Глава 2. Прими и успокойся
5 мая 2018 г., 13:25
Я горю, этот жар снова бросает меня прямо в твои объятия.
Это невозможно выразить словами, отбрось свою бездушную гордость,
Вернись и прости меня.
Замерзая в лучах голубого света, я спрятал свои намерения под покровом пыли.
Груз прожитых лет снова делает меня подвластным тебе.
Я даю обет любить тебя, и по-прежнему жду.
Дыхание затруднено, под давлением мечтаний, которые я вынужден вскармливать.
Даже раздавленный этим потоком, я не отпущу тебя.
Рождённый неразумным, я ищу доверия средь обломков веры.
Сломленный серостью, я жду буйства красок.
©katatonia, takeover
Лео, кажется, задремал, пригревшись под теплыми лучами майского солнца. Осознав это сквозь ватную лень и неохоту, он вздрогнул, резко просыпаясь. И тут же почувствовал, как неприятно заводится сердце, а ровное дыхание сбивается, становясь рваным и холостым, таким, при котором легкие судорожно сокращались, но воздух в них поступал в ничтожно малом количестве, и он задыхался. Подобные пробуждения Леонардо ненавидел. Тревожные, а в данный момент еще и подкрепленные мыслью о том, как можно было настолько расслабиться, чтобы провалиться в сон прямо на крыше, где его легко могли заметить? Воздух пах нагретой пылью и резким смолистым запахом битума, которым заливали кровли. А теплый и сухой весенний ветер приятно обдувал разморенное тело. — Раф? — позвал Лео, опасливо озираясь вправо и влево. Темперамента не оказалось ни с той, ни с другой стороны. Что-то было не так. Чувство тревоги, которое он ясно осознал только сейчас, в действительности и являлось причиной его пробуждения. Дело было даже не в том, что он находился в беззащитном положении или реально почувствовал опасность. Дело было в другом. Что-то тоньше и туманней. Возможно, ему приснился какой-то сон. Одно из таких ужасных в своей правдоподобности видений, после которых просыпаешься полностью разбитым. А все вокруг кажется менее реальным, странным и каким-то ненастоящим или даже искусственным, как декорации в салоне для съемки ТВ сериала. Небо было слишком ярким. Запахи чересчур сильными. И звуки, они тоже казались искусственными, как запись, что включили для фона, где-то вдалеке играла веселая и жизнеутверждающая до сведенных челюстей рекламная музыка, шумел поток машин и гул людских голосов. Застыв перед лицом подбирающейся паники, Лео внимательно всматривался и вслушивался вокруг, внутренне напрягаясь все больше, ожидая, что вот-вот обнаружится роковой изъян окружившего его мира. Тогда-то он поймет, что же именно так его настораживает, и, как правило, это должно было быть нечто ужасающее. Капля пота скатилась по виску мутанта, он чувствовал, как его сердце все так же сильно колотится в груди, а пальцы медленно леденеют от кончиков. Это продолжалось с минуту или больше, и все это время совсем ничего не происходило, солнце продолжало быть таким же пригревающим, ветер мягким, а звуки мирными. Оцепенение не нарушалось внезапной трансформацией всего вокруг в уродливое искажение из его кошмаров, и страх мало-помалу стал отступать, прячась в темный угол, чтобы недовольно и угрожающе ворчать оттуда, пока Лео наводит порядок в голове. Однажды он пробудился от странной плотной темноты, чтобы узнать, что был смертельно ранен прямо во время миссии и провел в тяжелом состоянии долгих три недели, в течении которых еще больше ослаб, но в те первые мгновения, когда он только открыл глаза, прежде чем разглядел безутешное лицо Дона и обо всем узнал, в те самые-самые первые секунды все показалось ему таким же выдуманным и ненастоящим, как сейчас. — Проснулся, Бесстрашный? — голос темперамента раздался откуда-то сверху, и Лео, щурясь против яркого света, запрокинул голову, смотря в небо. Раф стоял в полный рост, склонив голову без повязки, и на глазах у него были широкие солнцезащитные очки в толстой пластиковой оправе безумного, по пляжному яркого цвета. Небесное светило, нимбом окружившее его голову, расходилось в стороны длинными, яркими лучами. — Раф… — просипел Лео, ощущая во рту сухость пустыни. Горячая голова ничего не отвечает, лишь улыбается, обнажая зубы, и тоже устремляет взгляд вверх. Лео не отводит от него глаз, а руками нащупывает под собой прямоугольник циновки, ощущает рельеф грубого плетения и теряется на секунду, это-то тут откуда? Раф, тем временем, обходит его сбоку и присаживается на такую же расстеленную рядом циновку. Тот факт, что Леонардо пялится на него, как на призрака, не смущает темперамента. Не снимая своих смешных очков, он говорит: — Ты всегда такой смешной, когда просыпаешься не дома. Я сначала рассердился. Мы же вроде погреться на солнце хотели, а ты вырубился, и дрых часа три, не меньше. — Три часа? Это шутка? — прочистив горло, сказал Лео. — Ну, не будь меня рядом, ты ни за что не уснул бы, даже не пытайся отнекиваться. Лео и не стал. По ощущениям ему словно дротик со снотворным прилетел, а не сморил спокойный и здоровый сон, во время которого ни присутствия брата, ни спокойствия от этого он не чувствовал. Но такого говорить не стоило. Пусть Раф думает, что способен внушать чувство безопасности, раз уж ему так важно. — Такой беззащитный был, подходи и вяжи. Лидер бросил на брата досадливый взгляд, зачем говорить такие вещи, если можно было просто растолкать. Он очень не любил терять бдительность. А еще больше не любил, когда его в этом уличали. — И, конечно, хорошо, что солнце еще не жарит в полную силу, иначе, ты покрылся бы хрустящей корочкой, Лео. — Все, Раф, прекрати, я понял. — Да не дуйся ты, я же так просто. А денёк и правда чудесный, прав был Донни. Донни. До заката еще несколько часов. Но вечернее марево, густой, невидимой глазу субстанцией окутывает Лео, мешая придать мыслям ясности. — А очками тебя Майки снабдил? — вздернув бровь, спросил Лео, все еще удивляясь этому нетипичному аксессуару на лице темперамента. — Не снабдил, я отжал у него. — Отжал… — Лео перевел взгляд на городской пейзаж, — Я как-то странно себя чувствую. — Заболел, может? — лицо темперамента вмиг сделалось серьезным, и с самым озабоченным видом он принялся ощупывать лоб брата. — Нет, Раф, это другое, я в порядке, правда, — отстранив от себя навязчиво трогающие его голову руки, Лео вздохнул, — Но словно не совсем понимаю, где я. — Точно перегрелся, — покачав головой, сказал Раф, — нам лучше вернуться. Он поднялся со своего места и деловито стал скатывать валик циновки. — Нет! Погоди. Давай еще немного побудем. — Лео и сам не понимал, для чего так отчаянно пытается задержаться тут на этой крыше. — Ага, и Донни мне потом голову оторвет, — ответил темперамент, заставив Лео недоверчиво прищуриться. Кажется, Рафаэль не шутит, но с каких это пор он так ответственно относится к предостережениям умника? В любом случае, это же Раф, убедить его пренебречь правилами и предостережениями проще некуда. — Не волнуйся, никто не пострадает, я должно быть под впечатлением от сна, там случилось что-то плохое, по-настоящему плохое, понимаешь? — взволнованный вид Лео, и полный растерянности взгляд говорят не в его пользу, но Раф одним небрежным движением снова раскатывает свою подстилку и садится. — Понимаю, мне тоже иногда снятся кошмары, — серьезно кивает он. — Дай мне время, я просто не могу прийти в себя. — Лео, я отдаю в твое распоряжение вагон времени, только перестань быть таким странным поскорее. Солнце уже заметно склонялось к западной стороне неба, еще два часа, и оно опустится в пену облаков на горизонте, растворится, как таблетка шипучего витамина С, растекаясь ярко оранжевыми разводами. А еще через час и вовсе скроется, оставляя город таять в сумерках. С наступлением темноты, домой можно будет не спешить. Лео подтянул ноги к подбородку. Устраивая голову на собственных коленях удобней. Раф пшикнул банкой колы, добавляя к общей симфонии ароматов сладкий запах газировки. Город все громче и громче гудел, как большой пчелиный улей, люди уже вовсю торопились с работы и, как всегда, создавали много шума. Реальность вокруг обретала объем и подлинность штрих за штрихом.***
*Katatonia — Takeover*
Хитрый ум уже давно нашел для себя множество причин, оправданий и объяснений, которые помогали ему жить и даже радоваться чему-то с полным правом. Но только порой его разум будто снова вспоминал самое ужасное событие, не смягчая отдаленностью времени и смирением. Все было в корне неправильно, так просто вообще не должно было быть. В такие моменты возмущение распирало его, как газ под давлением. Того и гляди рванет. Это чудовищная роковая ошибка, после которой время попросту не должно было идти вперед. И приступы осознания настигали его, заставляя задыхаться, раскрывая рот, как немая рыба на берегу. Жмуриться до белых пятен в глазах. Ронять из слабеющих рук катаны во время тренировок. Пару лет назад Дон предложил ему завести дневник. Что было неплохой идеей. У самого края городской свалки, куда братья иногда ходили в поисках нужных вещей, уже много лет, назло человеку и плохой экологии, росло дерево. Оставалось только удивляться, почему его не свалили самосвалы или специальные службы, но Лео привлекало в нем кое-что другое. Полиэтилен, в виде ошметков пищевой пленки, фирменных пакетов или же прозрачных фасовочных, в ветреную погоду целой армией хаотично движущихся, зловредных приведений бесновался по территории свалки, норовя подшутить, прилипнув к лицу или панцирю. А то самое дерево, голое осенью или весной, он облеплял практически полностью, иногда грозно шурша и копошась на ветру, словно грозясь сорваться, а иногда безжизненно повисая на кряжистых ветках. И эта картина прекрасно дополняла подаренную Энтони Хектом ассоциацию о схожести кроны дерева с сосудистой системой мозга. Ведь если дерево — условные мозги, то весь этот прилипший мусор на нем это мысли, срывающиеся или же, наоборот, застревающие надолго, почти навсегда. Да, кажется, после разговора об этом Донни и предложил ему записывать свои мысли. «Это поможет их упорядочить, взглянуть на все объективней. Нужно очистить твое дерево от мусора», — сказал он, вручая ему толстую записную книгу. Донни пообещал, что станет вести такой же дневник вместе с ним, чтобы Лео не было так неловко, чтобы все было по-честному. Но оказалось, что путаных мыслей у умника было так же не перечесть. Ему и самому не мешало избавиться от лишнего. Так и повелось. Лео любил выплескивать свои мысли на бумагу перед сном, когда впечатления прошедшего дня густо роились в голове и требовали быть упорядоченными, в противном случае, о сне и вовсе можно было позабыть. Донни делал записи спонтанно. В перерывах между работой, в часы бессонницы и даже во время патрулирования. Он строчил заметки в телефоне или в компьютере, распечатывал потом на листах А4 и отдавал Лео. Тетрадка Лео и папка Донни хранились у лидера в комнате. Впрочем, Дон мог, так же как и Лео, в любое время прочесть записи брата. Иногда они обсуждали написанное, чаще нет, потому что далеко не каждая запись требовала того. К тому же целью такой вот откровенности было взаимное познание и, если необходимо, помощь, но никак не осуждение или поучение. Так или иначе, подобный обмен мыслями хорошо отразился на взаимопонимании братьев. Лео интересно было проникнуть в голову гения, в каком-то смысле узнать его лучше, чем уже знал, к тому же ему и правда удалось облегчить собственный груз. Довольно скоро делать записи вошло у них в привычку, к которой они возвращались даже теперь пусть далеко и не каждый день. Лео все еще чувствовал порой необходимость взять в руки огрызок карандаша и зафиксировать мысли, вычленить суть, отсекая все лишнее, подбирая наиболее точные слова. Понять самого себя глубже. Особенно теперь, когда отца больше нет с ними. Еще год назад, если Лео в чем-либо сомневался, он всегда мог посоветоваться с мастером. Все зависело от того, как глубоко он готов был посвятить отца в свои проблемы. С самого детства Леонардо знал, Сплинтер непременно поможет разобраться в путаных чувствах, деликатно направляя его мысли в сторону поиска решений и ответов, никогда не навязывая свою волю там, где это не было необходимо. Донни испытывал с этим некоторые трудности. То ли стыдился собственной неспособности разобраться самостоятельно, а может сама суть проблем стесняла его сильнее, чем нужда в помощи. От природы он довольно замкнут и суховат, он скорее перелопатит гору книг, чтобы отыскать в них уже выраженные кем-то чувства, что были в его душе безымянными и мучительными. Для него решиться вести дневник даже больший подвиг, чем для Лео. Оба они хороши. Одному всю жизнь подсказывала, что у него в голове крыса-мутант, а другому целая толпа никогда не знавших его людей, которые противоречили друг другу на страницах своих сочинений. Два бывших претендента на звание главного зануды. К своему удивлению Лео проиграл это сражение. Давно еще. Дону помогли его чрезмерная доброта и то, что он, как не самый старший, мог время от времени забыть о серьезности. Лео же держал лицо, перед Рафом. В большинстве случаев, если тот не вел себя как ребенок, то и Лео было нельзя. Сейчас в свете пламени толстой восковой свечи, Лео держит в дрожащих руках тетрадь и виновато косится на спящего мертвым сном Донателло. Умник все еще думает, что Лео не знает, как ему удается засыпать так крепко. И почему после ночей, вроде этой, по утрам он словно инопланетянин. Но ему ли судить брата? Будучи ребенком, он не верил во все эти киношные драмы, с помешательством и трагическими концами. Трудновато поверить во что-то такое, когда твой самый мрачный предел это детская истерика, длящаяся меньше часа. Но в подобных вещах пределы имеют свойство расширяться до пугающих масштабов, и это Леонардо теперь знает не понаслышке. Он уже не доверял себе как прежде. Не испытывал судьбу, если чувствовал, что начинает падать в темноту. Он не готов был снова и снова проходить сквозь тот, кошмар, что уже случался однажды. Он и так никогда больше не проснется с ровно бьющимся сердцем, а не заходящимся в припадке комком ледяного страха. Он больше не научится засыпать не от усталости. Донни услужливо оставлял у его кровати таблетку успокоительного и стакан воды, если видел, что Лео становится сложно контролировать тревогу. Лидер старался обходиться без этого. Он знал, что лекарство не сделает его восприятие искаженным. Все его мысли и чувства останутся при нем, уйдет только эта самая свербящая паника, на подавление которой он тратит столько драгоценных сил. И все-таки Лео упрямо боролся сам, принимая решение, что предлагал ему умник, за слабость. Дон ведь тоже неспроста глотает снотворное так, чтобы никто не видел. И это после его лекций о том, что нет ничего постыдного в подобных проблемах, что они нуждаются в лечении так же, как и обычный грипп, что никто не застрахован. Лео плотно сомкнул губы, чтобы ни один звук случайно не вырвался из сдавленного горла. Пальцы съехались, неприятно обдирая кожу о пол, а другая рука, сложенная в кулак, глухо бьет возле самого лица. Лео упирается лбом и коленями в бетон. Ему хочется выплакаться, но слез нет. Что значит любить отчаянно? С каких пор он превратился в эмоционального калеку и не может понять свои чувства? Ему больно? Он зол. На кого? Почему? Нет же ему просто страшно. Страшно за себя. И еще он боится даже представить, как расскажет обо всем Донни. В прошлый раз ему потребовалось несколько лет и настоятельный совет отца. В прошлый раз он еще не был главой семьи. — Мастер, вы же пытались увидеть его? Почему я не могу ничего больше почувствовать? — Лео с немой мольбой смотрит в глаза отцу и ждет, что тот даст объяснение, которое не убьет его надежду. — Кто знает, сын мой, — задумчиво теребя длинную бороду, отвечает Сплинтер, а затем отводит взгляд, потому что он и сам впервые ничего не понимает. Сожаление. Вот что он пытается скрыть в своих глазах. Леонардо доверился ему, рассказав, как пропавший брат являлся во снах, словно наяву. Однако, Рафаэль не приходил ни к кому больше, да и сам Леонардо не мог больше ничего увидеть, как ни пытался. Вся эта история все больше походила на бред. Сплинтер проронил тяжелый вздох, его сын-бунтарь хуже всех поддавался обучению ментальным практикам. Он не мог сосредоточиться для полноценной медитации, и связь с ним всегда была довольно слабой. Он и его присутствие всегда ощущались, как негодующая стихия. Либо глухая бетонная стена. Леонардо прочнее всех привязанный к своему брату, чувствовал его, очевидно, тоньше и сильнее, чем отец и остальные братья. Но в голубых глазах все четче проступало сомнение. Было ли все это взаправду или только шуткой больного мозга? — Тебе нужно, рассказать обо всем Донателло, — Сплинтер кладет сухую, тонкопалую ладонь на плечо своего отпрыска. Они долго молчат. Ни один отец не поверит, что его любимое дитя утратило разум или жизнь. Но Хамато Ёши не позволял своим жгучим желаниям и надежде затмить собой всё. Пытаясь уловить присутствие Рафаэля, он чувствовал привычную глухую стену. Ни присутствия, ни пустоты. Каменный холод. — Донни будет тревожиться за мое состояние, стоит ли? — наконец осторожно начинает Лео. Отец ведь не знает, при каких обстоятельствах Раф пришел к нему в первый раз. Не знал об этом и Дон. Но умник, в отличие от отца, наблюдал последствия визита. К тому же именно себя он считал виновником. Чем дольше Лео скрывал правду, тем банально тяжелее было решиться открыть её, безнадежно упустив подходящий момент в прошлом. — Донателло заслуживает знать правду. Разумеется, заслуживает! Но речь не о нём, Леонардо не терпится выяснить, что значили его видения, он так надеялся, что отец подтвердит их подлинность, сознается, что так же чувствовал странное. А вместо этого Сплинтер пытается тактично не говорить неприятных вещей. Мягко давит на совесть. Что ж. Будь, по-вашему, отец. — Я поговорю с Донателло, сегодня же, — Леонардо даже пробует вежливо улыбнуться, чтобы скрыть досаду и разочарование этим разговором. А вечером в темноте додзе сбивчиво шепчет свой секрет брату. Они не видят друг друга, но держатся за руки, сидя напротив. И пальцы Донателло сжимают его ладони все крепче и крепче. — Лео, какой ужас! — приговаривает он, когда все уже было сказано, и Леонардо мужественно не позволяет своим эмоциям возобладать. Донни, впервые услышавший об этом, ожидаемо разволновался, и это даже хорошо, что бесстрашный не видит его грустных глаз. Лео так и подмывает спросить умника, что он думает теперь о нем? Считает ли жертвой болезни или верит в то, что эти видения следствия глубокой мистической связи между старшими братьями. Но он молчит. Ждет, пока Дон справится с тем, что услышал и, опомнившись, кинется утешать или ободрять. Может даже упрекнет в том, что Лео скрывал от него такое. Ведь до сегодняшнего дня на Донни лежал груз вины, которой не было. А Донателло не делает ничего из того, что от него ожидалось. Подсев ближе, просто обнял. И больше они об этом не говорили. В его голове целая буря закручивается сейчас по спирали. Как лидер, он обязан защитить семью от всего, даже от самого себя, если потребуется. Его долг требует незамедлительно во всем сознаться. Записать. Исторгнуть из себя. Освободиться и взглянуть со стороны. Взглянуть на все взглядом Донателло. Этого ему хочется сейчас больше, чем когда-либо. Но глупое сердце сжимается, когда рука с огрызком карандаша зависает над чистым листом. Настолько нелепо, что самому не верится. Внутри Лео вскипает отчаянная борьба с собственным здравым смыслом. Разумная сторона не дает провести себя и сделать нечто такое, о чем неизбежно придется жалеть. А та другая сторона, что десять лет ждала неизвестно чего, на вид ослабевшая и уже не способная себя защитить, неожиданно даже для себя самой, вдруг преисполнилась яростной животной силой, из которой состоит жгучее желание спастись, любой ценой сохранить себе жизнь. Лео обескуражен, словно ему под ноги из лесной норы вывалился детеныш хищного зверя. Хоть и щерится, но еще не опасен. Его стоит убить, потому что это пока еще не трудно, и потому что уже известно, во что он превратится, когда подрастет. Но рука не поднимается. Она тянется, чтобы подобрать, прижать к себе, утешить в колыбели рук. Донни затопчет тот зачаток, что проклюнулся в его сердце. И сделает это с особой дотошностью. А Лео должен пойти на такую жертву. Но что если?.. Вопрос сладким ядом расползается внутри головы, парализуя все категорические «против», торгуется, слезно умоляет на коленях. Донни тоже не всевидящий, он ошибается, пусть и реже. К тому же, он всему ищет удобоваримое для него научное объяснение, и вовсе не его вина, что не все пока подвластно пониманию науки. Еще пара минут. Никто не умрет, если он не расскажет обо всем тут же. Вдруг что-то важное прояснится, если не рубить с плеча. Повременить какое-то время. Лео дает себе сутки, а потом и вовсе неделю, клятвенно обещая не обманываться, если почувствует странное. Но запись так и не будет сделана, потому что с самого начала ведения этого дневника, у каждого из них было право на тайны. И Лео впервые им воспользовался.***
Денёк у Майки выдался удивительно богатым на размышления. Братья, словно по негласному сговору, собрались в общей гостиной, коротая время каждый на свой лад. Лео, что было очень странно, во второй раз на неделе отменил вечернюю тренировку и хмурился, задумавшись над картами. Донни, вооружившись отверткой и паяльником ковырялся в какой-то непонятной пока ещё штуковине. Сам Майки, свернувшись калачиком в кресле-мешке, чатился в телефоне. Между ними изредка завязывались короткие, ленивые разговоры, но кто бы ни начинал беседу, за каждой репликой повисала ниточка недосказанности. Возможно, Майки это только казалось, и он просто судил других по себе. Но у него буквально язык чесался — так хотелось излить кому-то накопившееся. Он мог бы любую тему, даже про кукурузные хлопья на завтрак, повернуть в своё мучительно-романтическое русло. Но в этот раз отдавал себе полный отчёт: ему лучше помалкивать. Донни поглядывал в сторону лидера, ненавязчиво стараясь выведать, в чем причина его заметной всем замкнутости. Лео же все попытки поговорить с ним об этом сводил к туманным «незаконченным делам». Майки прищурившись, то и дело косился на Леонардо. Ему совсем не хотелось оставлять приятное времяпрепровождение за общажными сплетнями ради поиска ответа на вопрос, почему старший брат ведет себя так, словно они с Доном дали ему какое-то обещание, которое потом благополучно позабыли выполнить, и теперь Лео своим выразительным молчанием пытается напомнить об этом, избегая прямого разговора. Телефон в его руке снова ожил. БиДжей писала, что всю ночь провела, утешая подругу после тяжёлого расставания, и теперь чувствует себя разбитой, хотя проснулась далеко за полдень. Майки решил не подкалывать насчёт того, что ранние подъёмы и в обычные дни давались ей тяжко. Чему удивляться? Жизнь в студенческом кампусе всегда насыщенна событиями, что вовлекали в себя даже тех, кого совершенно не касались. — Лео, не передашь изоленту? Она прямо возле тебя, — Донни, не отрывая взгляда от работы, слепо протянул руку, ожидая, что нужный предмет мгновенно окажется в его ладони. Когда этого не произошло, он наконец поднял глаза. — Лео? Бесстрашный лишь со второго раза услышал обращение и вопросительно посмотрел на Дона, но было поздно. — Что не так? — уличив брата в несвойственной ему рассеянности, Донни решил, что вправе задать вопрос прямо. — Сон плохой, — ответил лидер, очень заметно пытаясь не выглядеть слишком раздраженным. — Если захочешь поделиться, я к твоим услугам, — сказал умник, стушевавшись. А телефон в руке Майки в очередной раз завибрировал, отвлекая от каких-то странных сегодня братьев. Он был уже на полпути к разгадке, почему Фрэнк всё-таки порвал с Мэри. И если вкратце, она его попросту достала. Конечно, он мог и ошибаться, но выводы напрашивались сами собой, о чём он и написал несколько минут назад в своём последнем сообщении, стараясь быть максимально тактичным. «Слушай, я не оправдываю её поступков, но она правда его любит», — парировала Бруклин, принимая сторону оставленной подруги. «Может, и любит, но ей стоит держать себя в руках, а не делать его заложником своих страхов». Оправдывать любое дерьмо, что случается в отношениях, слишком сильными чувствами и прочими подобными вещами он перестал давным-давно. Отмежевать любовь от всего того, что принято приписывать ей в качестве неизбежных негативных следствий, ему помог опыт братьев. Коим он поспешил в самых общих чертах поделиться, чтобы пояснить свою мысль примером. «Знаешь, мой старший брат однажды влюбился…» — набрал он и нахмурился, столкнувшись с затруднением. «…в одного парня», — написал он и тут же стёр последние два слова, заменив на расплывчатое: «…в кое-кого». «И всё кончилось ужасно. Потому что они превратили свои отношения в психологическую пытку с контролем, манипуляциями и попытками переделать друг в друге всё, что только можно. Они уже не могли быть вместе, но и расстаться не могли, только разрушали друг друга». Хотя, конечно, всё кончилось катастрофой не поэтому. А только потому, что Рафа не стало. «И как теперь поживает твой старший брат?» — поинтересовалась БиДжей. Из вежливости, конечно. Майки покосился в сторону Лео и Донни. Они оба теперь сидели за столом, обсуждая маршрут патрулирования на сегодня. И, кажется, Дону в патруль не хотелось от слова «совсем». Майки и сам не мог взять в толк, на кой чёрт им нужно было тащиться на поверхность в такую мерзкую погоду. Но приказы лидера, какими бы спонтанными и непонятными они ни казались, это приказы лидера. Став старше, они все реже об этом забывали. «Сейчас он счастлив, я думаю. Всё переосмыслил. И выстроил очень доверительные отношения, где ему приходится воевать с любимым человеком, прикрываясь щитом благих намерений». Майки долго не понимал, как так вышло. Донни ведь был полной противоположностью Рафу, самым мягким и уступчивым из них. Логично было опасаться, что из такого, словно из пластилина, можно слепить что угодно. Приклеить к себе, запрещать всё, что настораживает, прикрываться лидерством и безопасностью, даже когда приказы выгодны только тебе и не имеют отношения к команде. Лео ведь именно так и поступал с Рафом, когда они были вместе. Впрочем, не будь Раф так отчаянно независим и холоден, Лео, возможно, и не вёл бы себя как та самая подружка БиДжей, слетевшая с катушек от неуверенности во взаимности своих чувств. Может, причина крылась и вовсе не в тех качествах, что были присущи их характерам, а в банальном отсутствии примера как должно быть. И в естественном для юности желании держать всё под контролем, даже ценой манипуляций и игры на чувствах самых близких. И некому было вовремя надавать им по шее мудрыми наставлениями по части сердечных дел. Вспоминая и анализируя события прошлых лет, Майки всё ещё склонялся к мысли, что Раф и Лео, будучи жуткими собственниками, не могли иначе. Они совершили все типичные ошибки молодости, отражая и преувеличивая недостатки друг друга, пока их и без того хрупкая, ненормальная любовь не рассыпалась грудой проблем. Раф смотрел на всех немного свысока. Лео отвечал ему тем же, потому что в глубине души был таким же, только более воспитанным и сдержанным. Если речь шла не о столкновении с Рафаэлем, он старался не демонстрировать своё превосходство так открыто и даже немного стыдился своей заносчивость, худо-бедно понимая, что самонадеянность его существенный изъян. Раф винил окружающих в своей вспыльчивости, доказывая, что они его не понимают. И братья, конечно, старались его понять, но Лео никогда не оправдывал подобного поведения. После каждого скандала он подолгу смотрел на Рафа с немым укором, мол: «Это не мы тебя не понимаем. Это ты, придурок, не умеешь уживаться с собственными эмоциями». Они ревновали друг друга яростно и безрассудно. И если Лео, как и в случае со своим высокомерием, стыдился этого чувства и пытался его скрыть, то Раф ещё задолго до их крышесносного романа зарекомендовал себя как самый ревнивый обитатель черепашьего логова. Он страдал от детской, невысказанной ревности ко всему, что отбирало у него внимание Лео. А уж как он воспринял первые, ещё робкие разговоры взрослеющего Лео о Караи… Это было нечто, о чём все предпочли забыть. Майки ни разу не видел, чтобы Лео и Донни скатывались до драк, оскорблений или допросов с пристрастием. Но долго не мог понять, что так кардинально изменило подход Леонардо? Разве Лео любит Донни меньше? Или он просто вырос и поумнел? Поэтому не рычит больше, охраняя своё, как цепной пёс? Майки не знал ответа на главный вопрос: можно ли было переделать Рафа и какой ценой. Но Лео усваивал жизненные уроки. После всего случившегося он определённо извлёк из боли нечто важное. Его чувства к Рафу поднялись на новый, почти надмирный уровень. Лео перестал отчаянно нуждаться во взаимности и даже присутствии, просто признал, что любит его без условий и требований. Вне зависимости от причин его ухода и вопреки всему. В Донателло он обрёл не замену, а утешение, твердую надёжную почву, в которую не страшно посеять все свои самые светлые надежды. Пусть Донни, словно заведённый, твердит, что они с Лео только братья, и оба вольны в своих сердечных делах. Всё же они продолжают выбирать друг друга. Просто умнику, по его словам, никто больше и не нужен, а Лео никогда не перестанет искать Рафаэля даже в чужих чертах. Однако Майки не видит смысла отрицать очевидное — наличие между братьями чувств и отношений. И вот теперь в логове снова, пока ещё едва уловимо, запахло переменами. Связано ли это с Рафом — Майки не знал. Вероятно, Лео нашёл в себе силы стряхнуть груз годового траура по отцу и теперь жаждет великих свершений на давно покрытом пылью фронте. Но сегодня, впервые с тех пор, как пропал Раф, Микеланджело позволил себе представить: что стало бы с хрупким миром его братьев, встреться они вновь спустя столько лет? Сложно сказать, кто кому нужнее и в чью пользу склонится чаша весов… Майки был уверен: Донни простит Лео всё. Даже выбор не в свою пользу. А Лео, в свою очередь, простил бы всё Рафу. Но в его глазах их тихая преданность, выстраданная взаимность, и то, через что Дон и Лео прошли вместе, связывает куда прочнее, чем неистовая, незрелая страсть, что когда-то пылала между Лео и Рафом. Телефон снова завибрировал, возвращая его от высоких материй к реальности. «Рада, что твоему брату повезло встретить хорошего человека, который ему подходит». Конечно. Она свела всё к удаче. К счастливой случайности. Вовсе не к работе над собой, не к мучительному взрослению, не к тысяче маленьких шагов навстречу друг другу. Майки тихо хмыкнул, вынужденный признать: всё, что он хотел донести, словами так просто не объяснить. Стало как-то грустно от осознания, что ей придётся приходить к этим выводам самой, набивая болезненные шишки и теряя веру любовь. А может статься, она так и не дойдёт до сути, свернув по пути не в ту сторону.***
*Katatonia — July*
На патрулировании Лео решил разделиться. Это не было необходимостью для команды, но ему нестерпимо хотелось остаться в одиночестве, и когда он выдавал свое желание за распоряжение, в глаза Донни старался не смотреть. Дон бы наверняка его понял, но у Лео, в самом деле, не было сил объяснять. Майки, получив указания, пожал плечами и исчез, как подобает ниндзя, словно в воздухе растворившись. Лео поспешил сделать то же самое. Нью-Йорк с его десятью тысячами квадратных километров слишком большой город, чтобы тянуть время, если задумал оправиться дальше, чем обычно. Манхэттен считай их родной дом, там они подверглись мутации и жили все это время, и именно на Манхеттен их покровительство распространялось больше, чем на все прочие районы. Поэтому они всегда предпочитали играть по крупному. Раз уж зачистить город с низов было не по силам никому, они обратили свой взор сразу на верхушку преступных организаций города. И все же не все преступники работали на Шреддера или мафию. В мрачных промышленных кварталах, что дополняли своим видом депрессивные окраины, зашкаливающий уровень бедности вынуждал идти на преступления даже подростков. И захочешь, не проследишь за каждым решившимся на кражу или нападение. Даже если у братьев выдавалась свободная ночь, им было не под силу прочесывать такое огромное количество улиц и подворотен, что таили в себе опасности для простых законопослушных граждан. Больше всего случайно предотвращенных преступлений случилось именно на Манхеттене, в двух его не самых благополучных частях именуемых Гарлем и Боуэри. А что происходит каждую ночь в Куинсе неподалеку от станции метро Джамайка, где туристам не рекомендуют появляться, после захода солнца? Что происходит в самом бедном районе Бронксе? Он уже даже не спрашивал себя про обособленный Статен-Айленд, куда черепахи вообще практически не заглядывали. И, наконец, место, где Лео и вовсе не хотел бы оказываться ни специально, ни случайно это Бруклин, и если уж совсем конкретно, его трущобы — Браунсвилл. Люди очень странные. У них дела и слова никогда не сходятся. Они так много и часто говорят о равенстве. О ценности и правах каждой расы или нации. Но на деле чёрные, белые, азиаты и латиносы продолжают жить отдельно. Цветные кварталы зачастую прибежище всякого сброда: безработных, наркоманов и наркоторговцев, шпаны и преступников посерьезней. В районы с дурной репутацией селятся так же люди, что не могут позволить себе жилье поприличней, в основном эмигранты из самых разных стран, и все, конечно, стараются держаться ближе к своим. Из этой среды, как из порочного круга, практически невозможно вырваться. Нью-Йорк, где на словах все равны, напоминает скорее шахматную доску, разве что черные и белые поля расположены не в таком строгом порядке. А Браунсвилл… что ж Браунсвилл это самый черный квадратик из всех. Не смотря на густонаселенность Бруклина, эта его часть может похвастать самыми дремучими трущобами, что Леонардо доводилось видеть. Когда-то в этой части города возвели много субсидированного жилья для малоимущих семей, но жилье это, при отсутствии надлежащего ухода, довольно быстро пришло в негодность, от бурной жизнедеятельности своих владельцев. Семьи выселили, все опустевшие здания объявили аварийными и отправили под снос. Только вот то ли снести забыли, то ли не быстрый это процесс, но в итоге, в и без того криминальном районе, появились совершенно заброшенные места. Целые улицы многоэтажных прожектов, мрачно смотрящих на случайно сюда забредшего черными и пустыми глазами выбитых окон. Здесь же тоскливо догнивали угнанные и разобранные до кузова автомобили. Здесь же, как гром среди неба, звучали выстрелы, что никого уже не удивляли. Ненависть. Лео ненавидел это место. Ненавидел так, что порой казалось, эта ненависть самое сильное в нем чувство. Стоило ему оказаться среди бордовых кирпичных прямоугольников заброшек, как лидер черепашьей команды ощущал внутри себя низкий гул натянутых нервов, и чем дольше он тут оставался, тем сильнее становилось натяжение, а этот гул, набирая частоту, преобразовывался в отдающую по всему телу вибрацию. Еще несколько лет назад его с трудом хватало на пару часов, по истечению которых, он обнаруживал себя полностью выжатым от жутких воспоминаний и крупной дрожи, что пробивала все тело и заставляла, руки ходить ходуном. Но, не смотря на все это, Лео каждый год возвращался к месту, которое отчаянно мечтал сравнять с землей, стереть его раз и навсегда, наплевав на то, что кто-то считает его своим домом. Он просто не мог поверить, что можно любить эти стылые подворотни и мертвые площадки. Зато даже не сомневался в том, что это место унесло много жизней и искалечило не меньше судеб. Страх. Майская ночь была совершенно безмятежной, теплой и безветренной. Не такой теплой, как в июле, но едва ли у него хватит сил и смелости вернуться сюда в середине лета. И еще более сложной задачей кажется сделать это так, чтобы братья не узнали. Он и сегодня не планировал быть тут, отвлекая Донни делами. Лео не было нужды осматриваться по сторонам, каждый закоулок тут он помнил наизусть и мог пройти даже с завязанными глазами. А еще он был совершенно уверен, что не встретит никого из людей и поэтому шел прямо по улице, совершенно не таясь. Страх, что он испытывал перед этим местом, складывался из непроизвольно вменяемой ему злой природы, тёмная суть, воплотившаяся в соответствующей форме и требующая кровавых жертв. Трепет. У Рафа нет и не было могилы. Они с Доном рассматривали место загадочной трагедии, как отправную точку в их поисках. Искали спрятанные в развороченных руинах подсказки. Но Лео все чаще задумывался над тем, что сбегая сюда стабильно раз в год и в одиночестве, видит в огороженном листами металлопрофиля пустыре нечто большее, чем место, где потерял своего брата. Каждый раз ему хотелось поговорить здесь с неким незримым собеседником, или хотя бы отделить в своем уме спаявшиеся воедино образы злого района и самого Рафа. Только вот, за неимением других вариантов, именно тут он чувствовал себя ближе всего к темпераменту. И с этим трудно было что-то сделать. Лео прокрался за огороженный периметр, воспользовавшись отогнутым краем металлического листа, и стараясь даже дышать как можно тише, стал осторожно ступать по обломкам кирпичей и бетонному крошеву. Озираясь по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии нежелательных свидетелей, Лео выбрал укромный угол в крупных обломках фундамента и, зябко поежившись, как если бы ему вдруг стало холодно, аккуратно присел на землю. Он чувствовал себя глупо и плохо представлял, что ему нужно было сейчас делать. Никакой закономерности между тремя «встречами» с Рафом он не видел. Даже не верил, что визит в эти края способен как-то помочь в этом вопросе. Но попытаться стоило, хотя бы для успокоения совести. Сосредоточится здесь и сейчас задача не из простых. Но он упорно закрывает глаза, выравнивает дыхание и пытается очистить голову от шума помех. Забыть на время обо всех чувствах, что закипают в нем на этом месте. Лео пробует снова и снова, но все, что у него выходит, это вытеснять одно другим. Целый час он тщится, прежде чем убедиться в безнадежности своих попыток. И тогда он не сопротивляется больше мысленному потоку, что напитавшись впечатлениями от видения на прошлой неделе и здешних мест, рвался вперед. Разочарование это лучшее, что могут подарить напоследок уходящие. Раф не оставил ему и этого. И пусть их расставание нельзя было назвать хорошим, а то, что происходило прежде и подавно, всего этого не хватит, чтобы перечеркнуть и обратить любовь в равнодушие. Незадолго до взрыва, Лео успокоился мыслями, что когда-нибудь все наладится, и время сточит острые края тех проблем. Время заберет молодость их тел, но вместе с этим заберет и мятежность душ. Все станет простым и неважным. Ему потребовалась одна единственная ночь, чтобы как следует подумать над словами мастера, над советами Донни и обидой Микеланджело. Чтобы понять, как жить дальше. Раф учился только на своих ошибках. Ему нужно было совершить их все, чтобы осознать, что именно делал не так ОН, а не все вокруг. Те, кого было так легко обвинять во всех бедах. Лео решил, что готов вынести все это. Вынести невнимательность, грубость, и любое другое свинство в свой адрес. Это не значило, что он готов был пожертвовать собой. Он всего лишь первый из них осознал, что над хорошими отношениями придется немало потрудиться. Но прежде нужно было, чтобы и Раф понял эту необходимость перестать воевать друг с другом. Ни заботу, ни доверие не взять боем. Они не знали, как правильно. Но они действительно любили. Лео верил в это. Раф вовсе не из тех, кто не способен на любовь. Ему просто не хватило времени. Пусть и позже всех, но он обязательно должен был понять, что у других тоже есть чувства, которые он очень успешно ранит, одним порой лишь словом. А если же понять это, ему было попросту не суждено, значит, наступил бы и момент, когда пойти разными путями покажется не так тяжело. Все, конечно, пошло не по плану. С Рафом все и всегда идет не по плану. Донни сказал однажды, что с тем, кого больше нет, невозможно соперничать. Это было самым ревнивым его поступком — сказать такое прямо. Но он был прав. Память очень быстро избавляется от плохого, прячет все дурное, выдвигая на первый план самое хорошее. Поэтому, много лет спустя, Лео верит в благополучный исход тех проблем и вынуждено плетется по своему пути, оглядываясь на каждом шагу. Все их беды были ничтожны. А что теперь? Теперь он сидит на обломках вонючего бруклинского прожекта и пытается почувствовать присутствие своего брата, потому что у него нет больше никакой надежды найти его как-то иначе. — Зачем пришел только? — выдохнул он, запрокинув голову и отмечая, что уже понемногу светает. А нужно еще добираться домой. Встав на ноги, Лео хмуро осмотрелся, прикидывая, как быстрее добраться до ветки метро, по поверхности или через канализацию. Все вокруг кажется ему омерзительным до нервной чесотки. — Ненавижу Бруклин.***
*Katatonia — Sold Heart* Родной дом встретил его запахом еды, кофе и прочими признаками мирной жизни. Майки, с ногами забравшись в мягкое кресло, строчил что-то в ноутбуке Донни. И эта картина показалась Лео уже привычней некуда. А сам Донни как раз вышел из кухни, плечом прижимая телефон к голове, так как обе его руки были заняты тарелками с подогретой едой. Лео в первую секунду решивший, что брат безуспешно пытается дозвониться до него, тянется рукой к своему отключенному телефону, но потом улавливает тихие «ага» и «угу» понимая, что Дон внимательно слушает того, с кем уже говорит. Он передает одну тарелку Майки, освободившейся рукой ласково треплет его по макушке и, получив свое «спасибо, бро», идет к дивану. Лео понимает, что его появление еще не заметили, и специально наводит немного лишнего шума, направившись в центр их так называемой гостиной. Майки оторвался от компьютера, и отсалютовал ему на манер моряка. От того, вернётся он взглядом обратно к монитору или нет, Лео станет ясно, чего ему ждать. Не вернулся. Значит, тут будет интересней, чем там? Неужели Донателло рассержен настолько, что даже Майки в курсе? — Нет-нет, это ты прости, ты же знаешь, мы всегда тебе очень рады и мне жаль, что так вышло. Если бы только знал заранее. Не вышло бы так неловко. С этими словами, Донни любовно поглаживал какой-то сверток, перевязанный бечевкой словно торт. Объемный и квадратный, этот сверток лежал ровно посередине их тесного диванчика, и Лео вынужден был присесть в противоположной от умника стороне. — Я бы остался, если б знал, что ты заглянешь. Да брось, патрулирование сейчас совсем не срочное дело. Понятия не имею, зачем вообще сегодня мерз всю ночь на крышах. Дон не удостоил Лео взглядом, да тот и сам уже понял, что вызвал у брата недовольство, сначала оторвав от дел в логове, а затем запропастившись до утра. Крафтовая бумага таинственного свертка, тем временем, с приятным хрустом рвалась, обнажала корешки и белоснежную бумагу новеньких книг. Даже запах свежей типографской краски все еще был очень сильным. — С кем ты говоришь? — понизив голос до полушепота, спрашивает Лео, он прекрасно знает ответ, вариантов на один меньше, чем пальцев на его руке, но ему нужен не ответ, а реакция. — Эйприл, — больше вежливо, чем приветливо улыбается Дон и снова возвращается к оживленному разговору с подругой. А Лео выдыхает с облегчением. Все вроде бы не так плохо. Еще час на телефоне, и от обиды не останется даже следа. Эти двое любят поболтать. Донни, обычно довольно замкнутый, нашел в Эйприл благодарную слушательницу, и всегда с нескрываемым удовольствием проводил за разговорами с ней столько времени, сколько мог себе позволить. Нет, он вовсе не молчаливый. Как и любой всезнайка, он тот еще болтун, просто рядом не всегда оказываются подходящие уши. И не важно, чем именно назрела нужда поделиться, личными переживаниями или же своими, по большей части, рабочими успехами и моментами. Далеко не все могут воспринимать поток его речи, без фильтра «для чайников». Если бы только Лео смыслил в его работе хоть что-то, он бы с радостью выслушивал умника, но их разговоры, пусть и до предела откровенные, ограничивались семьей, друг другом и обсуждением миссий. Сферы личных радостей и интересов были единственным существенным несовпадением у двух братьев. И все же у Донни есть, кому рассказать все, чем не больно-то поделишься с братьями. А Леонардо был за него безмерно рад. Сам он потерял этот ценный дар вместе с отцом. — Сейчас взгляну. Погоди, я переключу на громкую, неудобно одной рукой. — … подумала, тебе будет интересно, расслабишься, отвлечешься немного, — зазвучал голов Эйприл. Лео с недоумением уставился на первый тяжелый фолиант в руках брата. Окей. Новейший фармацевтический справочник, ничего не скажешь, очень расслабляет. А отвлечься Дон получается должен за тремя книжками, названия которых не сказали Лео ничего, кроме того, что это жуткая заумь от очередного гарвардского гения. — Спасибо, ты как всегда мне угодила, — едва ли не мурлыча сказал Дон. — Просто благодарность за помощь с сайтом. — Пустяки. — В любом случае нужно заполнить ту крутую полку, что ты сделал. Лео понятия не имел о какой такой «крутой полке» пошла речь, но вновь порадовался, что Донни есть кому похвалить и словесно почесать за ушком даже за те мелочи, что сам он иногда попросту не замечал в их логове. Дон разве что только звездолет еще не конструировал, куда там уследить за полками. — Хе-хе. Правда понравилась? Впрочем, это так ерунда, чем только не займешься от скуки. — Вовсе не ерунда. Ты делаешь удивительные вещи, Донни! — Ладно тебе, — в конец засмущавшись, Дон прикрыл глаза рукой, чтобы не видеть как младший издевательски тянет «awwwww». — Перебирайся к нам Эйп, — беззлобно пошутил Майки, — раз уж тебе нравится, как Донни обустроил канализацию. — Может лучше это вы когда-нибудь переберетесь со мной в небольшой уютный домик поближе к природе и подальше от Нью Йорка, этот город иногда с ума сводит. — Лучше уж в канализации, чем в лесу, там даже пиццерий нет, одни деревья, — возразил Майки. — В том и смысл, — засмеялась Эйприл в ответ. Майки лишь покачал головой. Рассуждения об изоляции и тем более добровольной казались ему бредом сумасшедших, и он не пытался даже этого скрывать. Майки одновременно и сложнее и проще жить черепахой мутантом. Проще, потому что он чертовски обаятельный и даже так находит себе кучу друзей, кучу это по меркам Лео, само собой. Ну, а сложность как раз в том, что его общительную натуру сложно насытить, даже тем количеством лояльных к мутантам безумцев, что водили с ними дружбу. Однако, Лео никогда почему-то не радовался, если поладить с кем-то из новых знакомых удавалось Рафу. В глубине души ему нравился именно такой Рафаэль, чьи грубость и тяжелый характер не подпускали близко никого, кроме братьев и отца. А если он видел, что темпераментный брат самостоятельно находил общий язык с кем-то еще, едва мог удерживать в себе что-то едкое, смешанное с ревностью. Потом новые знакомые становились старыми друзьями, и Лео радовался своей предусмотрительной сдержанности. Кому сказать, и не поверят, что даже Кейси вызвал внутри него целую бурю протеста. Были же времена! Тогда они в разы чаще сидели вот так, вернувшись с поверхности под утро. Майки всегда первым делом хотел подкрепиться. Остальные просто перевести дух, хотя и от пиццы в итоге никто не отказывался. И Лео так захотелось сию же секунду, как пыльную накидку, сбросить личину лидера, за которой прятался в последние дни. Побыть просто братом, позволить себе расслабиться, упасть на диван, вытянув ноги, а голову устроить на коленях Дона. Ему нравилось пристраиваться к нему так, когда тот бывал занят чтением или, как сейчас, простой болтовней, Дон обычно не возражал, и невозможность уделить брату внимание компенсировал незатейливой лаской. Свободная рука опускалась на его затылок, легонько поглаживая, иногда перепадало и плечам. Только вот стоит ему дать слабину и опустить защиту, Донни непременно начнет задавать вопросы. Он же без сомнения почувствовал что-то странное. И в таком случае Лео не выдержит, выложит все как есть, он даже и не надеялся провести брата отговорками и заверениями, что все просто отлично. Для того, чтобы тягаться с проницательностью умника он слишком неважный лгун. Нет, единственный способ сохранить любую тайну — держать дистанцию. Включить функцию лидера на полную и делать то, что он решил делать, одним только видом отстраненным и недоступным, на корню пресекать все попытки залезть к нему в душу. Донни слишком тактичен, он не полезет, куда его не просят. Лео решил, что ему будет лучше уйти прямо сейчас. Поспать, пока Донни закончит говорить, а после зароется в работу. Затем спрятаться за собственными делами и обязанностями. Но прежде, чем он успел встать, чтобы откланяться, Эйприл вспоминает то, что забыла сказать с самого начала: — Да, кстати, как и просил, я нашла книгу, ту, что ты искал для Лео, она в самом низу. Пришлось обойти весь Манхеттен ради неё. — Правда? О, Эйприл, скажи только, как тебя отблагодарить, и я все сделаю, — Донни тут же попытался вытащить из-под всех книг, ту, что неожиданно оказалась предназначена Леонардо. — Как-нибудь сочтемся, хороший выбор, кстати. «О, еще бы!» — подумал Лео, как только увидел обложку. Сога Моногатари. Он знал эту историю и уже долгое время мечтал дополнить ею свою личную полку. Впервые повесть о двух братьях, что пожертвовали собой, во имя мести за смерть отца он услышал от Сплинтера, конечно. Мастеру нравилась история, что прославляла самопожертвование и сыновний долг еще до появления бусидо. И Лео тоже её полюбил. Теперь эта книга станет частью его небольшой коллекции, которая понемногу растет благодаря Донателло. Повести о самураях или ниндзя о клановой вражде, резне и мести. Или же, если смотреть на все с другой точки зрения, о любви, верности и чести. — Опять дзен в искусстве принесения себя в жертву? — протянул Майки, — Вам нужно быть чуть проще, парни. — Ничего ты не понимаешь, — беззлобно ответил Лео, как сокровище принимая в обе руки красиво оформленный томик. — Куда уж мне до вершин вашего вкуса, после своих третьесортных комиксов? — Майки, в следующий раз принесу что-нибудь только для тебя. Есть пожелания? — вмешалась Эйприл, может, ей стало неловко, что для Микеланджело в ее гостинце в этот раз не было ничего. Ничего, кроме тонны вкусняшек на кухне. Майки тут же оживился и полез в электронный каталог какой-то книжной сети, не отходя так сказать от кассы делая Эйприл заказ. Донни в эту вынужденную в их разговоре паузу посматривал на то, как Лео любовно поглаживал страницы новой книги и очевидно предвкушал приятный вечер за чтением. Если он и намеревался высказать или обозначить свое недовольство поведением старшего брата как-то иначе, то теперь уже не станет этого делать. Лео видел это по его лицу, по смягчившейся улыбке, по глазам, что так быстро оттаяли и теперь смотрели с прежней, привычной теплотой. Эти умные, добрые и чистые глаза. Их взгляд был словно лакмусовая бумага для реактива. С кристально чистой совестью, чувствовать его на себе, как высшее благо. Но этот же взгляд был способен во стократ увеличить тяжесть любой дурной мысли или поступка. Весьма проблемный талант для тех, кто не может похвалиться тем, что святой. — Спасибо, — Лео говорит это одними губами, и Донни так же беззвучно отвечает: — Пожалуйста.***
— Где-то в Бруклине. Детка из Бруклина. Здравствуй Бруклин. Бруклинский цветок. Бруклин горит. Бруклин, Бруклин, Бруклин. У тебя новое хобби, Майки, ты собираешь коллекцию? — Донни, чудом сумевший заполучить свой ноутбук обратно, с удивлением рассматривал треклист в открытом окне винампа. — Может просто я влюбился в Бруклин, бро, — ответил весельчак, мечтательно глядя на компьютер, за которым сидел теперь брат. Без доступа к гаджету он явно приуныл, но покидать лабораторию не собирался, намереваясь дождаться возможности снова им воспользоваться. — Как мило, — не нашелся, что сказать умник, от взгляда младшего, пусть и адресованного не ему, а ноутбуку, стало даже как-то неловко. Да и вообще, райончик так себе, а учитывая обстоятельства, вовсе не должен бы вызывать каких-либо сентиментальных чувств. Но зная Майки и его робость, когда речь заходила о личных переживаниях… Все очень походило на заход к какой-то больной теме по большому кругу. Так что, если Дон сейчас прав, и Майки ищет способ, чтобы поговорить, пусть и не очень откровенно, то самое правильное будет попробовать подтолкнуть его, пока он вовсе не передумал. — Это не самое лучшее место, — начал Дон, совершенно не представляя, в каком направлении прощупывать дальше, однако, продолжить этот разговор наедине, им было не суждено. — Не говори только, что надумал куда-то переехать, — вошедший в лабораторию Лео шутливо пригрозил младшему пальцем. Не спрашивая разрешения, он умыкнул с тарелки младшего один из трех подогретых кусочков пиццы, чтобы тут же его съесть. А Донни не понимающий причин такой частой смены курса настроения Леонардо, забыл о песнях и о разговоре. Теперь он просто наблюдал за лидером, которого сегодня не ждал в свою лабораторию вот так просто. — Кто знает, брат, может однажды, и переберусь, — Майки предусмотрительно переставил тарелку подальше от старшего. — Я тебе переберусь, — уже серьезней ответил Лео, делая вид, что сейчас швырнет в Майки недоеденной корочкой. — А что такого, — прикрыв голову руками, Майки вжался в угол старенького диванчика, — Должна же у меня тоже быть личная жизнь. — Что? При чем тут… — Так, стоп! — именно в эту секунду до Донателло, наконец, дошло, — Мы же не о районе сейчас говорили? Лео внезапно возмущенный словами младшего, да еще и перебитый Доном, перевел взгляд на умника, ведь его он совершенно не понял. — Может, поясните, о чем вы оба? — вот и конец его деланному хорошему настроению. Лидер вперился требовательным взглядом в Донни, но тот предпочел проигнорировать сей факт, уставившись в свою очередь на младшего. Так Лео понял, что все вопросы следует задавать именно Майки, и тогда тоже на него уставился. — Так что там за тайну ты завёл от нас? Столь внезапно загнанный в угол Микеланджело к разговору в таком ключе был, очевидно, не готов. И в то же время он сам стал вести себя так, словно его распирало изнутри. В жизни младшего что-то крупно изменилось и теперь, когда это стало так явно, ни Лео, ни Донни не собирались оставаться в неведении. Поочередно взглянув в серьезные глаза братьев, Майки решил, что его секрет даже тайной-то особо и не назовешь. Они же в курсе, что он использует интернет для знакомств и общения, они не впервые услышат, что ему кто-то симпатичен. Просто в этот раз все чуточку серьезней. — Есть одна девушка. Она мне нравится. Я имею в виду, очень сильно нравится, — сказал он, совершенно не ожидая какой-то особенно бурной реакции. Максимум скажут, что он дурак, и ему не на что надеяться. Но, к его крайнему удивлению, не тут-то было. — Боже! Только не это, — с этими словами, всегда такой спокойный Донни схватился за голову и посмотрел на Майки так, словно тот сознался, что привел в логово кого-то постороннего. — Вот видишь? Видишь, к чему приводит твое «да пусть сидит, ему же скучно», — Лео почему-то говорил это Дону, холодно и спокойно, может, чтобы в порыве не наорать на Майки. Ну не мог же он всерьез всю ответственность возложить на Донателло? — Как я мог знать об этом? — Донни, очевидно, тоже не собирался преждевременно посыпать пеплом именно свою голову. — О чем? О том, что, рано или поздно, кто-нибудь превратит его мозги в розовую кашу? — Обсудим позже, — ответил умник, всем своим видом выражая желание немедленно прекратить этот поток обвинений в свою сторону. — Разумеется, — брошенный в адрес гения строгий взгляд заставил Майки поежиться, так как теперь определенно точно пришел его черед выслушивать. — Отвечай, куда ты бегаешь? — резко спросил лидер. — Лео, тебе напомнить, сколько мне лет? — Майки хотел сказать это твердо, но прозвучало почти жалобно. — Сначала, я влеплю тебе оплеуху, — брат угрожающе навис над ним, и было как белый день ясно, эта не пустая угроза. — Да никуда я не бегаю! — вспылил Майки, заметно нервничая от такого тона разговора. — Не делай из меня дурака, ты постоянно куда-то уходишь, иногда даже до наступления темноты. Раньше этого не было. — Я не хожу к ней, ясно? В смысле, мы общаемся только в интернете, как бы я, по-твоему, ей показался? Дон и Лео переглянулись, не пытаясь даже скрывать чувство облегчения. Пусть и частичного. — Она не просила о встрече, но предложила обменяться номерами телефонов. Мы могли бы просто поболтать по мобильнику, это же лучше, чем подолгу ждать текстовые сообщения, — однако, вновь потемневшие лица братьев, заставили Майки усомниться в том, что идея эта так уж хороша. — Когда? Когда она предложила? Майки, ну что с тобой делать, — Дон выстонал эти слова так, словно бы ему было невыносимо больно. — Сегодня утром. Ты же знаешь, я сам никогда не предложил бы, но тут подумал, в этом разве есть что-то плохое… — Ты уже отослал свой номер? — нетерпеливо перебил Дон, которого не интересовали сейчас умозаключения младшего. И внутри у Майки что-то дрогнуло. Вдруг он и правда чуть было не подставился по крупному, по невнимательности упустив нечто важное. — Нет, еще нет, — ответил он, не сумев скрыть в голосе растерянность. — То есть собираешься? — в очередной раз навис над ним Лео. — Да отвалите вы оба! Либо мы говорим нормально, либо делайте, что хотите, но без меня, — отпихнув лидера, Майки порывисто вскочил на ноги, чтобы не смотреть больше на Лео снизу вверх, даже дышать от возмущения стал чаще. Лео явно не считал, что перегнул, но словам младшего внял и, прикинув в голове что-то свое, попытался построить диалог иначе. — Хорошо. Давай ты сам и без утайки все расскажешь. Не мне тебе объяснять, почему для нас так важна тайна нашего существования. Майки не любил что-то доказывать. Больше потому, что это было довольно трудно. Трудно переть против устоявшейся традиции не воспринимать его всерьез. И поэтому в любых спорах с братьями, он часто сразу переходил к тому эмоциональному состоянию, в которое впадают все те, кому не поверили с первого, а то и со второго раза. — Лео, мы общаемся уже полгода! И я ни разу не пытался к ней подобраться. Пожалуйста, поверь мне. Я никогда не подвергал нас опасности быть обнаруженными… — Ты говоришь так уверено, потому что думаешь, у тебя все под контролем. Не учитываешь никаких больше факторов. Случайностей. Я просто поражаюсь этой безответственности! — каждое слово звучало резче предыдущего, но Донни в нужный момент останавливает Лео. — Дослушай его, — говорит он вроде бы и не громко, но Лео осекся, замолчал и кивком велел Майки продолжать. — Я только иногда слежу за ней. Издалека, и только потому, что она бывает, передвигается по ночам сама, это просто на всякий случай. Что такого, мы же стольким людям помогаем! Донни, я могу показать тебе все ее профили, убедись, что она не опасна. Можешь даже переписку с ней почитать. Я ведь всего лишь хочу обменяться номерами телефонов. Что здесь плохого? Чем это грозит? — В первую очередь разбитым сердцем. Ты привяжешься, а быть с ней не сможешь, — печаль смягчила голос и взгляд умника. Он сочувствовал младшему брату, который явно уже влип в чувства, которые ни к чему не приведут. — Проверь девчонку, Дон, — а вот Лео горечью момента не проникся. Слишком уж насторожен он был. Когда-нибудь потом, он выразит свою жалость, но не раньше, чем умник развеет его опасения. — Майки, позволишь? — Дон мог бы легко взломать страницу не спрашивая, для него это не труднее чем щелкнуть пальцами, но из уважения к Майки, он хотел сделать все на добровольных началах. — Сам же предложил, — пожал плечами Майки, — подай мне ноут. Вбив логин и пароль, Майки зашел на свою страничку и, найдя нужный профиль в друзьях, снова передал ноутбук его хозяину. Минут пять братья напряженно слушали, как Донни тарабанит по клавишам. Лео не проронил ни слова, а Майки чувствовал, как его настроение меняется со скоростью три эмоции в секунду. Было и обидно, и неприятно, и страшно. Но в то же время понятно, почему это все сейчас происходит. А еще он чувствовал облегчение, избавившись от бесконечных раздумий на тему, нужно ли говорить братьям и как это сделать, и что же будет. Пусть даже все случилось раньше, и совсем не так, как он планировал. — С ней все чисто, — выдохнул Дон еще минут через десять, — Она определенно точно не подослана никем из старых неприятелей. — Ты на сто процентов уверен? — Лео, криво усмехнулся, почему-то оказавшись не в силах испытать полноценное облегчение. — Я на двести процентов уверен. Самая обычная девушка, — с этими словами Донни захлопнул ноутбук и прижал ладони к вискам, — Ну и утро. — Говорил же, она не опасна. Я мог бы продолжить просто общаться, — теперь, когда основной страх развеян, Майки надеялся на более спокойный и взвешенный разговор. — Ты рано радуешься, — прервал его Дон. — А что не так? — Майки, если честно, думаю, это не самый лучший для тебя выбор. Как бы это выразиться помягче… — Не продолжай, мне все ясно, — в миг, надувшись, словно пятилетний, Майки демонстративно отвернулся от умника, и говорить по-взрослому тут же расхотелось. — Ну честно! Что ты в ней нашел только? — Дон прекрасно понимал, что обидел брата, составив, помимо досье, еще и личное, предвзятое мнение о даме его сердца, — Не знаю, Донни, может быть внимание и симпатию? — сложив руки на грудных пластинах, упрямо ответил Майки, он все еще не смотрел в его сторону. — Не обязательно язвить, разумеется, тебе приятно ее внимание, но что именно ты нашел в ней самой? Я не понимаю. — Она красивая, — буркнул Майки, на случай если Дон не заметил очевидного. — Не красивее Эйприл, — парировал Дон. Лео лишь угрюмо молчал. Обсуждение достоинств или недостатков посторонней ему девицы не особенно волновало. — Чувааак, Эйприл единственная девушка, с которой мы общались, и она наша подруга, сравнивать с ней всех — это уже слишком. Короткий, немного нервный смешок Лео, прозвучал как бы между прочим, но Майки знал, что залепил свою реплику в яблочко. Для Донателло Эйприл была словно первой и единственной на всей планете женщиной. — Ладно, хорошо, еще что-то? — Да не знаю я, чего ты пристал, нашел что-то и вовсе не обязательно заставлять меня ломать голову и перечислять. — Я просто не хочу, чтобы ты велся на самые обычные уловки. — О ну конечно! Выискались большие знатоки женских уловок, — Майки чувствовал, как закипает не на шутку, соответственно злее становились и слова, что он говорил, — А на что мне по вашему вестись? — На то, чего я в ней пока в упор не разглядел! — только ведь и Донни тоже был не в лучшем настроении. — Да что ты о ней знаешь?! — Столько же, сколько и ты. Ничего ровным счетом. Повисло тяжелое молчание. — Переписываться на фейсбуке можно бесконечно, но рисковать своей жизнью и безопасностью так, как это делаешь сейчас ты, нужно лишь ради тех, кого действительно знаешь и кем дорожишь, — сказал Лео, решившись вмешаться в разговор, стремительно перетекающий в ссору. — Парни, ну серьезно! Вы не даете мне даже шанса! — Узнай ее как следует, а там посмотрим, — Донни постарался сгладить свою грубость, устыдившись перед Лео из-за того, что чуть было не вышел из себя, скатившись до каких-то личных оскорблений в адрес совершенно незнакомого человека. — Я что, теперь отчитываться перед вами должен? Докладываю, сегодня узнал ее любимую книгу, а завтра планирую выяснить, как она относится к японской кухне и … — Для начала, хотелось бы узнать не это, а как она воспримет твое происхождение? — спокойно возразил Лео. И взгляд его говорил: «Шах и мат». — Вот именно, мы спорим, банально не зная, готова ли она тебя увидеть. — Я не говорил, что собираюсь с ней видеться. Мы переписываемся с зимы, а сейчас уже май, считай полгода прошло, думаете, я не успел понять, что она за человек? — спросил Майки, но прежней уверенности в его голове не было. — Майки я увидел достаточно и правда понял твой интерес, но все это блестящий фантик, сорви его, и что будет там внутри? Признай, ты же падкий на красивые картинки, — покачал головой Дон, — На кону тайна нашего существования, следует миллион раз подумать, прежде чем доверять её кому-либо. Лео промолчал, потому что не видел фотографий, но выразил поддержку словам умника кивком головы. Дон в девяноста девяти процентах случаев прав. Если девушка не показалась ему надежной, значит тому были причины. Спрогнозировать наверняка, что его младший братишка серьезно влипнет, лидер не мог. Увлечение знакомствами в социальных сетях изначально сочли безопасной заменой живому общению, и никто даже представить не мог, на какие глупости способен одинокий разум. Сердцу невозможно приказать. Кто-то должен был помнить об этом. Как можно было так сильно полагаться на здравый смысл младшего, когда речь шла о чувствах? Да он и сам недооценил Микеланджело, счел его слишком ветреным и непостоянным. Сегодня люблю одно, завтра другое, да его «самый-самый любимый в этой жизни комикс» сменялся уже тысячу раз. Довольно высокомерно было относиться к чужим сердечным порывам несерьезно, считать их слабыми, незрелыми, краткосрочными и вообще не стоящими внимания. С другой стороны, даже сейчас относиться серьезно к его россказням о (…как там зовут его Дульцинею?) не позволило четкое осознание, что Майки, сталкиваясь с безразличием к прошлым историям о его виртуальных романах, должен был усвоить такую простую истину: его развлечение никем не одобряется, потому что ни к чему хорошему не приведет. Он же не будет ходить за ней тенью вечность. Он либо утратит интерес к унылому шатанию следом за той, что никогда не будет с ним вместе, либо выкинет какую-нибудь глупость. Что ж, кажется, Лео придется признать, эта ситуация стала очередным примером, к чему приводит попустительство, в заведомо гиблом деле. И ждать, пока Майки сделает что-то, о чем они все пожалеют, он не станет. Поэтому с тяжелым сердцем Лео, как и множество раз прежде, взял на себя роль плохого парня, а в действительности просто сделал то, что и должен был сделать лидер. — Ты прекратишь ходить на поверхность, чтобы следить за девушкой. Не подвергай нас риску быть вычисленными. Да и её не подвергай риску, если она и правда так тебе дорога. Вряд ли она сможет постоять за себя, если кто-то из наших врагов её поймает. Это приказ. Спорить бесполезно. Даже без Шреддера, опасность всегда следует за их семьей по пятам. — А как старший брат, я прошу тебя, будь благоразумным, — добавил Лео, смягчившись, он и себе разрывал сердце, запрещая Майки одну из его немногочисленных радостей. Да, он уже взрослый, да, он прекрасно знает, что делает. И, черт возьми, да, это его жизнь. Но Лео не мог иначе. Не мог понадеяться неизвестно на что, на чудо и мировую справедливость, по законам которой, всем им непременно должен был обломиться свой кусок счастья. Майки, помедлив, кивнул. Вид у него был совсем сникший. Лео же разглядел в выражении его лица осознание, удовлетворенно хмыкнул, в знак того, что все друг друга поняли, и тема может быть закрыта. — Сегодня патрулируем, — сказал он, взглянув поочередно на обоих, но ни Дон, ни Майки не пожелали сейчас встречаться с ним взглядом, и с этим Лео покинул лабораторию. Как только он исчез из поля видимости, Майки будто очнулся. Внутри него все переворачивалось и бунтовало против подобного исхода, однако, внешне он почему-то словно окаменел, когда Лео говорил свое последнее слово. Он уже знал, что спорить нет смысла. Он знал, что попытка пройти напрямую, обречена угаснуть в тупике. — Донни… — хнычущим тоном вечно младшего брата протянул Майки, сам не зная, что хочет услышать от своего извечного заступника. Донни мог бы соврать ему. Это всегда срабатывало. Донни мог бы пообещать сделать что-нибудь. Донни мог бы не сидеть сейчас, как каменное изваяние, таращась куда-то в иные миры. — Майки, мне жаль, — устало прикрыв глаза, ответил, наконец, гений. Ясно дал понять, что разговора не будет. Ему уже влетело из-за всего этого. И без сомнения, влетит еще. Но Микеланджело не мог сказать, что ему тоже жаль. Ему нисколько не жаль. Он почувствовал себя как-то странно потеряно, поднялся с дивана и на негнущихся ногах, ни слова не сказав, пошел к выходу. Если бы Донни достало сил на что-то большее, чем просто «мне жаль», а впрочем, без разницы, Майки миновал гостиную и, впервые используя перила не как поверхность для спуска на скейте, а как опору, поднялся к спальням. Зайдя в комнату, закрыл за собой дверь, помедлив секунду, запер ее на замок, после чего повалился на кровать, разметав руки и ноги словно тряпичные. Лео и Донни не доверяют ему, эту мысль, что так и напрашивалась сейчас, Майки не развивал, упорно ее игнорировал. То, что парни враждебно отнеслись к девушке, что стала ему важна, расстраивало больше, чем это набившее оскомину несерьезное отношение к нему самому. А в том, что касается доверия, Лео следовало бы лишить Майки телефона, чтобы не оставлять его один на один с соблазном. Ему, наверное, трудно представить, что прямой приказ можно нарушить так вероломно. Да, именно поэтому его язык словно приклеился к нёбу несколько минут назад. Майки совершенно ясно увидел, что пути прямо нет. Зато обходные пути всегда есть, для тех, кому нужно, во что бы то ни стало, добраться к цели. Плевать, что такие пути мало того что неудобны, так еще и требуют в уплату доверие близких. Сейчас плевать. Поэтому он смолчал. Проглотил. Не проронил ни звука. Он разблокировал телефон и еще раз перечитал последнее входящее сообщение от Бруклин. Боже, ей всего-то было неудобно печатать. Она совершенно буднично скинула ему свой номер телефона. Большое дело. Позвонить человеку, с которым каждый день переписываешься около шести месяцев. Едва ли это вообще что-то для неё значило. Вполне вероятно, они созвонились бы один единственный раз, чтобы перекинуться парой ничего не значащих фраз. И все закончилось бы естественно и без драмы. Но. Лео. Запретил. Это. Майки почувствовал себя словно инвалид, чьи возможности резко ограничены в самых простых для большинства людей вещах. Он не может позвонить ей, чтобы сказать «привет, как твои дела?» Не может сделать такую малость. И это было неожиданно совершенно невыносимо. Даже мысль о том, что он никогда не сможет приблизиться к людям, как бы ему того не хотелось, никогда не была такой мучительной, потому что она всегда была с ним, и она не обрушивалась на него так внезапно. Он просто рос с этим знанием, и бестолковый детский мозг вполне легко справлялся с этим довлеющим нельзя. Это было несправедливо и горько. Но так было всегда, и он смирился прежде, чем успел бы испытать такой сокрушительной силы возмущение, какое билось в нем сейчас. Оно накатывало волнами, скрывая под собой причины, разумные, безусловно, но все равно бессовестно раздутые, и это после того, как Дон лично сказал, что она самый обычный человек, никак не связанный ни с призраками прошлого, ни с какими-либо недругами черепах в настоящем. Ради всего святого. Это же он добавил ее в друзья, как подобное можно было предугадать и спланировать? И может Дон ошибался не во всем. Майки и правда залюбовался на картинку. Только вот Лео на пару с умником не могли знать, что человек за этой картинкой вовсе не пустышка, за которую они с легкой подачи Дона её приняли. И все же стоило ли ради возможности говорить ей «привет» нарушать приказ, Майки не знал. Да и никто не мог знать этого заранее. Хоть братья и поспорили бы. Это было безумием. Но только он действительно не мог не воспользоваться шансом пока еще непонятно на что. И Лео просто ни о чем не узнает. Все еще сомневаясь, Майки быстро набрал свой номер и, уже не задумываясь, нажал энтер, посылая цифры и свою робкую надежду. Вот и все, приятель. Совсем не страшно.
