Don't give up, Donnie. End of story.

Жил один своенравный паренёк,

Однажды утром он покинул дом,

Чтобы земля стала ему постелью,

А небеса кровом.

Неон, неон, неон,

Голубой неоновый фонарь в полночном сельском поле

Не может окружить тебя, поэтому ты напираешь,

Напираешь так сильно, что твоё сердце полюбило это.

Ох, эти три потёртых слова,

Которые мы шепчем,

Как руки туристов, которые трут

Статую Джульетты в Вероне.

Я лишь хочу любить тебя на моём родном языке.

©Alt-J

      Удушающий запах, ни с того ни с сего распространившийся по всему логову, не на шутку встревожил его, заставив покинуть свой угол и спешно спуститься вниз, туда, где, предположительно, и находился источник непереносимой вони. Ожидаемо не обнаружив ничего странного нигде в логове, он, замедляя шаг, приблизился к массивной железной двери, которая крайне редко бывала не заперта, как сейчас. И чем ближе подходил, тем очевидней становилось — это именно оттуда воняло так, что желудок мигом сжался в противный холодеющий комок, грозящийся опорожнить все содержимое, если сейчас же не прекратить принюхиваться, да и вообще дышать. Но он, изо всех сил зажимая ноздри, все-таки поравнялся с открытым дверным проемом, чтобы выяснить, все ли в порядке у брата.       — Боже правый, буээээ, Дон, что это?!       Но Донателло ответить не соизволил.       — Пахнет, будто покрышку облепили дохлятиной, облили бензином и подожгли, — еще попытка услышать от гения хоть слово.       Облаченная в белый халат фигура в темноте лаборатории застыла неподвижно, по одним только напряженным плечам можно было догадаться, очередной эксперимент провалился с треском. И Донателло сейчас чертовски зол. Настолько, что способен был накричать, захлопнуть прямо перед носом дверь или даже вмазать.       — Донни? — он осторожно ступает на территорию умника, и разъедающий запах гари бьет в нос еще сильнее. Как брата еще не стошнило? Стоит прямо над этой зловонной дымящейся грудой без респиратора и даже не пытается прикрыть ноздри.       — Что это? — спрашивает Рафаэль в последний раз, уже не скрывая в натянутом голосе звенящей тревоги.       Ответом ему был тихий вздох.       — Это? — умник, словно уточняя, медленно обвел рукой мерзость, еще шипящую и пузырящуюся от жара, будто её только что достали из печи, и, наконец, повернул к брату одну только голову, смотря через плечо, не сердито, не зло, только очень устало.       — Это ты.

      ***

      Лео, как всегда, ушел еще до рассвета, оставив слегка смятую простынь на «своей половине кровати». Жестковатая хлопчатобумажная ткань уже давно растеряла его тепло, но пока еще сохраняла слабый запах, который Донателло вдыхал в полудреме.              Сила приложенная к проблеме, с массой равной тяжкому душевному грузу помноженному на четыре, равна ускорению её движения.       «На чем мы там остановились?» — фраза до смешного точно и просто описывающая конечный результат их деятельности на протяжении примерно десяти прошедших лет.       Казалось, что все возможные пути исхожены, а все прошлые проблемы решены мимоходом. Семь долгих лет ушло только на то, чтобы добраться до Шреддера, который обязан был быть замешанным в исчезновении Рафаэля. Перетряхнув всю пирамиду его преступного синдиката и не найдя ни одного тому доказательства, братья испытали такое острое разочарование, словно все эти годы были потрачены совершенно напрасно.       Караи с тех пор словно сквозь землю провалилась. Был правда один тревожный звоночек от доброжелателей, в котором сообщалось, что, по неподтвержденным данным, приемница сбежала в Японию. Может, наращивает там силы или же, что более вероятно, просто старается сохранить остатки рассыпавшейся армии.       Будь у Лео хоть малейшее подозрение, что она знает больше, чем знал её отец, он бы помчался за океан в тот же миг, но причин думать так не нашлось, поэтому Караи может прожить свою жизнь спокойно, если, конечно, не решит развлечься чем-то вроде кровной мести.       Три года практически безделья. Бездельем считается все, кроме расследования, которое, пройдя по длинному ложному пути, стоит сейчас на месте. Чем бы не занимались теперь братья, легкое чувство вины досаждало все сильнее. Практически каждый день приходилось убеждать себя и остальных, будь у них хоть какая-то зацепка, дело возобновилось бы немедленно. А пока…       Донателло сладко-сладко потянулся до хруста в косточках и нехотя стал подниматься с кровати. Не разлепив еще сонных глаз, пошарил рукой по тумбочке, под подушкой, под кроватью и с удивлением обнаружил отсутствие своей повязки.       — Что еще за дела? — с чувством лёгкого недовольства Дон внимательно осмотрелся по сторонам, часто моргая от того, что зрение оставалось расплывчатым, но пропажа так и не обнаружилась. Может, оставил в лаборатории?       Логика правда подсказывала, что он даже не снимал ее перед сном. Уснул за столом над книгой и, очнувшись спустя час, от того что шея разламывалась, уже в полусне нашаривал себе путь до спальни. Добравшись, аккуратно перелез через спящего брата и всё — занавес. Однако, вариантов не оставалось, ещё раз внимательно осмотрев комнату, Донни отправился на поиски по логову.       Тишину на кухне нарушало гудение старого приемника, в недрах логова ему вторил гул телевизора, чей-то недопитый чай остывал на столе. И нигде его взгляд не цеплялся за искомую вещь. Спеша поскорее найти повязку, Донни все же пошел проверить свое рабочее место, но, как и предполагал, там её тоже не оказалось. Зато за его столом уже успел обосноваться Микеланджело.       — Утречка, Донни! — широко улыбаясь, Майки отсалютовал брату пакетом с чипсами, чем вызвал у старшего труднопреодолимое желание этот самый пакет отобрать, и желание это, должно быть, отразилось на его лице слишком явно.       — Доброго утра, — отозвался Дон, выразительно проследив глазами за поспешно убранным за спину «завтраком». Ну конечно, прятальщик.             — Только встал, чего такой хмурый? Где повязка? — зачастил Микеланджело, отвлекая Дона от мрачных мыслей о гастрите. Как ему только удается быть таким радостным сразу с утра?       — Потерял, — пожал плечом Донателло, — Ты нигде не видел?       — Неа, — энергично замотал головой Майки.       — Жаль, — вздохнул Дон, не сразу заметив, что младший брат ерзает на месте от нетерпения, ведь ноутбук, позаимствованный у него же, каждые две-три секунды пиликал, цокал и динькал, на все лады оповещая о входящих сообщениях по меньшей мере в трёх разных соцсетях. У Майки попросту не хватало наглости отвечать на сообщения, игнорируя возможно незаконченный разговор.       Что ж, хоть кому-то живется не скучно. А чему удивляться, весна! На душе у Майки так уж точно.       — Ладно, не буду мешать, — Дон уже развернулся, чтобы выйти из лаборатории, но все же бросил через плечо умоляющее, — постарайся только не крошить на клавиатуру, я уже устал чистить ее, после твоих свиданий в сети.              — Договорились, брат, ни одна крошка не упадет из этого рта! — как всегда легко согласился Майки.       Но сказать ведь всегда проще, чем сделать. Умник лишь закатил глаза, а вслед ему прозвучал предсмертный хруст растерзанной упаковки начос.

      Hiromitsu Agatsuma — A Paper In The Air

      Из лаборатории Донателло заглянул в додзё, не в поисках забытой повязки, а надеясь увидеть там Леонардо. Но зал был пуст, и лишь седзи, ведущие в комнату сенсея, оказались приоткрыты. Донни заметно сник. Принюхавшись, уловил в воздухе до тошноты приевшийся запах ладана. Не нужно было подходить ближе, чтобы увидеть как Лео, стоя на коленях со сложенными перед лицом ладонями, с жаром молится у семейного алтаря.       С тех пор, как не стало мастера, прошёл год. Казалось, Лео просто пытался пережить вторую в жизни потерю, смириться с которой было невыносимо тяжело. Но за внешним смирением скрывалось нечто большее.       Донни помнил день смерти Сплинтера так ясно, будто всё произошло вчера. Помнил он и то, что запустило необратимый процесс угасания. С победой над Шреддером сенсей будто утратил главный смысл своего существования. Пока был жив заклятый враг, грозящий его сыновьям, Сплинтер не допускал и мысли об уходе. Он держался на убеждённости, что не вправе покинуть этот мир, пока дети не окажутся в безопасности. Долг быть их опорой и защитой служил неиссякаемым источником его сил.       Но за те два года, что он прожил после расправы над Шреддером, старость и болезни быстро взяли своё. Как ни старался Донателло продлить жизнь учителя, он проиграл. И теперь понимал: борьба была бессмысленной. Сенсей не боялся смерти и, казалось, даже ждал её, чего Лео, разумеется, принять не мог. Старший из братьев ни за что не желал отпускать бесконечно дорогое ему существо и, словно ребёнок, чувствовал себя растерянным, брошенным и обиженным. Время не меняло этого. Бесстрашный каждый день теперь вымаливал у отца прощение за свой гнев, но в душе всё так же не мог отпустить.       Мастер умер тихо и спокойно, в своей постели, в окружении сыновей. Он даже успел попрощаться, откуда-то точно зная, что не проснётся. Хотя парни до последнего надеялись, что он ошибается.       Но наступившее утро принесло в логово траур. В ту ночь Донни, как и Лео, не пошёл к себе. Они остались дежурить у постели отца. Под утро умник задремал, всё ещё слыша дыхание сенсея, а разбудила его опустившаяся на плечо ладонь Лео. И в комнате стояла тишина.       Донни вспоминал, как первым его порывом было желание проверить, убедиться, что Лео напрасно его напугал. Мастер наверняка еще жив и дышит, только очень тихо. Но холод рук и отсутствие пульса говорили об обратном.       Затем рядом возник Майки, должно быть, Лео позвал его. Заспанный и плохо соображающий, он, как и Дон несколькими секундами ранее, хватался за кисти рук Сенсея, убеждаясь, что все кончено. Донни помнил, как обнял младшего брата, пытаясь утешить, и сам плакал, словно маленький, безутешно и навзрыд. Но он не помнил, где в тот момент был Лео. Лишь немного успокоившись, обнаружил старшего все в той же комнате. Лео незамедлительно начал подготовку к похоронам, которые нужно было провести как можно скорее.       «Я позвонил Эйприл и Кейси», — сказал он, дождавшись, когда первая волна отчаяния отхлынет, и братья будут готовы его услышать.       Лео лично исполнил все необходимые ритуалы. Первым делом, как и полагалось, он провёл обряд сини мидзу. Смочил губы покойного с помощью ваты и палочек хаси последним глотком воды. Пальцы, сжимавшие палочки, дрожали слишком явно, но Лео не проронил ни слезинки. Сосредоточившись на том, что должно быть сделано, он будто отключил все чувства, отложив боль и горечь на потом. По крайней мере, так казалось со стороны.       Следующим шагом было ритуальное омовение — юкан. Здесь Дон нашёл в себе силы включиться в происходящее и вызвался помочь. Пока грелась вода, умник искал подходящую ёмкость и мягкую ткань, втайне надеясь, что, вернувшись, застанет Лео не таким окаменелым. Но надежда оказалась напрасной.       После омовения Леонардо облачил сенсея в погребальное белое кимоно, кекатабира, запахнув полы, как положено, справа налево. Глядя на уверенные действия брата, Донни до конца того дня не мог отвязаться от мысли: им никогда прежде не приходилось никого хоронить. Откуда же Лео знает все обряды с такой точностью, будто заучил их наизусть? Не потому ли, что Сплинтер заранее позаботился об этом, так же, как и о своём погребальном кимоно. И если это так, то становилось понятным подавленное состояние лидера после каждого разговора с отцом в последние месяцы.       Вскоре прибыли потрясённые Кейси и Эйприл. Их появление оказалось как нельзя кстати: оно нарушило давящую, гробовую тишину. Донателло, переживавший за Лео сильнее, чем за себя или Майки, наконец-то смог подойти к нему, пока тот вынужденно бездействовал, наблюдая за друзьями и их прощанием с мастером.       «Ты как?» — спросил Донни, тихо переплетая свои пальцы с пальцами брата.       И Лео во второй раз за это утро выдавил из себя слова:       «Он ушёл, потому что всё кончилось. Шреддер мёртв, нам больше некого бояться. Но… как же Раф?»       Донни, почти наверняка, непроизвольно нахмурился тогда. Он не до конца понимал, к чему клонит Лео. Но больше старший брат не сказал ни слова, ни во время похорон, ни после, пока собирал поминальный алтарь, буцудан.       С тех пор Лео каждый день зажигает на алтаре свечи, раскуривает ладан в специальной кадильне, дважды звонит в маленький колокольчик и читает положенные сутры.       У Донни прекрасная память, но сутры почему-то упорно не желали запоминаться. Вероятно, потому, что незнание было прекрасным оправданием не присоединяться к Лео. И давало ему самому шанс хотя бы начать забывать.       Зачем брату нужны все эти ритуалы, Донни не знал. Он подозревал, что таким образом старший пытался избавиться от навязчивого чувства вины за свои слова в день смерти мастера. А может, навязчивой была вовсе не вина, а мысли, которые эти слова породили.       Неужели Лео и вправду так чувствовал? Неужели сын, боготворивший отца, впервые в жизни разозлился на него, когда тот лежал на смертном одре? Злиться на покойного за то, что он умер — глупо для кого угодно, а для Лео подобная реакция казалась и вовсе немыслимой. Или же всё так и было, и эта злость до сих пор жила в нём?       Мастер ушёл спокойно, и даже если он не мог бы ждать Рафа вечно, именно это спокойствие сделало его уход предательским в глазах Лео. Он до сих пор отказывался допускать, что отец смирился со смертью своенравного сына. И, конечно, табличку с именем Рафаэля на алтарь Лео не ставил принципиально, наотрез отказываясь считать брата мёртвым. Порой Донни казалось, что это уже и не чувства, и даже не вера, а свод правил, который Лео вбил себе и им в головы.       Было бы слишком просто и неправильно позволить себе смириться. Впрочем, их общее с братьями упорство, отказ забыть эту историю и оставить её в давно ушедшем прошлом, порой казались Донни странными. Словно причины, когда-то незыблемые, теряли вдруг свою логику и убедительность. А правда оказывалась простой и глупой.       Как от частого беспрерывного повторения слово теряет свой смысл, превращаясь в набор звуков, так и за десять лет хождения по кругу в попытках разгадать их главную загадку, они испытали то же самое чувство бессмысленности. Иногда приходили внезапные озарения догадками — куда более нелепыми, чем первые, основные версии — и, как сейчас, горькое сожаление о напрасно уходящем времени. Но в остальном…       Избыток любого чувства, будь то боль или любовь, порождает огромную решимость, что не боится давать клятвы. И даже когда изменчивые чувства отступают, отказываясь вести вперёд, именно клятва тянет за собой, порой — за шкирку.       Донни так и не зашёл в комнату сенсея. Пусть Лео делает то, зачем пришёл, не отвлекаясь.       Вернувшись на кухню, гений набрал воды в чайник, чиркнул спичкой, зажёг конфорку и закинул в тостер два ломтя хлеба, намереваясь позавтракать быстро и без церемоний.       Пока вода закипала, он засыпал в кружку две ложки растворимого кофе и обжёг кончики пальцев о подрумяненный хлеб, который принялся есть, не дожидаясь напитка. Дон вообще не любил есть в одиночестве и делал это по-спартански незатейливо, на ходу. Слишком лень было совершать множество лишних телодвижений с посудой и продуктами. Такие одинокие трапезы он воспринимал лишь как необходимость заправиться, и не более.       Чайник засвистел как раз вовремя: пережёвывая последний кусок тоста с арахисовой пастой, Дон плеснул кипятка в кружку. Терпкий запах сублимированного кофе тут же наполнил пространство.       А вот теперь, с этого момента, он никуда не торопился. Сплетя пальцы вокруг толстобокой керамической кружки, ещё не успевшей раскалиться от кипятка, Дон прошёл к столу. Кофе это его личный ритуал. С его помощью он приводил в порядок чувства и мысли. Или же по-своему медитировал, неспешно прихлёбывая.       Даже если ночь дарила покой, пробуждение всегда приходило с привкусом сожаления. Ничего не поделать. Оставалось лишь напоминать себе о причинах, делать в голове уборку, раскладывая разбросанные мысли по полочкам.       Первый глоток обжёг губы.       В его голове вот уже который день, словно перекати-поле, со свистом носилась одна и та же мысль: дни проходили впустую. Раньше он мог только мечтать о возможности с головой зарыться в работе в мастерской. Теперь же, когда такая возможность представилась, Донателло едва ли не впервые в жизни не мог заставить себя делать что-либо.       Выходило, что за те несколько жалких часов в неделю, которые он мог выкроить для себя три года назад, он успевал куда больше, чем сейчас.       Тогда, даже скучая в засадах и на патрулировании крыш, он надиктовывал пришедшие в голову идеи на телефон, не имея возможности их записать. Теперь же он мог часами впустую пялиться в чистый лист блокнота, откладывая все проекты до лучших времён.       Тяжело вздохнув, Донни сделал второй глоток.       Прежде его научный интерес был обусловлен сугубо практическими нуждами команды и семьи: машиностроение, робототехника, электроника, компьютерные технологии, химия в её прикладном аспекте, будь то медицина, взрывчатые вещества или разработка новых материалов.       Но если честно, в последнее время его всё сильнее манили куда более фантастические области знаний.       Ресурсов на собственные исследования у него, разумеется, не было, однако держать руку на пульсе Донни не переставал. Человечество всегда стремилось разгадать загадки вселенной. Люди жаждали познать природу пространства и времени, и именно этот масштаб манил Донателло. Однако недавняя необходимость спуститься с небес на землю и в очередной раз починить треклятый тостер подтолкнула его к порогу серьёзного кризиса. Он вновь задумался: а только ли в ресурсах дело? Окажись он в гуще этих потрясающих исследований, смог бы он додуматься до чего-то такого, что прославило бы его гений на века? Или же он померкнет на фоне светил современной науки? Это был даже не вопрос веры в себя, а горькое осознание, что испытать свои силы, скорее всего, так и не представится случая.       Третий глоток остывающего кофе уменьшил содержимое кружки едва ли не на треть.       Скука и бессмысленность. Покой, которого так хотелось в семнадцать, в двадцать семь лет становился сущим адом. Впрочем, Дон не был уверен, что жизнь на пределе спасла бы его. И самое главное, Лео ни в коем случае не должен был перенять это уныние. Леонардо ходит по ещё более тонкому льду. Нити страхов, тоски и грусти, провисающие в воздухе, сплетались в липкую паутину, из которой было так трудно выбраться. Дон пытался оставаться эмоционально невовлечённым в собственные проблемы, чтобы в логове дышалось хоть немного легче.       Четвёртый глоток. На дне осталось совсем немного чёрной жидкости. Нет смысла растягивать и превращать это в мучение, давясь холодной, противной горечью. Дон допил кофе и поставил чашку на стол.       Усиливающаяся головная боль наконец стала достаточно заметной, чтобы Дон смог понять причину утреннего скверного настроения. Не дожидаясь, пока лоб или затылок начнёт ломить от каждого движения, он встал и направился к подвесному шкафчику за аптечкой.       — Закидываешься с утра пораньше? — насмешливый голос из-за спины заставил его вздрогнуть, но умник постарался сохранить невозмутимость, сделав вид, будто внезапное появление Леонардо не застало его врасплох.       И ещё — возможно, ему только показалось, — но Лео сегодня был в относительно неплохом настроении.       — Старость, знаешь ли, не радость, — отсалютовал Дон, отправляя на язык розовую пилюлю, и услышал, как фыркнул Бесстрашный.       — Уже позавтракал?              — Да, а ты?       — И я. Потренироваться не хочешь?       О, ну как некстати!       — Не очень, но если хорошо попросишь, минут через пять я смогу быть тебе полезен, — ответил он с любезным оскалом вместо улыбки. Может, Лео передумает, заметив, что Дон, мягко говоря, не горит желанием.       — Что ещё за вольности? Считай, это приказ сенсея. Через пять минут в додзё, — вздёрнув подбородок, усмехнулся Леонардо.       Он всё понял, но в упор проигнорировал жалкую попытку отвертеться.       — Слушаюсь, сенсей, — ответил Дон, слегка склонив голову — совсем не всерьёз, только чтобы закончить это маленькое препирание на той же полушуточной ноте.       Потеть в додзё сегодня и правда не хотелось, но отказывать старшему брату и мастеру он, конечно, не станет. Сейчас он возьмёт стакан воды, чтобы запить застрявшую в горле таблетку, и неспешно пойдёт следом.

***

      — Майки так и не соизволит присоединиться?       — Я видел, как он убежал по делам.       Донни едва успел выставить боковой блок шестом, встречая скользящий удар катаны. Сталь с глухим стуком ударила по прочному полимеру, заставив его руки онеметь до локтей.       — А он не сказал, что за дела такие у него посреди белого дня на поверхности?       — Нет, — отпрыгнув назад, Дон едва уклонился от молниеносного тычка рукоятью в ребро. Лео всегда подлавливал его на этих коварных двойных атаках, но в этот раз не вышло.       — Мне это не нравится, — нахмурился Лео, его клинок описывал в воздухе восьмерки, вынуждая Донни отступать.       — Так скажи ему, — Донни едва успевал парировать удары.       Как Лео мог атаковать в таком, явно не тренировочном, темпе и одновременно вести беседу, оставалось для него загадкой.       — Я говорил, но он всё равно делает по-своему.       Дон вздохнул бы как можно более тяжко, если бы дыхание уже не было сбито, как у загнанной лошади. Наверное, Лео стоит почаще силой тащить его в додзё, чтобы они могли вот так, мило беседовать на равных. Лупить друг друга и обсуждать утренние новости, а потом ещё и прогноз погоды.       — Тебе нужно перестать давать ему компьютер, — заводился лидер, легко парировав неуверенную попытку контратаки.       Он сделал широкий замах для мощного косого удара, но на мгновение застыл в эффектной позе, подарив Дону секунду форы — прекрасно понял, что тот всё равно не успеет отразить удар полноценно.       — А мне нужно сделать то же самое с тобой. Это никуда не годится, в защите сплошные дыры. Соберись!       Приступы ворчания Лео, к которым Донни уже привык за первые после пропажи Рафа годы, поначалу сильно удивляли. Когда исчез тот, кто всегда активно возражал, вступал в жаркие споры и критиковал без остановки, Бесстрашный со своими придирками и замечаниями неожиданно стал казаться настоящим брюзгой. Но сейчас Лео был на сто процентов прав, и обижаться было не на кого.       — Совсем забыли о дисциплине!       Донни сжал губы. Свист клинка над головой — резкий уклон вправо. Прыжок назад едва позволил избежать коварной подсечки. Стремясь реабилитироваться, умник попытался нанести ответный удар, воспользовавшись мимолётной рассеянностью Лео. Но был остановлен яростной и уверенной контратакой. Шест с неприятным дребезжанием выбило из рук и отбросило к стене.       — Ты прав. Это никуда не годится, — мрачно оценил он сам себя, позабыв сделать заключительный поклон, как того требовал этикет. Воинские ритуалы были последним, о чём он хотел сейчас думать.       — Просто будь внимательнее, — смягчился Лео, увидев, что Донни искренне расстроен результатом. — И тренируйся чуточку усердней.       Катаны, плавным движением отправленные в ножны, тихо звякнули. Судя по всему, тренировка окончена — для Донателло уж точно. Лео, скорее всего, отошлёт его заниматься своими делами, чтобы тот перестал конфузиться после неудачного спарринга, а сам останется дальше оттачивать мастерство.       — Может, хватит на сегодня? — как и предсказывал Дон, лидер даже улыбнулся, пытаясь сгладить напряжённость, которую сам же и создал. — Передохнём, выпьем чаю.       — Пиццу закажем, в автоматы порубимся, — Донни раздражённо дёрнул плечом. — Лео, я не маленький, не нужно меня жалеть.       Он попытался выдавить ответную улыбку, чтобы слова не показались обидой. Обиды и не было. Скорее, он чувствовал вину и лёгкий стыд за своё отставание.       — Ты дерёшься на уровне Сплинтера в лучшие годы. Но чему удивляться? Ты его лучший ученик, а теперь превосходный учитель. Гордись собой, брат. А я могу лишь обещать стремиться, — говоря это, Дон подобрал свой посох, выбитый последним ударом.       — Донни, хватит, — Лео понял, к чему ведёт младший, и предпочёл остановить его, прежде чем услышит то, чего слышать не хотелось. — Я вовсе не думал тебя жалеть. С чего бы? Но раз уж Майки сбежал, я надеялся, ты не откажешь мне в компании.       Донателло прищурил внимательные глаза. «Составить компанию»? Что это? Один из тайных сигналов, о которых они никогда не договаривались, но те возникали будто сами собой?       По понятным причинам старший брат был мрачен весь этот год, проводя время в тренировках и патрулировании. И только ночью он категорически не хотел оставаться один. Караулил Донни в его комнате или тащил спать к себе. Десятилетняя привычка. Сначала они повсюду таскались вместе, потом поутихло, и всё стало как обычно, но ночи неизменно оставались общими. Просто спать с кем-то рядом оказалось необходимо. И Донни часто казалось, что именно он виноват в этом. Всё происходило словно на автомате — идеально и точно. Механизм их отношений был отлажен так, что можно было на автопилоте проживать любую ситуацию.       Вот, например, эта. Лео всегда входил в положение умника: устал, не выспался, не до того. Бывает. Ни обид, ни недовольства. Но он никогда не дал бы поблажки Рафу. Назвал бы его слабаком, они бы поругались, а Раф точно не ушёл бы из додзё понурым и смирившимся с поражением.       Дон никогда не считал нужным подражать чьему-то поведению, но именно в эту секунду что-то в нём дёрнулось с едва ощутимой болью. Очевидно, ещё не умерла надежда увидеть в глазах Лео хотя бы тень того восхищения, с которым он смотрел на Рафаэля.       — Ещё раз, Лео! — сжав посох покрепче, Донни твёрдо встал в боевую стойку.       Мягкая улыбка Леонардо волшебным образом преобразилась в азартную ухмылку.       — Ну, если ты настаиваешь, — с галантным поклоном ответил он, и его рука привычным движением легла на рукоять катаны.       Меч с мелодичным звоном снова явился миру, но его хозяин не спешил с атакой, предпочитая выждать.       Донни, хорошо изучивший стиль брата, тоже не торопился. Вместо этого он осторожно ступил в сторону, перемещаясь на шаг правее. Лео зеркально повторил его движение. Шаг. Ещё шаг. И ещё.       — Ты собираешься кружить? Или всё-таки решишься? — подначил лидер, заходя на второй круг.       Дон нахмурился, но не ответил. Вместо этого отметил про себя, что, в очередной раз ступая, брат неудачно расположил стопу. Когда вторая нога оторвётся от пола, сместившийся центр тяжести и ненадёжная опора при должной скорости позволят сбить Бесстрашного с ног.       Он сделал шаг, ожидая зеркального действия от Лео и готовясь к атаке. Годами оттачиваемое мастерство бо-дзюцу позволяло ему, произведя расчёт, положиться на автоматику собственного тела.       Лео разглядел атаку, когда шест уже несся ему под колени. Увернуться было не поздно, но слабый толчок сделал прыжок недостаточно высоким — удар настиг его в воздухе. Сгруппировавшись, лидер превратил падение в кувырок с выходом в стойку.       — Неплохо, Донни. Но с ног ты меня не собьёшь, — прокомментировал он, однако вид у него стал куда более сосредоточенным.       Нелюбовь Дона к проигрышам едва ли обладала силой, способной сподвигнуть его на упрямые попытки раз за разом вызывать брата на бой. Быть самым сильным и крутым не жизненная для него необходимость. Но ведь даже так, он зачем-то настоял на этом спарринге.       Бросаясь в атаку, Дон отводящими ударами парировал защитные выпады Лео, используя преимущество длины своего оружия. Шест давал ему более широкую зону контроля, так называемый «круг защиты». И всё же Лео долго не давал себя достать.       Дону удавалось лишь жалить его по рукам или ногам быстрыми тычками. Эти удары не могли ни обезоружить, ни лишить равновесия. Они были просто досадными.       Однако даже они делали своё дело: чем больше таких уколов приходилось на его долю, тем менее сдержанным в атаке становился Лео. Очередной его размашистый замах позволил Донни поднырнуть под руку и ткнуть концом бо прямо под колено.       Зашипев от досады и боли, Лео отпрыгнул вперёд и на развороте выставил оба клинка навстречу возможному удару вслед. Но Дон не собирался бить в спину. Когда брат снова принял стойку, он сделал обманный выпад, уклонился от рассекающего воздух лезвия, развернулся и замер, приглашая к действию: «Твой ход».       Бесполезно было пытаться достать его на этой дистанции. Донни терпеливо ждал нужного момента. И вот, когда Лео занёс правую руку для мощного косого удара — от которого так сложно увернуться, — Донни решился на риск. Резко рванув вперёд, он успел лишь чуть сместиться за спину Лео и, словно шпагой, пронзил пространство под его локтем. Шест, пройдя под рукой, просвистел у самого затылка и вошёл под вторую руку, блокируя не только удар, но и всё движение тела. Захват. Рычаг.       И вот он — момент, ради которого Дон так старался. Лео лежал лицом вниз на татами и дважды хлопнул его по голени, сигнализируя о сдаче. Выпавшие из вывернутых рук катаны холодно блестели отполированными клинками рядом с ними.       Донни, довольный тем, что сумел обезоружить брата, тяжело дышал, пытаясь сдержать широкую улыбку. Рука, которую он крепко держал, вывернув в плечевом суставе, была сжата в плотный кулак, пальцы и запястье перетянуты пластырем и бинтами. Но что это? Прямо у него перед глазами, под полосками бинтов, нащупывалось какое-то странное уплотнение. Поддев верхний слой пальцами, Дон ещё шире раскрыл глаза от удивления.       — Лео? Можно вопрос?       — Вот прямо сейчас? Не отпустишь для начала? — кряхтел Лео, пытаясь вывернуться из-под брата.       — Почему у тебя моя повязка? — Донни наконец разжал захват на кисти Лео. — Я всё утро её искал.       — Ааа, это? — забрав освобождённую руку, Лео прочистил горло, словно подыскивая слова. — Выбросить хотел. Совсем износилась. Я, кстати, приготовил тебе новую, у меня в комнате осталась.       — Так чего сразу не выбросил?       — Да забыл как-то, — затолкав повязку обратно под бинт, отмахнулся Лео. — И знаешь, в последнее время меня стала подбешивать твоя манера драться.       — А по-моему, здорово. Начинаю понимать плюсы ближнего боя: подловил противника — и можешь хоть в морду бить.       — Ты — бить в морду? Ты где слово такое услышал? — с лёгкой усмешкой разминая многострадальную кисть, Лео умолчал о риске получить в обратную.       — Раз в жизни захотел побыть брутальным, — с улыбкой покачал головой Дон. — Запястье болит? Дай, разотру.       Взяв руку, которую брат, скорее всего, ушиб при падении, Дон осторожно ощупал её и начал бережно массировать.       — Да не болит вовсе. Но, хорошо, разотри на всякий случай, — Лео не очень любил моменты, когда приходилось принимать чью-то помощь. Отчасти из-за альтруизма и вечного «кому-то нужнее», отчасти — потому что это казалось жалким быть вечно подбитым, вечно нуждающимся в уходе… Однако Донни дело другое. Да и они здесь были только вдвоём.       — Слишком туго стянул. Впрочем, сегодня тебе это сыграло на руку, — бубнил Донни, осторожно прощупывая сухожилия и сустав на предмет повреждений и мысленно ругая себя за ту настырность, с которой провёл последнюю атаку, рискуя запястьем лидера.       — Я же не думал, что ты будешь швырять меня как бешеный, — отшутился Лео, не сводя взгляда с темнеющих щёк умника.       — Прости, — прошептал тот, прикасаясь губами к ладони брата. Такая желанная сегодня победа почему-то уже совсем не радовала.       Уметь радоваться превосходству по-настоящему — значит не испытывать ни малейших угрызений совести, обрекая на поражение любого, даже собственного брата. Что касается Донни, он никогда по-настоящему не понимал того азарта, что испытывал Раф, пытаясь превзойти Лео. И от этой их сладкой победы его сейчас едва ли не тошнило.       — Сам не знаю, что хотел тебе доказать. Прости.

***

      Знакомства в сети стали для Майки своеобразным хобби: этакой сложной, многоуровневой игрой, где он примерял чужие жизни, словно наряды. Он завел бессчетное количество фейковых страниц во всевозможных соцсетях, где оттачивал навыки виртуального флирта до совершенства. Каждую неделю страдал от новой — и на этот раз непременно настоящей — любви, сыпал комплементами, как конфетти, вздыхал и ахал как шекспировский Ромео, разыгрывал в голове целые романтические спектакли. В общем, развлекался по полной программе.       На его страницах не было ни одной личной фотографии. Где он живёт? Где учится? Кем работает? Эти вопросы были словно ловушки, но Майки научился ловко их обходить. А иногда просто нагло врать, не чувствуя за собой особой вины. В конце концов, его не интересовали социальные статусы, карьерные перспективы и прочие атрибуты «нормальной» жизни. Всё это было для него бесполезно. Он искал общения с неподдельным удовольствием от самого процесса обмена мыслями. Его манили лёгкие, яркие собеседницы, он обожал, когда голова кружилась от флирта и шуток. А в этом красивые девушки, прошедшие годы социальных тренировок, не знали себе равных.       Но стоило очередной его подружке перейти в наступление, чтобы перевести общение из виртуальной плоскости в реальную, как с Майки происходила разительная перемена. Его беспечность испарялась, уступая место мрачной, почти трагической серьезности. Он ходил по логову с таким видом, словно готовился к собственной казни. Оттягивал неизбежное, придумывая замысловатые оправдания: внезапные командировки, болезни дальних родственников, стихийные бедствия. Но рано или поздно судьбоносное приглашение приходилось принимать.       И тогда он шел на свое прощальное свидание, но не для того, чтобы встретиться, а для того, чтобы спрятаться. Он выбирал укрытие с идеальным обзором и смотрел. Смотрел, как у подножия памятника или у входа в кафе появлялась одинокая фигура. Как она нервно поглядывала на часы, поправляла укладку, в сотый раз проверяла телефон. Как её первоначальная надежда и нетерпение медленно, капля за каплей, сменялись недоумением, обидой и, наконец, гневом. Он наблюдал за этим спектаклем разочарования до самого конца, пока она не уходила, с силой швыряя в сумку телефон, чтобы дома написать ему гневное послание длиною в милю, где он именовался последними словами. Майки никогда не сердился на них. В его глазах это была ничтожная цена за несколько недель иллюзорного счастья.       Донни и Лео смотрели на это его увлечение с нескрываемым неодобрением. Они видели в этом не безобидную игру, а реальное минное поле, где чем дольше ходишь, тем выше шанс подорваться. Все начиналось мило и весело, а кончалось… По правде сказать, для самого Майки все заканчивалось относительно благополучно: уколом совести и горьковатым осадком обмана. Он ведь изначально знал, что у этих историй не может быть продолжения. Но каково было им, этим девушкам по ту сторону экрана? Вдруг некоторые и вправду позволяли себе поверить? А даже если и нет, уязвленное самолюбие штука крайне болезненная. Донни пророчил, что однажды эта игра и ему самому аукнется такой болью, что он пожалеет о затее.       Что ж, Донни всегда прав. Не так ли?       Но для младшего из черепах интернет стал окном в другой, невозможный для него мир. И он не боялся мрачных пророчеств братьев.       Их единственная настоящая подруга разительно отличалась от тех, с кем он общался в сети. Эйприл была одержима журналистикой, вечно впутывалась в самые темные истории города, постоянно что-то вынюхивала, расследовала и разыскивала, вовлекая их в этот опасный процесс, если не могла справиться в одиночку.       Обычные люди были другими. Милые девушки из его ленты думали не о поимке и разоблачении преступников, а о вещах куда более приземленных и приятных. Они учились в колледже, тусовались на вечеринках и дискотеках, загорали у бассейнов в ярких бикини и модных солнцезащитных очках, часами бродили по торговым центрам, посещали концерты или футбол, мечтали о следующем летнем путешествии и идеальных парнях.       А обычные парни… им и вовсе жилось славно. Именно они приглашали этих замечательных девушек на свидания, держали за руку, целовали на прощание у порога. И когда Майки в особенно мрачные дни сокрушался о своей доле, он ни в коем случае не имел в виду, что он плохой ниндзя или жалеет о том, кем является. Нет. Он просто с болезненной ясностью понимал, что ему, куда больше, чем братьям, подошла бы та, другая жизнь. Иногда он чувствовал себя не на своем месте. Еще в детстве он с легкостью мог представить себя обычным мальчишкой с поверхности — тем, кого родители отдали бы в художественную школу или в драмкружок. Он был артистичен, полон творческой энергии, и у него бы обязательно получилось прожить свою жизнь ярко, громко и интересно, не прячась в тени. Там, наверху, у него была бы куча друзей и целый мир у ног.       Здесь же он неделями изнывал от тоски и безделья, все глубже уходя в себя. Он витал в облаках, зарисовывая причудливые образы в блокноте, сочинял истории, плотно подсел на интернет, пытаясь состряпать хоть какую-то иллюзию той жизни, о которой мечтал. Братья снисходительно относились к его творческим порывам, но в остальном одного лишь взгляда теплых карих или холодных голубых глаз становилось достаточно, чтобы понять: его способ бегства от одиночества кажется им безнадежно убогим.       Но он не держал на них обиды. Они виделись ему другими, высеченными из твёрдых пород, сфокусированными, целеустремленными. Даже не будь их друг у друга, едва ли кто-то из них страдал бы от одиночества. От скуки — возможно. Да от чего угодно, но только не от тихо убивающей тоски, что зрела внутри Майки.       А ещё Майки никогда не считался прилежным учеником. Не будь он достаточно талантлив, так бы и оставался в хвосте все время. И все же он прекрасно понимал, что его привычка не напрягаться без особой нужды — основная причина, по которой он бывало добровольно отставал от братьев.       Теперь же его нужды, что ни день, то особенные. Вот и сейчас, когда солнце едва начало клониться к закату, ему пришлось перемещаться по городу, решая сложнейшую задачу: оставаться невидимым, но при этом не упускать из виду ту самую, из-за которой никак не сиделось в логове. И по такому случаю волшебным образом в памяти сами собой всплывали все наставления Сплинтера, откуда не возьмись, приходили на помощь все полученные навыки, и оказалось, что ни одна тренировка не прошла даром.       По правде сказать, в такие моменты он даже чуточку собой гордился и жалел, что ему не перед кем похвастаться столь идеальной скрытностью. Но он знал: стоит Лео узнать, чем он занимается, и они с Донни устроят ему такую взбучку, что мало не покажется.

Until The Ribbon Breaks — One Way Or Another

      А она, вся такая распрекрасная и нарядная, цокала каблуками по бетону тротуара, виляя бедрами так, словно под ногами подиум. Говорила деловым тоном по мобильнику и на лице её застыло выражение лёгкого, но искреннего недовольства. Этакая маленькая сердитая птичка. Наверняка идет развлекаться. Куда же ещё можно было направляться в таком платье? Слишком коротком для промозглой ранней весны. Майки на автомате отмечал, как прохожие провожали её взглядом: молодые парни и мужчины постарше, всех их манила игра мускулов на стройных ногах и упругая линия бёдер, обтянутая блестящей тканью.       Вообще-то, её версия ответа на вопрос «Чем занята?» совсем не соответствовала действительности. Она написала, что вышла на пробежку. Но Майки не впадал из-за этого в панику. Это было её полное право ходить куда вздумается и ни перед кем не отчитываться. Пусть сейчас ему до смерти любопытно, чем же она займётся на самом деле. Обычно он следил за ней, когда выдавалась возможность, вовсе не из желания шпионить. Он хотел быть уверен, что с ней всё в порядке. Ну, а тот факт, что никакая видимая или скрытая опасность ей в данный момент не угрожала, Майки упорно игнорировал. Они с братьями стольких совершенно чужих людей спасали от случайной беды. Так почему же ему нельзя было обзавестись одним-единственным личным «любимчиком»?       Мелкая ложь, которую она периодически практиковала в их общении, его не отталкивала. Он с лёгкостью находил ей оправдание. Существует как минимум тысяча причин, по которым человек не хочет быть до конца честным в сети. Он и сам был живым воплощением самой невероятной из них. Каждая его страница в интернете была сплошной ложью с первого до последнего слова. Ложью во всём, кроме тех сокровенных моментов, когда он по-настоящему раскрывал перед ней душу.       А любовь… Любовь приходит так внезапно. К месту, к делу, к человеку. Словно снежком в затылок залепили — бах! — и уже влюблён. Майки не мог вспомнить, когда это случилось. Не нашел в памяти того яркого, ослепляющего момента осознания. Отсюда и возникало стойкое впечатление, будто так было всегда. С самого первого дня их знакомства посреди на редкость холодной и безнадёжной зимы.       Первое впечатление было ударом по чувствам. Ярким и немного вульгарным, как неоновая вывеска в ночи. БиДжей — как прозвал её Майки — на первый взгляд, не слишком отличалась от других воплощений тех идеалов, что тысячами тиражировался в соцсетях.       Она была красивой. Ослепительно, почти стереотипно красивой, словно с глянцевых страниц или из рекламного ролика. А её профиль взрывался калейдоскопом красок: платиновый блонд волос, алые, бесстыдно соблазнительные губы, ровный золотистый загар на стройном теле, скупо прикрытом черлидерской формой.       Всё в ней нагло и уверенно кричало: «Смотри! Желай!» И Майки смотрел. Очарованно и безропотно. А по ночам, затаив дыхание, желал.       Он листал ленту, и его накрывало вихрем из чужих, но таких пленительных эмоций. Вечеринки у бассейнов, где вода искрилась под вспышками, а в кадре теснились улыбающиеся лица; студенческие шумные гулянки на уик-эндах; поездка в Вегас на каникулах, смазанные кадры коротких видео с громкой музыкой и смехом. Яркий, стремительный вихрь беззаботной и отвязной молодости, какой у него никогда не было и не будет, окутал голодную до впечатлений голову, ударив по мозгам, как крепкий алкоголь.       Только спустя неделю он заметил странную вещь. Она могла контролировать и точно создавать впечатление на своей странице, но мимолетные следы оставленные на чужих фотографиях манили намёком на скрытую глубину, которую он, сам того не зная, искал во всех своих виртуальных скитаниях. Случайные снимки, где взгляд, обращенный не в камеру, казался пустым, усталым. Таким знакомым.       И Микеланджело, вечный мечтатель, захотел нырнуть.       Да, вот тут-то всё и началось.       Заявку в друзья он отправил с ощущением, что бросает записку в бутылке в бушующее море и шансов почти нет. Ответа можно было ждать вечно. Однако волна прибила его послание к берегу почти мгновенно. Она ответила ему быстро, без раздумий и видимой причины.       Она была из той категории людей, что живут напоказ в непрекращающемся цифровом потоке, всегда на связи, всегда в эпицентре событий. Майки старался не спугнуть её чрезмерной настойчивостью, писал с выверенными паузами, но с каждым днём всё чаще. Она отвечала всегда живо, с лёгкостью подхватывала любую тему, но никогда не писала первой, чётко разграничив, кто из них инициатор, а кто просто-напросто не против внимания. И всё же Майки с растущим, щемящим волнением понимал, что эти разговоры им обоим нравятся всё больше.       Самое удивительное началось позже, когда переписка растянулась на недели, а затем и месяцы, когда первая волна ослепляющего очарования схлынула, и в их разговоры стала прокрадываться глубина. Майки понял, что на этот раз ему действительно повезло. Она довольствовалась лишь разговорами по душам и ни разу не попыталась выведать о нём больше, чем он готов был рассказать. Хотя весь его прошлый опыт сводился к тому, что любопытство подрезало крылья легкости и свободе притворства в самый неподходящий момент, она ломала стереотипы. Не подавала вида, что её настораживает его уклончивость или тщательно дозированные откровения. И оставалось только гадать, было ли ей действительно всё равно или же допросы с пристрастием просто не входили в её привычку.       Возможно, причина крылась в простом дисбалансе: мужского внимания у неё было в избытке, а вот по-настоящему доверительных, дружеских отношений явно не хватало. В конце концов каждому хочется, чтобы его просто выслушали и поняли.       И ей было что рассказать. Не от какого-то особенного жизненного опыта или академической эрудиции, самое очаровательное в ней заключалось в ином: она почему-то ощущала живую, искреннюю причастность буквально ко всему, о чём бы у них ни заходила речь. Ей до всего было дело. И в глазах Микеланджело открытость разума, что сам ещё не знал, что ищет, с лихвой компенсировала любые пробелы в знаниях.       Майки, само собой, лукавил, считая, что уже достаточно знал её для окончательных выводов. Скорее, он купался в том упоительном состоянии влюблённости, когда желание приблизиться к объекту обожания становится навязчивой потребностью. В глубине души он понимал, что наивно идеализирует её, отказываясь допустить даже мысль о каком-либо роковом изъяне. Всё в ней казалось ему безупречным.       Именно с ней он впервые — с горьким, болезненным пониманием абсолютной невозможности этого — захотел встречи. Захотел сократить дистанцию, любой ценой найти способ и причину раскрыть ей себя так, чтобы это не стало концом истории. И вот он здесь, рискуя собственной безопасностью, как последний романтик и дурак, высматривает её в толпе.       БиДжей тем временем остановилась на углу, где улица пересекалась с авеню. Ровно через полминуты к тротуару лихо подкатила чёрная машина. Дверь распахнулась, она забралась на пассажирское сиденье, и автомобиль, взревев мотором, умчал её в неизвестном направлении, оставив Майки в одиночестве тоскливо смотреть вслед.       Будь на улице чуть темнее, его бы не остановила перспектива увязаться в погоню по крышам. Но сейчас нет. Слишком опасно.       А значит, пора возвращаться. Возвращаться обратно в свою реальность.

      ***

alt-J — 3WW

      Они не делили ролей и не устанавливали рамки, раз и навсегда определяя свое место. Но они тонко чувствовали друг друга в моменты близости, и каждый без слов понимал, что именно нужно сейчас другому. Обычно уступчивый и мягкий характер Дона позволил бы ему с радостью только отдавать себя в руки старшего брата, но Лео никогда не стремился лишь обладать в этой плоскости их отношений.       После ночей с гением, он не испытывал неловкости из-за предрассудков, которыми насквозь был пропитан Рафаэль. Тот никогда, даже на секунду, не допускал для себя мысли о том, чтобы быть, как он выражался, «снизу». Кажется, быть снизу для него лично значило быть подчиненным, использованным или даже униженным. В случае же, когда это касалось кого-то другого, все, очевидно, зависело от обстоятельств и о ком вообще шла речь. Проще говоря, все эти кошмарные представления о неприемлемой позиции уживались в нём рядом с прямым примером обратного. Раф ведь в самом деле не считал, что роль, которую он сам же и навязал Лео в их постели, унизительна, и он бы, конечно, ни за что не позволил себе воспользоваться старшим братом. Просто Лео было так проще. Уступить там, где ему не принципиально. Позаботиться о своем равновесии, закрыв глаза на дыры в логике темперамента и не тыкать ему в лицо неприятными выводами, которые напрашивались на ум, если этой самой логике следовать.       Донателло был иным. Чтобы не происходило между ними за дверью спальни, Лео никогда не переставал чувствовать себя тем, кем он всегда и являлся. Лидером и старшим братом.       Донни никогда не проявлял властности. Просто иногда Лео нужно было побыть в самых надежных на свете руках, в руках, которые убаюкивали его, когда он был болен и слаб, которые дали ему утешение, в руках, которые он целовал украдкой, потому что благодарность не исчерпалась с годами. С этого ведь все и началось. С обоюдной жалости, сочувствия, желания подарить хотя бы часть своего тепла в утешение.       Они целуются медленно, никуда не торопясь. Все что они чувствуют по отношению друг к другу это нежность, которой хочется поделиться. Им уже давно не удавалось просто побыть вдвоем. Пару недель точно. Но так даже лучше. Легкий голод это по-своему приятно.       Глаза Леонардо закрыты, он полностью сконцентрирован на ощущениях. Губы Донни такие же, как и всегда, ласковые, отвечающие. Лео сейчас чуть более настойчив, об этом свидетельствуют его пальцы, стиснутые на предплечьях умника. Что ж, сегодня, стало быть, инициатива отдана в его руки.       Положив ладонь на пластрон брата, Лео собирается слегка надавить, заставляя того опуститься на постель, но Дон, предвосхищая желание брата, сам опускается на панцирь, разорвав тягучий поцелуй.       Лео нравится, как одурманено смотрит на него умник, из-под полуприкрытых век. Ему нравится видеть, как он дышит, пока еще не часто, но уже глубоко.       Лидер легким касанием оглаживает стопы брата, он не спешит пока занимать свое место меж слегка раздвинутых бедер. Сначала нужно освободить стянутые бинтами лодыжки. Старая неискоренимая привычка. Донни давно уже тренируется от случая к случаю, но каждое утро исправно бинтует запястья, коленную чашку на правой ноге и голеностоп.       Эластичный бинт, посеревший от постоянного ношения и частых стирок, виток за витком соскальзывает с натруженных ног, оставляя связки и сухожилия трогательно уязвимыми. Лео хорошо помнит два разрыва и десятки растяжений, поэтому прикладывается губами к выступающей косточке берцовой кости, жалея куда более хрупкие, чем кажется, ноги брата и переходит к освобождению колена. Ослабляет крепежи протекторов и стягивает их один за другим, затем точно так же методично разматывает бинт.       Дон мог бы ускорить этот процесс, самостоятельно освободив от защиты руки, но он лежал не шелохнувшись, понимая, что это не просто имитация человеческой прелюдии и раздевания. Это ритуал. И в него ни в коем случае не нужно вмешиваться.       Гипнотическая картина, где Лео, освещенный с одной стороны неоновым огнем и мягким светом свечи с дугой, помогает брату избавится от всего, что может помешать сосредоточиться на главном, стоит перед его глазами, даже тогда, когда он прикрывает веки, не выдерживая, задыхаясь от силы чувств, что дарят ему такие мгновения.       Чем дольше это продолжается, тем больше распаляет, фактически плавит. Дон может поклясться, что воздух, который он выдыхает через ноздри, обжигает его собственную кожу и даже легкие внутри. А сноровистые руки Лео продолжают свое дело, пока тело умника не остается совершенно обнаженным. Ни единого прикрытого участка. Лео снял даже его новенькую ярко-фиолетовую маску, чтобы обмотать вокруг собственного предплечья, завязав на узел при помощи свободной руки и своих же зубов. Дон никогда не спрашивал для чего это нужно. Но уже предвкушал, как во время ближайшего патрулирования, порыв ветра или резкий поворот головы швырнет концы повязки верно хранящей запах Леонардо ему в лицо, напоминая о приятных минутах.       Сам Лео остается в экипировке, только катаны, разумеется, лежат аккуратно сложенные у порога комнаты. Пусть это и будет знаком его сегодняшней несдержанности, Донни не против, они оба знают, что их легкая и удобная экипировка совсем не мешает.       Губы вновь встречаются, они переплетают пальцы, но поцелуй уже не такой медленный и глубокий как прежде. Сейчас Лео вкладывал в него всю свою заботу, и сколько бы раз это не происходило раньше, он всегда обещает быть нежным.       Донни не боится боли или дискомфорта. Он примет от Лео все. Если Лео по каким-то причинам захочет причинить ему боль, Донни примет ее, и знает, что Лео так же не станет защищаться от его чувств.       Неон и свечи. Если закрыть веки, они все равно говорят о себе легким запахом сгорающего воска и едва слышным гулом ламп. Он чувствует руки Лео. Слышит его дыхание. Запрокидывает голову. Ему хорошо. Боги, как же ему хорошо.       Это как затянувшееся падение. С тем лишь отличием, что к ощущениям от падения всегда примешивается либо страх неудачного приземления, либо, что в прочем почти одно и то же, лихорадочные мысли о том, как именно очутиться на земле, не сломав себе шею. Здесь же ничему подобному нет места. Только доверие дарит подобную роскошь.       Дону не нужно что-либо говорить или подавать знаки как-то иначе. Лео давным-давно изучил его. Пороги чувствительности. Предпочтения и реакции. Готовность и согласие.       Проникновение не кажется даже отдаленно неприятным. Брат аккуратен и уверен в своих действиях. Интересно, самому Лео было с ним так же хорошо? Дон всегда так старается, чтобы все было идеально.       А Лео весь обращен в зрение слух и осязание, только так он может не потерять голову и не сосредоточиться лишь на себе. Тело умника ведь не инструмент для извлечения удовольствия.       Да и удовольствие штука весьма разнообразная.       Принадлежать кому-то от макушки до пят — немного приправленное адреналином удовольствие для ценителей. Обладать таким господством — для кого-то, несомненно, тоже удовольствие. Но Лео нашел себя в другом. С Донателло он впервые ощутил то, что осталось с ним потом навсегда. И теперь он не знал чувства лучше и чище, чем посвящение себя другому. Они отдают себя друг другу без остатка, без страха, без торга, без условностей. В этом не было ощущения принадлежности, и стягивающей шею удавки. Не жертва, но спасение. Дон научил его этому, когда каждое прикосновение гения вторило его голосу: «Ты же знаешь, как я люблю тебя».       И Лео нуждался в его любви.       В его власти уже сейчас, в несколько выверенных в точности и темпе движений, довести и себя и брата до разрядки. Но Лео не станет торопиться, процесс сам по себе давно перестал быть средством. Донни должен насытиться приятными ощущениями, все его тело должно быть обласкано и согрето. И Лео старается. Старается так, словно важнее этого ничего нет. По крайней мере, в данные минуты это правда.       Он ждет, когда карие глаза гения потеряют остаток ясности, и каждая часть тела достигнет состояния максимальной напряженности, демонстрируя рельеф выпирающих вен и натянутых сухожилий. Когда плечи, колени, кисти рук и шея станут неотличимы от застывших в мраморе произведений искусства. А осознание, что это достигнуто его стараниями, и есть то самое удовольствие, что открыл для себя Леонардо.       Никто в мире не был допущен так же близко, никто в мире не сможет подарить Дону такие же ощущения, он никому не позволит увидеть себя таким же открытым и даже уязвимым, каким видит его Леонардо. И в такие моменты лидер понимает, что сам в большей степени зависим от брата.       Лео опускается ниже, укладывается пластроном на пластрон. Опираясь на локти по обе стороны такой умной головы, заключает ее в своеобразные объятия. Да он чувствует, Донни уже готов. Его глаза крепко зажмурены, и пальцы что есть сил сжимают краевые щитки карапакса Леонардо.       Лео поочередно дотягивается губами до век умника, касаясь их легкими поцелуями, но Донни, конечно, не отвечает на эту невинную ласку. Ему и не нужно, финал уже близок.       Только плотно сжатые губы разомкнулись, позволяя дышать полнее. Он жадно хватал воздух все чаще и чаще, пока, наконец, не напрягся всем телом, становясь как натянутый лук, еще немного и лопнут жилы. А затем его будто пронзает какой-то невидимой глазу силой.       Ощущения, что испытывает гений, яркие острые, в чем-то даже мучительные, зубы стиснуты до боли, пальцы тоже, он чувствует свое сердце и шум в ушах, чувствует, как его ломает и выворачивает так умело доставленное братом наслаждение.       А Лео видит этот оскал брата, слышит почти полностью подавленный долгий и низкий стон, чувствует, как его тело, обратившись на секунду в камень, будто тает теперь в руках, наполняется слабостью и жаром, пульсирует разогнавшаяся по жилам кровь. И старший срывается следом. Он судорожно впивается пальцами в простынь, чтобы в те несколько секунд собственного беспамятства не сжать голову умника слишком сильно и не причинить ему боль. И больше он ни о чем не заботится, полностью растворяясь в ощущениях этого прекрасного момента.       Перед плотно закрытыми глазами клубится белизна, подсвеченная всполохами жёлтого и голубого, это далекие вспышки молний, порожденные тусклым светом за пределами его головы. Грохот крови, раскаты грома, стремительный взлет, мгновения невесомости, падение. Чистота цвета рассеивается, сквозь нее проступают краски и формы мира. Лео хватает первый вдох, и кислород сшибает в голову.       Он обнаруживает себя все так же лежащим сверху на гении, их лбы соприкасаются, а глаза умника смотрят на него хоть и несколько туманно, но тепло и ласково. Лео катастрофически не хватает воздуха, он должен отдышаться, но, от вида этих глаз, грудь словно сковало железными цепями. Нежность, болезненная и выраженная в таких вот приступах одышки, это она сдавливала его грудь, схлопывала легкие, жглась внутри недостатком кислорода. Донателло беззащитный, ослабевший, теплый и родной, а способа выразить все, что чувствует сейчас лидер, видимо, просто не было.       В схожей ситуации с Рафом, Лео удавалось отбрасывать слово брат в сторону. Конечно, их родства это не отменяло. Оно просто не чувствовалось так отчетливо, когда ему не было места между двумя желающими друг друга без остатка парнями. К Рафу его подтолкнула страсть. И между ними было куда меньше «братскости» в том ее понимании, что вкладывал в данное слово сам Леонардо.       Донни, даже сейчас в его руках, любимый младший брат, всегда только то, что он есть. И ничего тут не попишешь. Если бы Лео не довелось это сравнить, он бы никогда не понял насколько проще принять чувства к Рафу, чем объяснять себе, почему в исключительно родственные отношения с Доном влез секс.       Но даже эта интимная близость уже не способна была выразить полноту его любви к брату. Именно к брату. И Лео уже давно смирился с тем, каким ужасным это его делало.       Донни родной младший брат. Не в первую очередь и не во вторую. А только лишь. Единственно.       В какие же слова можно вместить подобные чувства?       «Позволь мне любить тебя так, как я умею».       К счастью, ответом всегда было:       «Я принимаю это».