцать, он с большим нетерпением ожидал письмо из Хогварства и все же… если сравнивать его с Робби — он, несомненно, являлся гораздо спокойнее. Практически невозмутимым. С самого младенчества он практически никогда не плакал, ничего не боялся и избегал излишнего внимания. И все же сейчас на его лице отражалось беспокойство и тревога, что совсем заставило Гарри проснуться. — Что случилось? — спрашивает он как можно спокойнее и мягче — иногда Питер отчаянно ему напоминал дикого зверя, которого ни в коем случае нельзя пугать резкими движениями и звуками. — Ничего! — тут же возразил ему брат и недовольно нахохлился. — Хорошо, — послушно кивнул Гарри, с трудом давя тяжелый вздох и желание заграбастать того в объятия. Минуту он сопротивляется этому желание, а после сдается и все-таки сгребает того в объятия под его возмущенные писки, пинки, удары локтями и даже попытку укусить. Зверь, думает Гарри со смехом, удерживая того так, чтобы он не мог ни лягнуться, ни ударить, ни укусить, а затем падает на кровать вместе с ним. Питер недовольно засопел, однако вырываться прекратил и расслабился, утыкаясь носом в его подушку. Все-таки он безумно любил внимание и объятия, но отчаянно отказывался это показывать и просить. К счастью, у него самого на это хватало сил — он помнил свое одинокое детство и до сих пор не стеснялся требовать объятий от мамы, беззастенчиво наслаждаясь ее легким поцелуем в щеку, ерошением его волос и короткими объятиями с отцом. Это никогда ему не надоест. — Спи, — говорит Гарри, закрывая глаза и чуть ослабляя хватку. — Завтра расскажешь о своем «ничего». Питер завозился, устраиваясь удобнее и продолжая недовольно пыхтеть. Гарри подавил улыбку, притворяясь спящим. Он никогда бы не подумал, что ему так сильно понравится быть старшим братом, но он определенно наслаждался этим. Когда родители впервые сказали ему о том, что в их семье будет прибавление, Гарри с большим трудом нашел в себе силы на улыбку и жалкие поздравления, прежде чем… сбежать. Ему было уже восемнадцать лет, и родители никогда не стремились навязать ему контроль, признавая его права на самостоятельность и личную жизнь. Он знал, что мама волнуется, однако не нашел в себе никаких сил что-то ей сказать, кроме короткого: «я у Уизли». Гарри прятался у Рона целую неделю, не признаваясь, в чем дело, пока Гермиона не выпытала у того, в чем дело, а после почти силой не аппарировала и не вынудила поговорить с родителями. Он злился, чувствовал себя преданным и… таким жалким. Он, в самом деле, думал, что его не будут любить, если у них появятся еще дети. И отчаянно боялся, что родители бросят что-то вроде: «ты уже достаточно взрослый, чтобы жить самостоятельно». Конечно, они бы этого ему никогда не сказали. По правде говоря, в тот вечер они с мамой привели отца в ужас и тихую панику, пока рыдали у друг друга в объятиях несколько часов, не в силах успокоиться. После того дня мама совсем перестала себя одергивать и постоянно его обнимала, одаривала легкими касаниями и поцелуями — кажется, Гарри теперь понимал, откуда бралось его вечное желание затискать стенающих мелких. Он определенно взял это от нее. С их появлением вопреки всем его переживаниям ничего не изменилось. Почти не изменилось, ладно. В их взаимоотношениях с родителями словно наконец выправился тот маленький надлом, что всегда между ними присутствовал — и они старались возместить все то время, что их не было. Казалось, что после появления младших детей они еще больше полюбили самого Гарри. И ему нравилось быть старшим братом — мелкие казались смешными, неповоротливыми карапузами, лопочущими глупости и расцветающими от его внимания. — Гарри? — Питер зашевелился, переворачиваясь, пытаясь заглянуть в его лицо, и Гарри ощутил его дыхание где-то на подбородке. — Ты спишь? — Да. — Не спишь, — удовлетворенно заметил он и замолчал. А затем с неуверенностью спросил: — Ты видел его, да? Волдеморта? Гарри промычал что-то невразумительное, раздумывая над тем, с чего это Питер вдруг заинтересовался его прошлым. Слава Мальчика-Который-Выжил его не оставляла, но мелкие никогда не интересовались этой его… знаменитостью. Скорее, наоборот — ему доставалось, если кто-то из их знакомых выспрашивал об их старшем брате или им попадалась та чертова картинка в шоколадных лягушках. — Ты его ненавидишь? — поинтересовался он совсем тихо. — И мама с папой тоже, да? — С чего такие вопросы? — спросил Гарри, наконец, спустя долгое молчание. — Мне снятся сны, — признался Питер срывающимся шепотом. — И там я совсем другой. Злой. Рос в приюте и потом… делал много плохого. И убил родителей. И тебя убить хотел. — О… — только и говорит Гарри, по-глупому хлопнув глазами и почти с отчаянием скосив взгляд в сторону — помощь родителей ему явно бы не помешала. Конечно, он знал, что мама согласилась на сделку со Смертью, знал, что родители любили Питера так же, как и самого Гарри, но… — Ты меня теперь ненавидишь, да? — жалобно спросил он. — Нет, конечно, нет! — торопливо выдохнул Гарри и сжал того в объятиях крепче, чувствуя, как Питер отчаянно в него вцепляется. Почти с ужасом он осознал, что мелкий плачет… — Эй-эй, ты чего? Никогда тебя не ненавидит! Я тебя обожаю, Пит! И мама в тебе души не чает, и папа любит, и Робби без ума… — Это потому что они не зна-а-аю-ют!.. — зашелся тот в рыданиях, намертво в него вцепившись. — Я злой! Я убил их! И тебя почти-и-и… — Пит… — беспомощно выдохнул он, подумал нервно, что слишком стар для этого, и успокаивающе погладил того по спине. — Ребенок, ну ты чего? Ты ведь знаешь, что я слез боюсь? Не плачь, пожалуйста, все в порядке! — Не в… поря-я-ядке… — В порядке-в порядке, — заверяет его Гарри. — Подумаешь, прошлую жизнь вспомнил. Прошлое есть прошлое, мелкий. Ну в самом то деле, кто тебя винить то будет? Я вот, знаешь ли, тебя тоже убил мелким… ты же меня не ненавидишь? — Не-е… е-ет… — Ну вот и отлично! Я убил тебя, ты почти убил меня — мы в расчете, а? Всхлипнув, Питер дернул головой и больно боднул его головой, затихнув где-то под его подбородком. — Дурак, — сказал он почти спокойно и снова шмыгнул носом. — Именно, — охотно согласился Гарри. — И ты дурак. Ты чего молчал-то, а? Родители вон переживают, дергаются, когда ты все вспоминать начнешь, а ты молчишь и молчишь… мама очень не хотела, чтобы это в Хогвартсе случилось, где ты совсем один, а ты… Воцарилось долгое молчание: всхлипы совсем затихли — и Гарри мысленно поблагодарил Мерлина за то, что Питер все-таки был очень спокойным и не склонным к сильным вспышкам эмоций. — Мама и папа все знали? — недоверчиво уточнил он спустя некоторое время. — С самого начала, — легко сдал их Гарри. — Еще за пару годиков до твоего рождения. — И они… — Тебя любят, — уверенно сказал он. — Любят, как меня и Робби. — Точно? — совсем по-детски спросил Питер, поднимая голову и выглядя таким обнадеженным и одновременно недоверчивым. — Точно. Хочешь поклянусь на мизинчиках? — Дурак, — со вздохом повторил Пит. А потом отстранился и потребовал, вытягивая руку и отставляя мизинец в сторону: — Клянись. Гарри, изо всех сил удерживая серьезную мину, поклялся ему на мизинчиках, что они все его любят. И Гарри, и мама, и папа, и Робби, и Сириус, и Снейп, и даже Малфой с Гермионой, и Рон, и все-все-все… Потому что так и было. Гарри знал это так же хорошо, как и то, что они все любят его самого.

(Попроси его сейчас заглянуть в зеркало Еиналеж: Гарри уверен, что увидел бы обычное зеркало).

Послесловие от Автора, которое оказалось слишком длинным для примечаний: Может быть, кому-то не понравится такое завершение, но... как мне сказали люди, как себя убеждала последний год я, как сказал гребанный чат gpt (да, я даже там болтала насчет того, что делать с этой работой): неидеальный конец лучше, чем вечный заморожен. И... я не перечитывала эту работу. Я пробежалась глазами по некоторым главам, застряла глазами на диалоге с Дамблдором и... я не хотела писать главу и эпилог — в таком виде, в каком они сейчас. Я хотела пошутить в примечаниях: здесь должна быть шутка про ковер и вазу Малфоя, но ее съело время; вставить диалог с Дамблдором, коротко описать, что и почему стало с героями, а потом что-то пошло не так — и я вдруг написала и главу, и эпилог. Спонтанно. Поймала волну. Вспомнила, как видела это пять лет назад и написала ровно так, как видела это пять лет назад. Я не перечитывала то, что написала. Но я знаю, что писала ровно так, как видела тогда и, возможно, даже вкуснее, чем писала тогда. И я довольна тем, что закрыла эту историю так, как видела тогда. Гештальт закрыт, да. Фух. Аж дышать стало легче. Наверное, я должна извиниться за долгое ожидание — за то, что собиралась переписать эту работу, а потом застряла на долгие пять лет, в итоге так и не переписав полностью, но... я не буду. Потому что, во-первых, начало я все-таки переписала и выправила так, что это стало выглядеть вкуснее и логичнее. Во-вторых, этот опыт помог мне и дал осознать одну вещь: я ненавижу переписывать свои готовые тексты. И вообще, ребята, никогда не попадайтесь в эту ловушку сознания: все ложь, вы никогда не будете довольны своей работой, а потому ставьте смело точку и шагайте в следующую работу — ту, что станет немного лучше этой. Я рада, что моя самая первая популярная и масштабная работа наконец-то завершена. Пусть с корявым языком, скачущим стилем, дырами размером с Римуса Люпина... да, черт возьми, я просто забыла про него и мне стыдно (я до сих помню момент своего осознания, когда какой-то человек в комментариях спрашивал: а что там с люпином, что-то его не видно и я поняла, что просто его... забыла), но, честно, я все равно никогда его не любила, чтобы писать о нем. Мне жаль не доведенную до конца линию Невилла. И еще жаль Петтигрю, чья арка затерялась в процессе. И все-таки... я счастлива, что могу выдохнуть и с полной самоотдачей уйти в другие работы, не чувствуя бесконечную вину и зуд на подкорке мозга: хэй-хэй, Нефелим, какие другие фики, у тебя там Мама пять лет уже висит. Никто не жрет человека так, как он жрет себя сам, точно вам говорю. Я бесконечно люблю эту работу — она теплая, местами наивная, без лишней грязи и сохранила канонный сказочный флер. Отчасти именно из-за этой атмосферы мне так тяжело было решиться что-либо с ней делать: и переписать с нуля не перепишешь — я сейчас пишу более жестко, сыплю кучей деталей и масштабностью, и оставить как есть совесть не позволяет, и завершить трудно... ха, в итоге мы пришли к тому, что казалось сложнее всего! И в то же время я немного ненавижу Маму — как ненавидят многие свой первый неудачный опыт. Именно с этой работой ко мне хлынули люди. Именно с ней мне пришлось учиться реагировать на критику нормально. Именно с ней я училась работать с аудиторией. Я благодарна за этот опыт — он был необходим, но эй, черт возьми, он немного сломал мне психику и вызвал триггер на фд ГП и на эту работу в частности. Честное слово, у меня тряслись сегодня руки, я решалась несколько часов, почти передумала все выкладывать и дергалась на каждый комментарий, что сегодня приходил. Поэтому, пожалуйста, будьте вежливы внизу, ладно? Мне правда тяжело сегодня пришлось, и я с большим трудом уговорила себя на ее завершение, а не удаление ко всем чертям и закапывание навечно в кровати. Итак, что я могу сказать о героях? Джеймс должен был воскреснуть, но при этом у нас была бы канонная битва в Министерстве, где он бы получил раны. И позже, в Мунго, у его кровати Сириус бы получил от друга просьбу позаботиться о Лили и Гарри. Изначально линия планировалась с ним, да. Уверена вы заметили это: и романтические ситуации, и недофлирт, и намеки от Бродяги. Но... Лили сказала нет. Гарри сказал нет. И Джеймс просто отказался умереть. Пришлось смириться, чего уж. Зато отхэппиендили по полной, а? Линии с Северусом никогда не планировалось — смиритесь. Во-первых, Лили всегда воспринимала его как старшего брата взамен Пет. Во-вторых, Северус слишком идеализирует Лили, а она далеко не святой цветочек, как он думает. У них бы ничего не вышло. А вот с Гринграсс — у Северуса спустя пяток лет после ее окончания все-таки закручивается бурный роман, который заканчивается свадьбой и большим количеством детишек. Ха-ха! Окрутила-таки, уважаю. Сириус, несмотря на домогательства Кричера, стенания Вальбурги и пинки Лили, еще долго будет ходить холостяком. Однако бродят устойчивые слухи, что его регулярно видят со скандально известной блондинкой в зеленом. Но никакой свадьбы, неа, они слишком свободолюбивы для этого. Самую малость Бродяга влюблен в Лили, но... сколько тут любви, а сколько тоски по друзьям, одиночества и связи с его единственным другом и крестником — вопрос из вопросов. Ну и соперничества со Снейпом, разумеется. Спойлер: Сириус нисколечко не страдал, узнав о воскрешении лучшего друга. Где-то там обретается одинокий волк одиночка Ремус Люпин, но мы о нем не поговорим. Петтигрю? С Петтигрю все решилось по-тихому, после ритуала и диалога с Дамблдором Сириус и Джеймс нашли одну крысу. Не без помощи Нарциссы, которая по-родственному отомстила и после пленения Волдеморта держала крысу в заколдованной клетке — преподнеся ее в подарок Сириусу позднее. Не злите Блэков. Особенно не злите тихих Блэков. У Гермионы и Малфоя все замечательно, но к свадьбе эти двое тоже не стремятся, хотя помолвку и справили. Люциус немного поседел — но т-сс, на платиновом это не заметно. Блейз и Паркинсон в школьные времена недолго встречались, после чего расстались друзьями и абсолютной уверенностью в том, что это все было одной большой ошибкой. Пэнси, кстати, спустя несколько лет после окончания Хогвартса вышла замуж за Рона — к огромному-огромному удивлению всех окружающих. Невилл выследит-таки Беллатрису и остальных и хладнокровно убьет их. После, правда, будет пить несколько дней и рыдать в плечо Гарри, но ему станет легче. На удивление, именно это придаст ему решимости, и он пойдет именно в авроры, став Главой Аврората много позднее. Гарри же является безумно редким и профильным специалистом в свои двадцать девять и до сих пор не женат. Даже девушки нет, да, представляете? Уверена, что он или женится спустя еще десяток-другой лет или пойдет по стопам крестного — то есть, никаких официальных отношений. У Лили и Джеймса все замечательно, и, выполнив, обязательную норма в три сына — боже, как звучит-то, меня на хихиканье прорывает — пошли за четвертым... -ой. Да. Девочка. Единственная и неповторимая. И копия Лили, кстати. Любопытный факт, который я заметила, когда написала уже эпилог: Тома Реддла — его реинкарнацию, если бы точнее — прозвали Питером, но... честно, я забыла про Петтигрю (снова да, и мне не стыдно в этот раз), потому что Лили назвала сына Питером в честь своего отца, а вовсе не трусоватой крыски-предателя. И у него тоже все хорошо: прошлые воспоминания со временем станут крайне далекими и смутными, а сам Питер станет очень крутым колдомедиком и, на удивление, даже женится раньше своих братьев. КОНЕЦ