Петля

Вечер пятницы перестал быть томным, когда Брок, едва устроившись перед телевизором со стаканчиком, на две трети заполненным односолодовым виски, услышал, как открывается входная дверь. Он жил один и хотел, черт возьми, чтобы это так и оставалось. Ключа от его «берлоги» не было ни у кого, даже у Джека, надо ли говорить, что он никого не ждал? Никого, кто мог открыть его хитрый замок своим ключом — точно. Сняв пистолет с предохранителя, он скользнул к темному проему двери, осторожно выглянул в прихожую и потерял дар речи. Потому что там, аккуратно расшнуровывая высокие ботинки, находился он сам. Вскинув пистолет, Брок прицелился и услышал до боли знакомое хмыканье. Гость не спеша убрал ботинки в отделение обувного шкафа (безошибочно определив пустующую ячейку) и наконец посмотрел прямо на него. Вид направленного на него боевого оружия ничуть не смутил, да что там — не удивил даже. Шагнув ближе, он просто отвел ладонью ствол и хрипло произнес: — Ну, привет, что ли? Прости, что без приглашения, но это, в некотором роде, и мой дом. Припоминаю, у нас где-то был отличный виски. — Стой, — приказал Брок, и гость, точь-в-точь похожий на него, примирительно поднял руки, демонстрируя пустые ладони. — В восемь лет ты упал с дерева и сломал руку в трех местах, — начал он. — Боль была адская, но ты до того боялся показаться в таком виде отцу, что минут сорок мастерил гипс из говна и палок, надеясь, что до вечера она как-то срастется. Тебя нашла миссис Хай и привела домой. Батя сидел около тебя в больнице до утра и первый раз держал за руку. В двадцать два ты впервые трахнулся с мужиком, по пьяни, да еще и сразу в жопу дал. Наутро боялся, что это был Роллинз. Но, если это и был Джек, то — поверь — он до сих пор не признался. Ты вообще любишь быть снизу, но можешь себе это позволить лишь в закрытом частном клубе Барселоны, ночь в котором стоит, как хорошая штурмовая винтовка. Раз в году, но по полной. Я — это ты. На резонный вопрос «какого хуя» я отвечу — сначала виски. Брок медленно опустил оружие и отступил в гостиную, по дороге щелкнув выключателем верхнего освещения. Комнату залил мертвенный голубоватый свет, который Брок ненавидел, но он позволял рассмотреть того, кто так неожиданно свалился ему на голову в эту пятницу. Если пришелец и был им самим, то явно прибыл то ли из параллельного мира, то ли из довольно странного будущего. Собственная рожа, знакомая до опизденения, выглядела старше, но какой-то более лощеной. Как у домашнего кота, которого регулярно кормят, вычесывают, носят к ветеринару и на случки. Да, морщины у выцветших до желтизны глаз стали глубже и заметнее, на висках появилась седина, но вся фигура стала будто мощнее, тяжелее, мышцы рук и груди едва не рвали тонкую тесную футболку, а камуфлированные штаны сидели вызывающе низко. На виду оружия не было, но, зная себя, Брок мог предположить, что где-то уж точно припрятана пара ножей и мелкий калибр. — Сколько тебе? — прочистив горло, спросил он, пряча пистолет в кобуру и наливая виски в еще один стакан. — На пятнадцать лет больше, чем тебе, — усмехнулся гость и принял выпивку. — Твое здоровье, — подмигнул он и посмаковал первый глоток. Брок шагнул вплотную, бесцеремонно задрал на госте футболку, обнажая идеально широкий, фундаментально проработанный пресс, и потрогал уже едва заметный тонкий шрам от ножевого. — Надеюсь, ты понимаешь, что я могу сломать тебе запястье? — хмыкнув, спросил гость, впрочем, никак не препятствуя изучению. — Самому себе? Даже я не такой идиот. Но я все еще жду ответа на вопрос… — …какого хуя творится-то? — со знакомой интонацией закончил за него этот… Брок-2. — Видишь ли, в нашем общем будущем бардак. Один взбесившийся маг нахуевертил что-то с мощными магическими игрушками, и весь мир полетел в пизду. Пока разбирались, решали, как все остановить и что делать, образовались несколько блуждающих червоточин. Своего рода провалы во времени и пространстве. Несколько уже схлопнули общими силами, несколько осталось. Никто не может сказать, где они появятся, кто в них провалится и куда попадет. Но есть Патруль, который вытаскивает таких провалившихся. Мне нужно просто его дождаться. Приютишь? — Будто у меня есть выбор, — буркнул Брок, занимая второе кресло. — А ты нефигово сохранился. Холеный, здоровенный. Служба? Качалка? — Ебут, — ухмыльнулся гость, отсалютовав ему стаканом. — До сих пор? — хмыкнул Брок. — И прекращать не собираются. И ответ на тот вопрос, который сейчас у тебя в голове, — да. Брок вдруг испытал один из тех приступов внезапной злости, одолевавших его, когда что-то выходило из-под контроля, но попытался сдержаться. — И что за вопрос? — сквозь зубы процедил он, жалея, что нельзя привычно отбрехаться, — с ним самим такие штучки точно не проканают. Уж себя-то он знал хорошо, успел познакомиться за столько лет. — Не забывай, что пятнадцать лет назад я сидел с той стороны, — он указал бокалом на кресло Брока. — И это мне действовал на нервы холеный самодовольный мудак, жрущий мой виски и делающий вид, что дохуя разобрал в жизни. Но ответ все равно — да, — он подпер голову ладонью и с теплой спокойной насмешкой уставился на Брока его собственными глазами. — Даже завидую тебе немного. Самую малость. Дюймов на восемь с половиной. Брок насухо сглотнул и поспешно запил горечь, появившуюся на языке, виски. Все происходящее было похоже на наркотический бред, ужасно хотелось расспросить странного гостя — как, когда это случится, то самое «да», но гордость ебала мучительно, и от этого он злился еще больше. — Быстрее, чем ты можешь себе представить, — снова «подслушал» его Брок-2. Самодовольный мудак, не имеющий представления о тайне человеческих мыслей и фантазий. — А на шее что? — спросил Брок, просто чтобы не молчать. Он почти сразу заметил черную блестящую полосу под кадыком. — Вроде, не кожа, не татуха. — Маячок. Лента магнитная, по ней меня найдет Патруль. В нашем времени у всех есть. У кого у сердца, у кого на запястье. Там, где пульс хорошо слышен, — он взглянул на часы и ухмыльнулся, отъехав с креслом в угол. Брок, не раздумывая, последовал его примеру, освобождая центр комнаты, где на полу начал проявляться светящийся круг. — Это за мной. Резко ударило по глазам световой волной, и через мгновение на ковре стояли двое. Кэпа Брок узнал сразу: его было сложно перепутать с кем-то. Второго он не знал, но тот тоже впечатлял: огромный, как гризли, и, похоже, такой же агрессивный. — Брок? — позвал Кэп, обводя глазами помещение. Видимо, после яркой вспышки он тоже был слегка ослеплен. — На десять часов, — хрипло сказал второй. — И на час — тоже. Кэп вздохнул, опустил тяжеленную пушку неизвестной Броку модели и, прищурившись, посмотрел на Брока-2. — Ты знаешь правила, — «капитанским» тоном начал он. — Не вмешивать гражданских, да и военных из прошлого — тоже. Свои копии навещать запрещено категорически. Второй тоже бросил на пол помесь базуки с огнеметом и гибко потянулся. — Брось, — сказал он. — Наверняка то, что происходит, уже случилось. Ну, петля. В первый раз, что ли? — Это нарушение регламента, — отрубил Кэп, а потом выдернул гостя из кресла и принялся ощупывать, будто обыскивал или искал повреждения, продолжая при этом выговаривать: — При неожиданном перемещении нужно — что? Не привлекая внимания, найти уединенное место и дождаться Патруля. А не переться домой к себе-прошлому, пить виски и вести задушевные беседы. — Барнс прав — это все уже случилось, — вставил Брок-2, а потом притянул к себе Кэпа, по-хозяйски, за задницу, и поцеловал. — Хватит уже, ну? Второй, видимо, Барнс, тоже подошел вплотную, раскрытой ладонью в перчатке погладил его по затылку и, оторвав от Кэпа, от него гость тоже получил свою долю «привет, как дела, ты цел, мы беспокоились», но в самой удобной форме — ощупываний и поцелуев. Брока словно парализовало. Он сидел в кресле, будто его приклеили к обивке, и даже не мог шевельнуться. Его взрослое альтер-эго, или как там такая хуйня называется, сосалось в его гостиной с Кэпом, мать его, Америкой и еще каким-то хмурым варваром, покрытым тонким налетом цивилизации. — Кхм, — наконец, произнес он, — я вам не мешаю? Хмурый тип — Барнс — оторвался от проверки боеготовности его старшей копии и направился к нему. От его плавных движений профессионального бойца у Брока волосы на затылке встали дыбом. — Баки, — представился «гризли» и протянул лапищу. Стоило Броку ухватиться за нее для пожатия, как его тоже выдернули из кресла, впечатали со всей дури в довольно жесткую броню и тоже принялись ощупывать. Выбитое на тренировке плечо ныло ровно до того момента, как его без предупреждения и наркоза ловко вправили, заткнув фонтан эмоционального красноречия поцелуем. Брок обалдел — просто потому, что не привык, чтобы кто-то, кого он видит впервые в жизни, обходился с ним так по-хозяйски. — Еще что-то болит? — спросил этот «Баки» после того, как фактически трахнул его языком в рот. — Гордость, — подсказал Брок-2, версия улучшенная и доработанная. — Когда портал? — спросил он у Кэпа, наблюдая, как второй его любовник совсем неплатонически мнет его более молодую версию. — Минут через сорок, — ответил тот, сверившись с каким-то прибором на запястье. — Тогда иди, тоже поздоровайся. Я буду рад, даже не сомневайся, — Брок-2, усмехнулся и подтолкнул Кэпа к просто Броку, версии тестовой и полной багов. Тот шагнул ближе, хмуря брови в своей лучшей манере, и Брок вдруг заметил, что тот… не постарел, нет. Но как-то возмужал и заматерел. Сейчас он ни за что не перепутал бы его со «своим» Кэпом, так же, как сложно было перепутать гостя и его самого. — Приношу свои извинения, — начал Кэп-2, версия, как всегда, идеальная и до зубовного скрежета правильная. — Тебя как человека поздороваться просили, — хрипло перебил его Брок, жадно разглядывая — так. Близко, почти интимно. Лицо Кэпа вдруг смягчилось. Он чуть улыбнулся и обхватил подбородок Брока ладонями, будто давно не видел и наконец нашел. — Здравствуй, — сказал он непривычно тихо, поглаживая большими пальцами его губы. — Прости, что вот так ворвались. Вообще-то это не по правилам. — Мне насрать. — Я знаю. — Кэп, делай что-то или перестань трогать. Я, в отличие от тебя, не из вибраниума. Кэп улыбнулся совсем по-мальчишески и притянул к себе, целуя умело и так нежно, что у привычного только ко всякому дерьму Брока едва не подогнулись колени. Барнс, которого отчего-то все звали Баки, прижался сзади и осторожно коснулся губами шеи. В комнате становилось душно, и у Брока вдруг мелькнула мысль, что, если это «быстрее, чем ты можешь себе представить» вот прямо сейчас и произойдет? — Как у нас… — прохрипел Брок, когда Кэп тоже переключился на шею, — как у нас вышло? Тот отстранился, оцарапал небритую щеку тактической перчаткой и улыбнулся едва заметно, светло, как никогда не улыбался никому и уж тем более — Броку Рамлоу, командиру группы огневой поддержки, о существовании которого, казалось, тут же забывал, раздав пиздюли или инструкции. — У тебя все получится, ты упрямый, — непонятно ответил Кэп… Стив. — Скажи мне, чего ты хочешь? — Тебя. Тот, кого звали Барнсом, тихо фыркнул в шею и задрал на нем футболку до подмышек. — Мне, как я понимаю, тут не рады? — Тебя я вообще не знаю, — не отрывая взгляда от губ Кэпа, признался Брок. — Иди, малыш, — раздалось из кресла, — папа тебя пожалеет. Ну его, этого мудака. Что он понимает в колбасных обрезках. Брок на мгновение оглянулся. Его двойник все так же сидел в кресле, поигрывая льдом в опустевшем стакане, и с насмешкой на него смотрел. — Тебя я дома трахну, — пообещал «Баки», продолжая поглаживать Брока по животу. — И я не малыш. — А в новую игрушку вцепился, как пес в резиновую курицу, — поддел его Брок-2, и оставалось только удивляться, как он не гремит при ходьбе — с такими-то яйцами. Потому что от «Баки» так и разило едва контролируемой агрессией, опасностью и еще один бог весть чем. Брок перестал прислушиваться к их ленивому перебрасыванию сомнительными остротами, он потянулся к губам Кэпа, сладким, как мякоть экзотического плода, и рухнул в этот поцелуй, сминая податливые, мягкие губы, лаская их нежную изнанку, язык. Хотелось всего и сразу. Ему было все равно, что этот Роджерс, по сути, чужой, и он не имеет на него никаких прав. Он и на «своего» их не имел, и вряд ли до сегодняшнего дня всерьез верил, что ему хоть когда-нибудь обломится. Жажда, давняя, иссушающая, становившаяся еще мучительнее после каждой совместной операции, после каждого совещания и случайной встречи в коридоре, накрыла с головой. Брок перестал замечать второго, Барнса, не обращал внимания на то, как он по-хозяйски мнет его задницу и гладит живот, целует в шею. На самого себя, ухмылявшегося из кресла, он вообще старался не смотреть. Наконец Барнс резко развернул его к себе и впился в губы. Так же жадно, как мгновение назад он сам целовал Кэпа… Стива. Брок попытался двинуть ему по печени, но ничего не вышло: силен этот медведь был неимоверно, и второй поцелуй так быстро заканчивать не собирался. За окном громыхнуло, хотя, казалось, ничего не предвещало. Старший Брок в кресле весело хмыкнул и заметил: — Гроза. Придется задержаться. — Ты знал, — обвиняюще заметил Стив, отпуская того Брока, который совсем этого не хотел. — Еще скажи — подстроил, — насмешливо отозвался тот. — Я в магазин, за сигаретами. К моему возвращению чтобы все были в койке. Барнс… Баки? — Он встал из кресла и, подойдя вплотную, потянул медведя за патлы. — Земля — Барнсу, как слышно, прием? Барнс оторвался от Брока, уставился на него расфокусированным взглядом и облизал блядские губы, продолжая вжимать жертву своей страсти в броню. — Баки, держи себя в руках, черт ебливый, понял? — Детка, разве я могу обидеть тебя? Любого тебя? — Нарочно — нет, — Брок наблюдал, как его старшая копия по-хозяйски оттягивает голову Барнса назад и впивается в мокрые губы. Безжалостно, крепко целует у него перед самым носом. — Но ты же помнишь, каким хрупким я был, верно? Пока не… — он с намеком дернул бровью и снова поцеловал его. — Так что давай аккуратнее, идет? Происходящее напоминало бред. А потому, когда Стив отпустил его, отошел к окну, быстро щелкая тем самым браслетом на запястье, а Брок-2 свалил в магазин, накинув без спроса куртку единственного настоящего в этом времени Брока, он посмотрел на Барнса. — Бу, — сказал тот и сделал страшные глаза. — Ты такой сладкий, — добавил он, проводя носом вдоль шеи. — Ты меня не любишь… пока не любишь, я знаю, не напрягайся. Но у меня преимущество. Я точно знаю, как сделать тебе хорошо. Позволишь мне? В жизни Брока было не так много охуенных мужиков, с которыми можно было покувыркаться, никак не подставившись и ничем не рискуя, кроме целостности собственной задницы. Он мог позволить себе вольности только в том самом клубе, раз в году во время отпуска. Выбирал крепкого мужика, реже — двух, и отпускал все то темное, не слишком правильное, как ни посмотри, что держал на коротком поводке весь год. Он любил давать в задницу, подставляться, насыщать ту самую жадную свою часть, требовавшую члена, попадающего по простате, почти болезненного натяжения мышц, чувства блядской растянутости, и ничего не мог с этим поделать. Точно так же, как не мог подпустить к себе первого встречного «с тыла», расслабиться с тем, кому не платил огромные деньги, зная, что больше ни при каких обстоятельствах с ним не встретится. — Позволю, — решил он, проведя подушечкой большого пальца по его губам, и добавил: — Баки. — Ты чаще зовешь меня ебливым чудовищем, — мурлыкнул тот, обхватив палец губами, — но и имя тоже сойдет. — Кто назвал такого, как ты, «Баки»? — спросил Брок, потому что ему действительно было интересно. — Стив, — был ответ. — На самом деле я Джеймс. Стив выбрал как раз этот момент, чтобы подойти ближе и запустить руку в космы того, кому он дал имя. Брок не хотел знать, что это означает, он вообще не хотел ничего знать сейчас, потому что Стив потянулся губами к своему «Баки», и у того на лице проступило такое по-детски восторженное выражение, что впору было задуматься, есть ли на свете люди, которых Кэп оставляет равнодушными, не превращая в идиотов одним своим сияющим присутствием. Они целовались, сжимая его между собой, пока Стив не начал расстегивать на Баки сбрую, удерживавшую оружие. Много оружия, распределенного по всей экипировке толково и удобно. Брок думать не хотел о будущем, в котором приходилось таскать на себе столько опасного для жизни железа, которое сейчас падало на пол с глухим грохотом. Кэп был ожившей порномечтой без этих вечно поджатых губ, раскрасневшийся, непривычно открытый. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Может… — Подрочить на твою шикарную задницу еще пару лет? — хрипло перебил его Брок. — Добрый ты. Раздевайся. Оба раздевайтесь, раз уж я, — он кивнул в сторону закрывшейся за двойником двери, — был так очаровательно тактичен и убрался нахрен. — Тактичный командир, — Барнс за его спиной фыркнул, отчего по спине Брока побежали мурашки, — держи карман шире. Наверняка за смазкой пошел, зная наши аппетиты и твою неподготовленность. У Брока внутри все стянуло от предвкушения и какого-то горячего, жадного чувства. Хотелось всего. Не спеша. Много. Долго. — Детка, — прошептал Барнс ему в затылок. — Мой детка… — Детке твоей сороковник скоро, — выдохнул Брок без должного раздражения, потому что Кэп — или, все же, Стив? — сжал его член через мягкую ткань штанов, заставляя выгнуться и застонать. — Мы все равно старше, — признался Барнс, вжимаясь в задницу. Стояло у него накрепко, и за размер этому медведю точно никогда не бывало стыдно. — Хочу раздеть тебя. Вспомнить, каким хрупким ты был. — Иди нахуй, — выдохнул Брок, вовсе не считавший себя хрупким, но это прозвучало, как приглашение, а не как попытка огрызнуться. — Обязательно, — мурлыкнул Барнс и, отстранившись, переглянулся с Кэпом, о чем-то без слов с ним договариваясь. Коротко поцеловавшись, они принялись стягивать с себя броню, двигаясь почти синхронно, глядя при этом только на Брока, как на какой-то гребаный кубок чемпионата. — О-ху-еть, — по слогам произнес Брок, когда Барнс стянул перчатку, куртку и нижнюю кофту из эластичной гладкой ткани, отдаленно напоминающей кевлар. У парня была металлическая рука. От самого, мать его, плеча до кончиков пальцев. — Она не холодная, — со странным выражением отозвался тот, к которому эта штука была приделана. К живому, мать его, телу. — Но если тебе… Брок поймал его за запястье — гладкое, отлично заполированное, неестественно твердое для человеческой плоти, и развернул ладонью вверх. Роджерс замер, как был: с обнаженным торсом, в еле держащихся на бедрах штанах, и будто даже дышать перестал, ожидая его реакции. — Болит? — спросил Брок, глядя на изуродованное толстыми шрамами плечо. — Уже нет, — негромко ответил Барнс и прикрыл глаза, когда Брок провел ладонью от запястья до самой красной звезды на плече. — Детка, это было давно. Хочешь, не буду тебя ею трогать? — Что за будущее такое? Что, черт возьми… — Т-ш-ш, — Стив прижался сзади, горячий, гладкий, терпко пахнущий живым сильным мужиком, и потянул вверх мешавшую футболку. Броку стало жарко. — Никаких разговоров о будущем. Мы и так десяток инструкций нарушаем. Брок и не хотел разговаривать — к чему сотрясать воздух, если два охуенных мужика зажимают между собой, и в кои-то веки это происходит потому, что он им нравится, а не потому, что может выложить за это солидную сумму? Без сладковатого душка платной ебли все оказалось совсем по-другому, Брок за столько лет и забыл, что может быть так: когда горячечный, жаркий шепот и поцелуи не воспринимаются, как необязательная опция, оплачиваемая отдельно. Было хорошо. Было охрененно знать, что тебя на самом деле считают «сладким», «охуенно вкусным» и даже «красивым». Его теснили в сторону спальни с неотвратимостью танков. Брок подумал, что слишком уж хорошо они знают планировку квартиры, и тут же забыл об этом, потому что Барнс толкнул его на кровать и опустился на колени, с намеком облизывая губы. — Можно? — спросил он, ведя ладонями от колен к паху, горячо касаясь колена губами, и эти губы даже сквозь ткань ощущались крышесноснее некоторых минетов. — Когда пихал язык мне в глотку, вроде не спрашивал, — хрипло отозвался Брок, чувствуя, как Роджерс, уже разувшийся, но для чего-то оставивший штаны, устраивается сзади, прижимает к себе и целует в шею, проводя ладонями по груди. — Я обещал командиру быть осторожным, — хмыкнул Барнс и вдруг прихватил губами болезненно напряженный член прямо через ткань, и от этого жара, который, казалось, он почувствовал всем собой, Брок едва не кончил прямо так. Вместо ответа он поймал губы Роджерса, обхватил его за шею, а свободной рукой оттянул штаны вниз вместе с бельем, обхватил член и, не глядя, похлопал влажной головкой по губам Барнса. Тот почти зарычал, низко, утробно, сдернул мешающую тряпку окончательно и вобрал в рот до самого корня, так, что перед глазами потемнело. Брок, наверное, застонал, хотя сквозь грохот крови в ушах ни черта не было слышно, потому что Стив нашел его соски, обычно не особо чувствительные, и как-то по-особенному выкрутил их, посылая в пах волну колючего жара. Патлы Барнса на ощупь оказались, как тяжелый прохладный шелк. Они приятно скользили между пальцами, отбивая всякое желание намотать их на кулак. Сосал Барнс идеально: то забирая до самой глотки, то посасывая одну головку, обводя ее языком. Стив же и вовсе творил с ним что-то такое, отчего внутри все свивалось в тугую спираль, почти больно упирающуюся в пах. Казалось, его разорвет, просто распылит между этими двумя. Будто сговорившись, они затянули его на постель и устроились с обеих сторон. На Барнсе уже не было ни нитки, он прижимался к Броку: горячий, сильный, целовал так, что болели губы, и почти трахал в живот, гортанно постанывая от удовольствия. Стив вывернулся из штанов и со стоном проехался членом вдоль ягодиц, дразня то ли Брока, близкого к помешательству, то ли себя. — Хочу вылизать тебя, — в губы Броку признался Барнс. — Хочу сделать тебе хорошо. Броку уже было хорошо, но при мысли о мокрых жадных движениях языка между ягодицами, о хватке рук на бедрах внутри жарко запульсировало. — Блядь, да что ты спрашиваешь все время, — прохрипел Брок. — Мы в койке, и на нас ни единой нитки нет. Какие еще разрешения тебе нужны? Кольцо на пальце? — У меня есть, — ухмыльнулся Барнс и оттопырил безымянный палец левой руки, будто посылал по известному адресу. — Даже два. Так что все, чего я хочу, я хочу на законных основаниях. Правда, не совсем от тебя. Я знаю, — он провел металлической ладонью по шее Брока, а потом сжал его подбородок, заставляя сосредоточиться, — как ты любишь. Вопрос в том, хочешь ли ты сейчас этого. Со мной. — Хочу, — Брок дернул головой, освобождаясь, и поцеловал его сам, наваливаясь сверху. Барнс плавно развел ноги, и эта готовность выдавала огромную практику. — Я хочу тебя, — тихо признался он, выгибаясь под ним, сжимая коленями. — Сначала вылизать, размять языком, пока ты не станешь податливым, как пластилин, не прогнешься в спине, приглашая. А потом Стив тебя трахнет, а я тебе отсосу. Я буду лизать твои поджавшиеся от удовольствия тяжелые яйца и сосать так, что ты взвоешь. Но кончить не дам. Мы будем драть тебя до самого утра, передавая с члена на член, пока ты не вырубишься. И еще немного после. Чтобы, когда мы уйдем, ты помнил о том, что мы твои. Чтобы, садясь на задницу, ты неделю помнил о том, как тебе охуенно с нами. Чтобы у тебя в жизни больше не встало ни на кого. Чтобы ты… сделал все то, что должен, чтобы получить это. Без тебя ничего не выйдет, — он неожиданно нежно убрал со лба Брока упавшую челку и тихо добавил: — Мы тебя любим. Я тебя люблю, детка. У Брока будто оборвалось что-то внутри, будто прорвало плотину, затапливая с головой, и, если в начале вечера он замечал только Стива, тянулся к нему, жадно желая наяву узнать, как это — быть с ним, под ним, принадлежать кому-то настолько желанному, то теперь мир в который раз за вечер перевернулся, и он сходил с ума по ним обоим. По тому, как Барнс говорил «мы» вместо привычного «я», будто точно знал, чего хочет Роджерс. Будто имел право говорить за него. В мгновение ока он оказался на Роджерсе сверху с высоко задранной задницей и, задыхаясь от удовольствия, от какого-то совершенно нелепого, неуместного сейчас не то смущения, не то неудобства, стонал в крепкое плечо своей ожившей порнографической мечты. Стив со стоном вжимал его в себя, раскрывая для Барнса ладонями, целовал так голодно и жадно, что ум за разум заходил, особенно когда движения языков во рту и в заднице выходили синхронными. Впору было подумать, что трахает и целует его один человек. К тому времени, как Роджерс подмял его под себя, почти складывая пополам, и, на пробу сунув в него два обильно смазанных пальца, хрипло выдохнул, Брок не соображал уже ничего. В голове стоял красный туман, и хотелось только одного — почувствовать, наконец, член в заднице, насытиться, утолить жадный, злой голод. Барнс вытянулся рядом, целуя то Стива, то его, жадно мял плечо и, судя по сдержанным охам, задницу Роджерса, и его вид: растрепанного, с поплывшим взглядом и красными мокрыми губами, — вставлял не хуже осторожных поглаживаний задницы. Резинками, похоже, никто пользоваться не собирался. Обычно Брок железобетонно соблюдал технику безопасности, но тут вдруг вспомнилось, что такие, как Роджерс, никогда ничем не болеют и вряд ли позволяют любовникам сворачивать налево в поисках приключений, а потому просто расслабился и хрипло выдохнул, почувствовав почти болезненное, но такое нужное натяжение мышц. — Потерпи, — Стив смотрел в глаза, настойчиво растягивая под себя, и Брок чувствовал, что никогда не забудет этого: светлых глаз, почти прозрачных, полуприкрытых темными ресницами, порозовевших скул, ярких губ. — Узкий, — выдохнул он, укладываясь сверху, опираясь на локти. — Черт. — Это ты просто, — Брок сглотнул, когда он одним медленным движением протиснулся в него и замер, тяжело дыша, — огромный. — Прости, — Стив уткнулся лбом ему в плечо, пытаясь сдержаться так явно, что мышцы у него закаменели. Барнс погладил его по спине и снова поцеловал Брока, а потом, прислушавшись, хмыкнул: — Конец спокойной жизни, — ровно за несколько секунд до того, как входная дверь тихо открылась, и на пороге спальни появился тот, о ком Брок почти успел забыть. — В точку, — Брок-2 стянул через голову футболку и щелкнул пряжкой ремня. — Двигайтесь. Стив, не обращая никакого внимания на то, как скрипнула крепкая дубовая кровать, принимая еще одного тяжеленного мужика, двинулся внутри, и все остальное снова стало неважным. Дав привыкнуть, он сел на пятки и притянул бедра Брока выше, подхватив под ягодицами, бесстыдно раскрывая, заставляя прогнуться в пояснице и крепко ухватиться руками за изголовье. Барнс и старшая версия Брока целовались так, будто расстались сто лет назад. Брок смотрел на «свои» зататуированные плечи, на то, как он-старший по-хозяйски подминает ухмыляющегося Барнса под себя, мнет его почти до боли, а тот только прикрывает бесстыжие глаза и выгибается, и не узнавал. Вообще. — Нет, — неожиданно мурлыкнул Барнс, легко выворачиваясь из-под тяжелого тела. — Не так. Неужели ты думаешь, я откажусь от двух твоих членов? Он склонился над пахом Брока и снова взял до горла, предоставив старшей версии свою задницу в полное распоряжение. Это было горячо. Черт, это, нафиг, было самым горячим, что могло с ним случиться в пресной, небогатой на такого рода приключения жизни. Барнс застонал, выпустил член изо рта, поднялся на руках, как большой кот, запрокинул голову и с животным, громким рыком принял член, яростно, жадно подаваясь назад, позволяя любовнику схватить за волосы и притянуть для поцелуя. Стояло у него при этом так, что аж капало. — Да, детка, — простонал он, между мощными толчками, — да, вот так… Давай, трахни меня… — Не отвлекайся, — взрослый Брок еще раз впился в его губы и отпустил. Барнс тут же принялся посасывать головку, играя языком с уздечкой, постанывая, щекоча длинными волосами бедра и яйца, пока Стив раскачивал младшего Брока, насаживая на себя. Это было охуенно. От него почти ничего не зависело, его натягивали с таким опытом и так правильно, что хотелось только подмахивать и орать во все горло. Господи, эти трое будто вошли в резонанс, слились в идеальном синхроне, в котором непривычный к такому Брок едва не захлебнулся от остроты ощущений. Стив был с ним, в нем, такой, каким Брок никогда не надеялся его увидеть: жадно-нежный, знающий его тело лучше него самого, откровенно наслаждающийся им и ситуацией в целом. Брок иногда представлял, как бы это было — с ним. Иногда, лежа вечером после совместной тренировки или — того хуже — спарринга, он прокручивал в голове прошедший день и представлял, как идет за Кэпом сначала в раздевалку, а потом в душ, подходит со спины, прижимается, давая почувствовать, как у него стоит на офигенный зад, а потом опускается на колени и берет в рот. Иногда в его плывущей от возбуждения голове Кэп дергал его на себя и, вжав грудью в мокрую плитку, трахал так, что искры из глаз летели, а иногда хватал полотенце, прикрываясь, и заводил нудную речь о недопустимости подобного взаимодействия на службе. Но никогда, даже в самых откровенных, самых разнузданных мечтах, когда Брок совал в себя пальцы в надежде, что будет хоть немного похоже на толстый налитой ствол с нежной розовой головкой (который он однажды мельком видел в общей душевой неосновной базы сразу после операции), никогда Стив не был так нежен с ним. Не смотрел так, что остатки души, не испепеленные вечной войной и сделками с совестью, будто расширялись, распирая грудную клетку, заставляя чувствовать себя нужным и важным. — Брок, — Стив наклонился к самому уху, нежно повел бедрами из стороны в сторону, и Брок вплавил пальцы в идеальный зад и потянул на себя, заставляя глубже вогнать член. — Ты мой, слышишь? Я никогда никому не позволю причинить тебе вред. От этих слов у Брока что-то расплавилось в животе, растеклось обжигающей лавой, и он с силой провел ладонями от шикарной задницы до плеч, обнял, оплел собой, разрываясь от желания верить. Принадлежать. Фоном что-то выстанывал Барнс, наслаждаясь так бесстыдно и полно, что от этого у Брока звенели яйца, и, похоже, не у него одного: его старшая версия уже почти рычала, слышались влажные шлепки тела о тело, сделанная на века кровать скрипела, но выдерживала удвоенную нагрузку. Стив целовал его, вжимал в себя, толкаясь все сильнее и чаще, и Брок податливо, с жаром принимал его, чувствуя, что вот-вот взорвется к чертям, даже не прикоснувшись к члену. Барнс снова опустился на локти, боднул Стива, прижался губами к плечу, рыча от бешеных толчков, жмурясь, целуя, хрипя что-то на грубом незнакомом языке и, прикусив кожу, заорал, дрожа, как в лихорадке, целовал, матерясь на нескольких языках, и то, как он льнул при этом к Броку, стало последней каплей. Мир выцвел, побелел, в нем исчезли все звуки, кроме гула крови в ушах и стонов, Брока выгнуло, он притянул косматую голову Барнса к себе, вдыхая запах его волос, дернул Стива, заставляя навалиться сверху, и просто рассыпался на мелкие осколки, исчез сам по себе в ослепительной вспышке. — Блядь, — прохрипел Барнс и потерся щетинистой рожей о ставшую чувствительной кожу плеча. — Ебануться. Стив, давай оставим себе обоих? — Бак, — лениво выдохнул тот куда-то в шею Броку. — Они и так наши. Если мы заберем Брока в наше время… сам знаешь. Барнс со вздохом вытянулся рядом, растирая бедро, и вскоре через него перекинулась крепкая мускулистая рука того, второго Брока, который не произнес пока ни слова. Стив осторожно выскользнул из него и тоже лег рядом, потом перегнулся, поцеловал старшую версию, и они с Барнсом сжали Брока с двух сторон, как идеально пригнанные ножны — клинок. — Жрать охота, — озвучил общую мысль Барнс. — Детка, у тебя есть пожрать? — Я принес продукты, — отозвался Брок-2, пока сам Брок пытался собрать мозги в кучу и вспомнить хотя бы, как его зовут, не то что содержимое холодильника. — Но готовить не пойду. Твоя очередь, кстати, — он сжал сосок Барнса и тот выдохнул, прижимаясь к нему задом. — Хорошо, — наконец сказал тот. — Но что-то простое. И младшего детку я беру с собой. — Сгорит все к хуям, — предрек старший Брок. — Потому что ты разложишь его на столе и забудешь обо всем на свете. У тебя мозги только чем-то одним могут быть заняты. — Вчера ты сказал, что у меня их вообще нет, — в шею Броку хмыкнул Барнс. — Вспомни, почему я так сказал. — Я приготовлю ужин, — предложил Стив. — Ну, не-е-ет, — протянул Барнс, поднимаясь. — Я хочу что-то сытное и простое, а не гору салата. Пойдешь со мной? — спросил он у Брока. — Я плохо помню эту квартиру, переверну все у тебя на кухне вверх дном. Он потянулся, как огромный кот, совершенно не обращая внимания на то, что по бедру потекла струйка семени, которую Броку неосознанно захотелось слизать. Он смотрел и смотрел на Барнса, которого видел впервые в жизни, и любовался им. Огромный, мощный, смуглокожий, он так сильно отличался от Стива своей диковатой неидеальностью, что хотелось его присвоить. Он вызывал более низменные, более плотские желания, если такое вообще возможно, и казался более открытым и жадным, чем Роджерс. Подняв с пола чью-то футболку, Барнс наскоро вытерся и пошел к шкафу, абсолютно не стесняясь собственной наготы и, мягко говоря, экзотической внешности. Открыл дверцу, быстро оглядел полки и натянул на голое тело домашние брюки Брока, безошибочно найдя те, что были хозяину длинноваты. Потом подошел к кровати, перевернул на спину не сопротивлявшегося Роджерса и уселся сверху. Они говорили без слов, касаясь друг друга и улыбаясь. Потом Барнс потянулся за поцелуем, нежно провел ладонью по груди и поднялся: плавно, будто не весил за двести фунтов. — Идешь? — спросил он у Брока, и пришлось подняться. Одеваясь, он поймал насмешливый взгляд своей старшей копии, перекатившейся Стиву под бок и потянувшейся за пультом от телевизора и, не удержавшись, показал ему фак. — Ага, — весело отозвался тот. — Только не меня, а тебя. Минут через десять. Лечи недоеб, пока возможность есть. — Брок, — с укоризной произнес Стив, и старый засранец, рассмеявшись, подгреб его ближе, зарывшись лицом в растрепанные волосы. — Люблю тебя, — произнес он, как что-то само собой разумеющееся. — То, что я отвечаю тебе взаимностью, не дает тебе права… — Началось, — хмыкнул Брок-2. — Иди, — обратился он к просто Броку. — Наслушаешься еще. Кэп у нас мастер пропаганды и душеспасительных речей. — А надо бы пиздить, — неожиданно выдал Стив, и Брок чуть на жопу не сел от неожиданности. Старый холеный хрен заржал, как конь, глядя на его лицо, и Броку ничего не оставалось, как, показав фак еще раз, уйти на кухню, потому что оттуда как раз послышался грохот кастрюль. Первым, что он увидел, войдя на ярко освещенную кухню (чертов верхний свет, все никак не доходили руки сменить диоды на желтоватые, чтобы свет перестал превращать кухню в морг или операционную), были два огромных пакета со жратвой. Барнс обнаружился у дальнего шкафа с самой большой кастрюлей из имевшихся в наличии. Кажется, Брок ее ни разу не использовал — не для кого было столько наготавливать. — Хочу сварить спагетти и сделать соус, — не оборачиваясь, поделился Барнс. — Эти двое сейчас трахнутся, и Стив будет голодным. А голодный Стив — это не то, с чем я хотел бы иметь дело прекрасной ночью с пятницы на субботу. — А с голодным мной? — зачем-то спросил Брок. — Голодный ты — просто злой. А голодный Стив — зануда и моралист. Так что нам нужны спагетти. Много. — С соусом я помогу, — Брок достал из пакета огромную упаковку фарша и томаты. Похоже, его привычки со временем поменялись мало. Потому что помимо бекона на завтрак и нескольких дюжин яиц в пакете были еще пиво, кофе в зернах, сахар в кубиках, несколько упаковок шоколадных конфет и смазка. Сам он сладкое не любил, но… — О, конфеты, — обрадовался Барнс. — Трюфели, мои любимые, — Броку достался незаслуженный поцелуй. — И спагетти из твердых сортов, а не то дерьмо, что обычно покупает Стив. Он быстро набрал воды в кастрюлю, включил плиту и выложил на рабочий стол три пачки спагетти. Брок наблюдал за ним, нарезая помидоры и зелень, ожидая, пока нагреется масло в сковороде. — О, так помидоры режешь только ты. Обожаю твою стряпню. — Послушай, — сказал Брок, борясь со странным ощущением неправильности происходящего, — Барнс… Баки, я не тот, кто это все купил и кто готовит для вас соусы. Тебя я вообще первый раз вижу. Барнс оказался рядом, быстро докромсал зелень и лук, вывалил фарш на зашкворчавшую сковороду и накрыл ее крышкой. Все это заняло у него от силы секунд тридцать. — Это ты послушай, — без наносной дурашливости произнес он. — Ты — часть нас со Стивом. Без тебя ни черта бы не было. Стив меня убьет, если узнает, что я тебе это говорю, но мы вместе благодаря тебе. Думаю, ты сейчас не можешь понять, чего я так на тебя реагирую, если ты не он, — Барнс обнял его со спины и положил подбородок на плечо, наблюдая за тем, как Брок режет травы и помешивает мясо на сковороде. — Но для меня разницы нет. Я почти забыл, каким ты был раньше. Вернее, когда я пришел в себя достаточно, чтобы полноценно участвовать в наших отношениях, ты уже был чуть другим, не таким голодным, как сейчас. — Не каким? — переспросил Брок, хотя расслышал. Просто хотел пояснений. — У тебя в глазах голод, детка. Голод и одиночество. Я слишком хорошо знаю, что это такое — быть одному против всех, поэтому… просто хочу хоть немного отогреть тебя, раз уж бета-версия тебя решила дать мне такую возможность, а Стив не уперся рогом и не потащил нас обратно в грозу, рискуя выбросить где-нибудь в палеолите. Я тебя люблю. Любого. Ты такой восхитительный мудак, Брок Рамлоу, что у меня стоит на тебя до звона в яйцах. — Предлагаешь дать тебе на этом столе? — Я сам тебе дам, — хмыкнул Барнс и прижался губами к шее. — Только чур не оставлять Стива без жрачки. Поверь, ты не хочешь знать, на что способен голодный Роджерс. — Я видел. Он там мне-старшему пытался голову откусить. — Не родился еще тот человек, детка, который в состоянии откусить тебе голову. И уж точно на это не способен Стив. Все закончится еб… Из спальни раздались ритмичные поскрипывания многострадальной кровати и приглушенные стоны, такие сладкие, что Брок внезапно со всей четкостью осознал, что его обнимает красивый мужик. Горячий, страстный, влюбленный в него мужик, чье свидетельство заинтересованности сейчас с намеком упирается ему в поясницу. — Ну, что я говорил? — прошептал Барнс, сжимая его член через штаны. — Давай, детка, соглашайся. Вставь мне. Брок с намеком потерся об него ягодицами, выложил на сковородку помидоры и зелень, перемешал с фаршем, накрыл все крышкой и убавил огонь. — Тушиться будет минут двадцать, так что давай ты — меня, м? — предложил он. — Раз уж я-старший оказался так предусмотрителен? — он указал на баллон смазки и застонал от того, как Барнс порнографично выдохнул ему прямо в шею, лизнул от плеча до уха, сладко терзая член, вжался в задницу своим стояком и толкнул к более низкому обеденному столу, заставив опереться руками о полированную поверхность. — Да, — выдохнул Барнс, спустив с Брока штаны и сжав ладонями ягодицы. — Как же я люблю твою задницу, командир. Охуитительски узкую, жадную задницу. Ты самый горячий мужик в Нью-Йорке. — Ты всех проверил, что ли? Барнс весело фыркнул и опустился на колени, раздвинув ягодицы ладонями. — Люблю вылизывать тебя, — признался он, касаясь языком сжавшегося входа. — Особенно для себя. — Ты вообще, я смотрю, языком любишь молоть. — Долго учился. Заново, — Брок хотел спросить, что это значит, но тут горячий мокрый язык прошелся по дырке, еще чувствительной после члена, и внутри жадно запульсировало. Хотелось трахаться до темноты в глазах, до хриплого воя, вырывающегося из глотки, и тратить время на треп было глупо. Брок сдвинул продукты на край и опустился грудью на стол, давая лучший доступ. Барнс заурчал, поправил его член, чтобы тот не упирался в столешницу, и принялся лизать от самой головки до копчика — медленно, мучительно оглаживая языком каждый дюйм, каждую вену. Это было невыносимо: теплые выдохи, мягкость горячего языка, прикосновения скользких волос к бедрам, желание, такое острое, что, казалось, еще несколько нарочито тщательных вылизываний, и его распылит на атомы. — Трахай, Барнс, — прохрипел Брок, подаваясь на каждое движение. — Давай же. Наверное, у Барнса не было встроенной функции «сделай назло», как у самого Брока, потому что тот еще раз со стоном прижался губами ко входу, несколько раз толкнулся в него языком и поднялся на ноги. Подтащил к себе, со стоном прижался твердым членом к влажной коже и потянулся за смазкой. Брок нетерпеливо прогнулся в пояснице, слушая стоны из спальни, узнавая Роджерса. Стива. Ну и себя — куда без этого. Любил он ввернуть крепкое словцо, чтобы выразить свое глубочайшее удовлетворение происходящим. — Давай, сладкий, — слышал он как сквозь толщу воды, — я знаю, ты любишь, хороший мой… умница… Блядь, еще так сделай, сожми меня своей розовой… Тут Барнс коснулся его пальцами живой руки, нежно обвел дырку, даже не пытаясь растянуть ее, огладил яйца и едва ощутимо, дразняще, коснулся головки. Брок выматерился сквозь зубы, почти ослепнув от желания почувствовать толстый член в заднице, насадиться на него до самого основания, сжать в себе, а потом задать такой темп, чтобы вытрахать из себя всю ту иссушающую жажду, что выматывала, как самая затяжная миссия в жопе мира. — Детка, — с чувственным восхищением прошептал Барнс, поглаживая металлической рукой его по пояснице. — Ты охуенный. У Брока не было желания вступать в дискуссию. Он хотел кончить с членом в заднице. — Барнс, — едва ли не по буквам произнес он, и Барнс, надавив ему на крестец, погладил скользкой от смазки головкой чувствительный вход. — Не спеши, детка, — тихо попросил он. — Я сделаю все, как тебе нужно, только не спеши. Дай мне посмотреть на тебя. Он развел ягодицы ладонями и мучительно медленно надавил головкой на сжавшиеся мышцы. — Красивый, — так же тихо произнес Барнс. — Податливый, нежный. Люблю трахать тебя после Стива. Уверен, что больно не сделаю. У Барнса был толще. Вряд ли длиннее, но толще — однозначно. Он медленно протискивался, перемешивая в равной пропорции мат и нежности, крепко удерживал за задницу, не давая ни отстраниться, ни податься навстречу, и у Брока впервые в жизни промелькнула мысль, что он хапнул больше, чем сможет сожрать. Барнс был осторожен, но неотвратим, как смерть. Брок чувствовал предельную растянутость, почти обжигающую, полную раскрытость. Огромные члены никогда не были его фетишем — он справедливо считал, что для того, чтобы попасть по простате, не обязательно совать в себя восемь дюймов, достаточно и четырех. Но сейчас он был не просто с левым хастлером, а с человеком, который его любит. Не совсем его, конечно, но… Барнс втиснулся до конца, несколько раз длинно выдохнул, явно пытаясь успокоиться, и погладил его по спине. — Господи, как хорошо, — едва слышно произнес он, замерев. — Ты как? — спросил он чуть громче. — Как с дулом танка в жопе, — прохрипел Брок, пытаясь перестать сжиматься на его члене. — Чего ты здоровый-то такой? — Издержки апгрейда, — хмыкнул Барнс. — Не всегда таким был, и не то чтобы очень рад переоснащению. Только в порно круто выглядит, а на самом деле в любимую задницу совать такое страшно. Особенно сейчас. Хочу тебя, аж зубы крошатся, детка. Но так, чтобы тебе было в кайф со мной. Броку было «в кайф». Ни у кого из тех, кому он изредка подставлялся, не было такого ствола. Будь к такому херу прикреплен кто угодно другой, он бы в жизни к нему спиной не повернулся. Но Барнс был горячим, надежным и осторожным. Последнее — даже слишком. — Шевелись, — приказал ему Брок, и тот медленно двинулся обратно, вышел полностью, приставил к раскрытому входу тюбик и щедро выдавил прохладной смазки. Для члена тоже не пожалел. И медленно толкнулся снова, проезжаясь всей длиной по полыхающим мышцам и все время добавляя смазку. Похоже, Барнс действительно знал Брока очень хорошо, потому что после нескольких мучительно медленных движений он раскрыл его ладонями почти до боли и принялся трахать так, что тяжеленный дубовый стол со скрипом сдвинулся. Брок ухватился руками за дальний край и расслабился. Драл Барнс охуенно, с точностью созданной специально для этого фак-машины, но при этом с силой мял ягодицы, пуская по спине горячие волны, и стонал так, что, казалось, покурить выйдут не только непосредственные соседи, но и добрая половина квартала. — Детка, — хрипло выдыхал он, — мой сладкий, такой всегда охуенно сладкий… мой… люблю тебя… Брок от полноты ощущений даже стонать не мог, только часто, загнанно дышал, как после многокилометровой пробежки в полной выкладке. Барнса было много. Он был идеален, а уж когда потянул на себя, перехватил под грудью металлической рукой, меняя угол с хорошего на охуенный, реальность просто полетела к чертям. Брока бросило в жар. Ладони скользили по столешнице, и до сраных звезд перед глазами хотелось еще, сильнее, жестче. Тело будто ебанулось. Он всегда любил хороший трах, но то, что творил с ним Барнс, не шло ни в какое сравнение. Ни с чем. — Давай, — задыхаясь, попросил он, — давай, сладкий, я знаю, ты можешь. Ты такой охуенный, ты кончишь на моем члене, сожмешь в себе, выдоишь до капли. Хочу всю ночь тебя трахать, не вынимая. Пока ты к чертям не вырубишься подо мной. Помни меня. Помни меня таким, детка. От последних слов, попавших, казалось, прямо внутрь, куда-то к сердцу, Брока просто распылило на мельчайшие атомы и спаяло снова, слепило в жаркий ком горящего космического газа. Он кончал так долго, ни разу не прикоснувшись к себе, что, казалось, просто сдохнет, если эта сумасшедшая агония продлится еще хоть секунду. Он просто исчез. Кончился. Пропал. Дерево под щекой показалось прохладным по сравнению с полыхающей кожей. Брок чувствовал крайнюю степень вытраханности, граничившей с обессиленностью, а потому просто лежал грудью на чертовом столе среди раскатившихся помидоров, упаковок с беконом и одуряюще пахнущих кофейных зерен. Барнс медленно, нежно вылизывал его, и от касаний языка по телу проходили слабые судороги. Он бы не смог пошевелиться сейчас, даже если бы его ударили током. Просто не смог бы. Как у Барнса оставались силы, он не понимал. Но, либо тот был тренированным долгим совместным проживанием с двумя темпераментными любовниками, либо Брок чего-то не знал о нем и обо всех тех «апгрейдах». Да чего уж там. Брок ничего не знал о Барнсе. Но сейчас, когда тот лизал его задницу, в которой ощущалась растраханная пустота, это было неважно. Наконец Барнс натянул на его так и не пришедшую в норму задницу штаны и поцеловал в лопатку. — Полежи, — в его тоне чувствовалось сытое довольство пополам с гордостью. — Я сварю тебе кофе и закину макароны в воду. Люблю, когда выходит так тебя заездить. Уже и забыл, когда такое бывало. Он загремел крышкой кастрюли, щелкнул тумблером кофемашины, а Брок попытался подтянуть руки, чтобы сползти с чертова стола, — край столешницы давил на живот. Выходило плохо, но он упрямо напряг все превратившиеся в желе мышцы и, призвав на помощь свое жизненное кредо «Сука, превозмогай!», уперся ладонями и приподнялся на руках. — Упрямый мудак, — прокомментировал это событие Барнс и поставил перед ним чашку кофе, но помочь не пытался — видимо, инстинкт самосохранения был ему не чужд. Опустившись на стул, Брок пригубил кофе и блаженно прикрыл глаза, не веря, что в жизни бывают такие охуенные моменты: ощущение полнейшей затраханности во всем теле, горечь отличного кофе на языке и охуенный мужик, хлопочущий на его кухне — одна штука, вид с тыла. Очень воодушевляющий вид, надо сказать. И запах вкусной еды. И сытая тишина в спальне. И огни города за окном. «Спокойно, — подумал он вдруг. — Вот как мне сейчас. Спокойно и правильно». Барнс помешал спагетти и повернулся к нему. Идеально сложенный, с растрепанными длинными волосами. Большеглазый и пухлогубый. Брок теперь совсем иначе смотрел на него, подмечая веселые морщинки в уголках глаз, распухшие губы, которые он облизывал, не переставая, уверенные, плавные движения человека, который осознает свою силу. Барнс склонился к нему и поцеловал. Его волосы упали на лицо, будто отгораживая от остального мира, и поцелуй вышел нежным и неторопливым, очень правильным, будто они оба знали друг о друге все. Будто были вместе по-настоящему, а не до утра. — Ну что тут? — его злоебучая судьба, принявшая вид шикарного мудака, в которого он сам превратится через пятнадцать лет, выбрала именно этот момент, чтобы напомнить о себе. — Пожара с наводнением нет и ладно. Баки, любовь моя, у тебя соус превратится в кашу. — Ну так подключайся, — не отрываясь от Брока, отозвался Барнс. — Не все тебе Стива трахать. Его еще и кормить надо, а то сам знаешь. Брок-2 хмыкнул, огрел его по заду ладонью, заставляя подвинуться, и встал к плите. Помешал соус, добавил в него воды, снял с огня спагетти и откинул их на приготовленный дуршлаг. — Давай, поможешь мне салат сделать, — позвал он Барнса, но тот был слишком занят, целуя Брока в шею. — Детка, я влюбился, дай мне две минуты на осознание, — вполне серьезно ответил он. — Третий раз в жизни? Однако, Барнс. Большое же у тебя… сердце. И хрен, как мачта. — Не жалуюсь, — мурлыкнул тот Броку в плечо и снова нашел губы. Брок был будто в трансе. Происходящее текло сквозь него, как свет сквозь чистое стекло — почти не задевая, не откладываясь в голове. Ему было хорошо. Впервые за очень, очень долгое время он ни о чем не думал, как при первом приходе после затяжки хорошей травкой. Его двойник нарезал салат, подкалывал Барнса, теревшегося о Брока, как мартовский кот, кофе на языке оседал приятной горечью, а на пороге кухни появился Роджерс. С ярким засосом на шее, взлохмаченный, расслабленно-теплый, он сейчас совсем не напоминал того Кэпа, который вечно был, как туго натянутая тетива. Как надпись «Не влезай — убьет». И лезть к нему действительно дураков не было. Кроме Романовой, но та вообще была заядлой адреналинщицей, а потому и адекватность у нее была соответствующей. Стив подошел к Баки, потерся лицом о его живое плечо, обнял сзади и блаженно прикрыл глаза, поглаживая при этом Брока по бедру теплой ладонью. Во всех действиях этих троих было столько привычной, уверенной нежности, что от нее сосало под ложечкой и тоскливо тянуло в груди. Но тут Стив оттеснил Баки и погладил Брока по лицу, осторожно, будто боялся, что тот рассыплется легким пеплом. А потом просто прижал к себе, провел ладонью по спине, отгоняя невеселые мысли. — Все будет хорошо, вот увидишь, — тихо пообещал он. — Если яйца у себя найдешь, — вставил Брок-2, перемешивая овощи. Стив хотел что-то сказать, но этот мудак его перебил: — Слушай, сладкий, я знаю, что говорю. — М — мотивация, — ввернул Барнс, нарезая длинный багет и нагло пожирая горбушку. — Командир у нас гуру животворящего пропиздона. — Тебе нелишне, пиздец ходячий, — тут же отбила подачу старшая версия. — Хватит, — обронил Стив, вроде, мягко, но под этим бархатом чувственной хрипотцы голоса хорошо потрахавшегося человека слышалась сталь. — Кто виноват в том, что мы тут? — спросил он у Брока-2. — Уж точно не Баки. — Именно, — Барнс намазал кусок хлеба маслом, кинул на него кусок бекона, помидор и протянул Стиву. — На, замори червячка и не морализируй нас. Так должно было быть. Можно подумать, ты недоволен. — Это не тебе потом отчет писать, — Стив в два укуса прикончил бутерброд, не выпуская Брока из объятий, и запил остывшим кофе из его кружки. — Ну что там писать? Пришли, нашли, началась гроза. Ночевали в берлоге, — Барнс имел наглость подмигнуть Броку. — Завалили медведя. Десять раз. — Два, — хмыкнул Брок. — А ты что, куда-то торопишься? — он дурашливо вздернул брови и сделал Стиву еще один бутерброд. — Командир? — Все готово. Я открою пиво, а вы со стола сгребите. Барнс кинул хлеб в глубокую миску и принялся засовывать пока ненужные продукты в холодильник. — О-о-о, — протянул он, открыв дверцу. — Ты перед тем, как своего Роджерса сюда волочь и трахать, в супермаркет сходи, — посоветовал он. — А то он занудит тебя до смерти, вместо того, чтобы заездить. — Баки, — с упреком произнес Стив. — Не сгущай. — Это правда, — Барнс поднял ладонь, как будто собирался клясться. — Командир? — Что есть, то есть, — откликнулся тот. — Тарелки достань. Третий шкаф от окна. Барнс полез в шкаф, вытянувшись, как кот, и Брок невольно залюбовался, несмотря на то, что Роджерс так и обнимал его, целуя в плечо. — Брейк, — скомандовал Брок-2, выставляя в середину стола большое блюдо политых соусом спагетти. Стив нехотя отпустил его и сел рядом, положив руку на колено. Ели молча, включив большой телевизор. Барнс терся около старшего Брока и тот, смеясь, тискал его. Броку было завидно. Он смотрел на этих троих, и никак не мог поверить, что это его будущее. Слишком хорошо это было для него, никогда не имевшего длительных отношений. Ни с кем. Казалось, ни одна женщина, да и ни один мужик тоже не выдержит его графика, длительных командировок и вечно забрызганного кровью камуфляжа. Хорошо, если чужой. Эти же двое были сделаны из одного с ним теста. Будто из общего куска, и это было очень заметно сейчас. Стив с засосом на шее, в одних тонких штанах, совсем не выглядел сверхчеловеком, Капитаном Америкой, помешанным на благе человечества. Он был земным и каким-то близким. С Барнсом было неясно, откуда он взялся и как вклинился между ними, как вообще так вышло? У всех троих были тонкие полоски колец на пальцах. Они были разными, но будто спаяны вместе намертво, и это бросалось в глаза. — Что, в будущем разрешены многосторонние браки? — спросил Брок, потому что ему и вправду было интересно. — С инопланетчиками можно, а с двумя гуманоидными мужиками нельзя, что ли? — Баки! — одернул Барнса Стив. — Держи язык за зубами. Не стоит рисковать будущим только потому, что не можешь вовремя замолчать. — Детка — свой. Он никогда не был дураком, верно? — Верно, — согласился Стив. — Но он пока не знает, как работает Программа. Мы должны минимизировать вмешательство. Мы и так уже… вмешались. — Это все в точности так, как я помню, — заметил Брок-удачливый-мудак-из-будущего. — То, что сейчас происходит, приведет к тому, что у нас сейчас есть. Так что все правильно ты говоришь, Стив, да вот только ты как никто знаешь, что прошлое неизменно. Все, что случилось, уже случилось. И этот разговор я уже слышал пятнадцать лет назад. Хочешь, скажу, о чем я сейчас думаю? — Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы догадаться без лишней неловкости, — заметил Стив, допивая пиво. — Пожалуй, я в душ. Все было вкусно, спасибо. Оставьте мне посуду. Пойдем, — он протянул Броку руку, — составишь мне компанию. Брок поднялся сам и пошел за ним, как привязанный. Он не хотел думать о том, как это все выглядит со стороны, не хотел терзаться глупыми, бессмысленными сейчас вопросами, вообще ничего не хотел. Только привычно идти за широкой спиной того, кого он сам себе выбрал, отчего-то забыв спросить согласия, и теперь мучился, не в силах ни забрать себе то, что не принадлежало никому и одновременно сразу всем, ни смириться. В ванной Стив прижал его к двери, неотвратимо, нежно целуя, стянул с него штаны, и Брок с удивлением понял, что у него снова встает. После двух сеансов выбивающего мозги траха за относительно короткий период он снова был готов. То ли потому, что это Роджерс, то ли от недотраха, но он снова был в деле. Стив толкнул его под теплые струи включившегося душа и опустился на колени. Голый, идеальный, глядящий снизу вверх. У Брока внутри все будто сжали горячим кулаком, когда Кэп, мать его, Америка, провел языком от корня до головки, а потом и вовсе вобрал до основания, сжав горлом, выпустил почти полностью, пососав головку, обводя ее языком, а потом снова насадился до основания. Брок почувствовал под лопатками холод плитки, хотя не помнил, как откинулся на стену, и утонул в жарком мареве ожившего безумия. Сколько раз он вот так стоял под душем после тяжелой операции и, несмотря на зверскую усталость, все равно не мог не вспоминать Кэпа, самоубийцу, возомнившего себя бессмертным. Не мог не дрочить, едва не теряя сознание, на эти губы, на охуенную задницу, на того, кто никогда не станет его. Не будет принадлежать никому, как не может принадлежать Леди Либерти. Теперь казалось, что он просто струсил. Не взял, даже не попытался, заранее согласившись с поражением, и это было так на него не похоже, что оставалось только удивляться. Он обвел кончиками пальцев растянутые вокруг члена розовые губы, взъерошил мокрые волосы и со стоном толкнулся в горячую влажную тесноту. Он хотел его, как же он его хотел. Не так, как Барнса, чьи прикосновения жгли, будто напалм, испепеляя. С тем хотелось трахаться до темноты перед глазами, как животное, так, чтобы стены дрожали, чтобы спинка кровати продолбила дыру к соседям. Ебаться, ни о чем не думая, кроме охуенного мужика в объятиях и его члена в заднице. Со Стивом хотелось любиться. Долго и нежно, выматывая себя и его, сплестись с ним душой, намертво прирасти, хоть ненадолго дать волю тому, что теснилось в голове и сердце. За Стива хотелось умереть. Быть ему верным. Быть ценным. Иметь значение. Дурацкое чувство на букву «л», удачно обходившее его всю жизнь десятой дорогой, в тридцать восемь вдруг накрыло с головой, до полного отключения мозга. Все стало неважным. Все нехитрые идеалы, принципы и жизненные установки, сводившиеся к правилам выживания и минимальному количеству этических норм, летели к чертям, стоило чертову Роджерсу остановить на нем синь своего взгляда. Хотелось быть лучше — для него. Хотелось из шкуры выскочить, перевернуть мир, убить всех, только бы тот продолжал смотреть. Только бы не отвернулся, увидев неприглядное темное нутро, до которого раньше никому не было дела, даже самому Броку. Все эти скачки на два лагеря, левые миссии, привычка, не задавая вопросов, делать самую грязную работу, вдруг обрели рельеф, давя на давно атрофировавшуюся способность разделять черное и белое. Роджерс будто обнажил основы, сам того не понимая, одним лишь своим примером, какой-то незамутненностью, верой в лучшее и в то, что все будет хорошо, стоит лишь приложить усилия, разбил удобный панцирь цинизма, граничащего с похуизмом, обнажая нежное розовое нутро. Брок иногда ненавидел его за это. За то, что не смог бы предать, хотя Роджерс никогда не требовал от него верности, за то, что не оставил выбора. Стоит Гидре схлестнуться со ЩИТом по-настоящему, а не в подковерной возне, и Брока перемелет в фарш, не оставляя даже воспоминаний, потому что колеблющийся всегда проигрывает. Да и предатель никогда не оказывается в седле, не держится там достаточно прочно, чтобы обскакать всех. — О чем ты думаешь? — Стив по-прежнему смотрел снизу вверх, поглаживая его член, и от вида его мокрых волос и слипшихся острыми пиками ресниц у Брока тоскливо заныло внутри. — О том, что не заслуживаю тебя. — Это решать не тебе, — Стив поднялся во весь рост и потянулся за мочалкой. — Как у нас вышло? Просто скажи. Мне нужно знать. — Не могу. Прости. О будущем… — Скажи о настоящем. О себе сейчас. Ты хоть знаешь, как меня зовут? Подозреваешь о моем существовании или занят только благом Америки? — Благо Америки никогда не стояло у меня на первом месте, Брок. Благо людей — да, играет определенную роль, но… — Стив. — Да, я знаю о твоем существовании, Брок. Как я могу не знать того, кто два раза из пяти прикрывает мне спину на операциях? Тем более, у меня идеальная память на лица и имена. Он принялся намыливать Броку плечи, руки, спину, и за этим всем его нежелание говорить было еще очевиднее. — А обо всем остальном знаешь? — Ты о своем ко мне отношении или о Гидре? — И о том, и о том. — О первом догадываюсь, о втором даже не подозреваю. — Как ты простил мне? Все это? — Ты… Брок, ну почему бы тебе не прожить свою жизнь самому, без моих идиотских однобоких подсказок? Давай вымоемся и займемся любовью? Только вдвоем? Тот, твой я, может не знать о твоем отношении, но я-то знаю, как нужен тебе. — Нужен, — согласился Брок. — Блядский боже, — он прижался к Роджерсу всем телом, и тот вжал его лицом себе в плечо, поглаживая по спине, будто утешая. — Раскис, как дурнушка, которую ебет капитан школьной команды. Стив рассмеялся и поцеловал его, смывая мыло, лаская накрепко стоящий член, и Брок вдруг понял, что сделает все, чтобы иметь на него права на постоянной основе. Или сдохнет, пытаясь. Голову Пирса в зубах принесет, и голову Фьюри, если понадобится. Ночь была бесконечной. Стив отдавался ему, будто в последний раз, прикрывая от удовольствия глаза и распахнув губы, и Брок брал все, что ему давали, вылизывал идеальное тело, сплетаясь со Стивом намертво, навечно, едва отпускала горячка возбуждения, как он опять проваливался в кроличью нору собственной одержимости и тянулся снова, удивляясь тому, как его далеко не юный организм реагирует, позволяет насладиться предложенным. В тридцать восемь у него стояло так, как не стояло в восемнадцать. Ну, Стив ладно, он супр, кто знает, что там было намешано в чертову сыворотку, но от себя он не ожидал такой выносливости, и, в который раз вытрахивая из желанного любовника душу, не мог не удивиться тому, что, похоже, совсем не устал и снова полон сил и энергии, вскипавшей под кожей, как пузырьки шампанского. — Странно себя чувствую, — признался Брок, прислушиваясь к смеху Барнса, доносившемуся из гостевой спальни. — Будто не трахался шесть часов без передышки. Что они там делают? Стив осторожно выскользнул из него и лег рядом, положив на грудь большую теплую ладонь, и тоже прислушался. — В карты играют и пьют твой виски. — Даже материться неохота. Хрен с ними. Откуда у меня столько сил? — озвучил свое беспокойство Брок. — Никогда не жаловался на ебливость, но то, что происходит сейчас, просто за гранью средних способностей даже тех, кто моложе в два раза. Задница у тебя волшебная, что ли? — Не задница, — после коротких раздумий ответил Стив. — Сперма и слюна. — Что? — Брок даже сел, чтобы видеть его лицо. — Еще раз для тупых, Роджерс. Стив вздохнул, потянулся, играя мышцами, и вдруг повалил его, уткнув лицом в подушку, навалился сверху и вставил два пальца в задницу. — Это наша тайна, Брок. Если проговоришься, меня запрут в лаборатории и будут доить в поисках панацеи. — Ты кончаешь афродизиаком? — хмыкнул Брок, невольно прогибаясь в пояснице. — Да ты сам ходячий секс. — Я не знаю, как точно это действует, и не хочу знать, но стоит сперме попасть на слизистую, как она действует как… стимулятор без побочных эффектов. Если ты заметил, то мой Брок не выглядит на свой возраст. Думаю, отчасти дело в этом. — То-то он мне ответил, что его ебут, на вопрос о методах поддержания формы. Стив рассмеялся и двинул пальцами, безошибочно находя простату. — Он кривит душой, но лишь отчасти, — Роджерс потянул его за бедра вверх и снова вставил одним сильным, выбивающим мозги движением. — Никак не могу остановиться, — пожаловался он. — Сумасшествие какое-то. Может, это у тебя волшебная задница? Брок не ответил: мозг привычно отключился, оставляя голые инстинкты. И собственнический был не последним в списке. За окном начало сереть, когда затихло мерное шуршание дождя по крыше. Они со Стивом приняли душ, засыпая на ходу, улеглись, сплетясь ногами и даже успели задремать, когда со спины к Броку прижался Барнс. — Спи, детка, — произнес он, и дыхание у него пахло хорошим виски и ароматным табаком. — Мы разбудим тебя, прежде чем уйти. Между ними было удобно. Тепло, тесно и правильно. Даже чужая загрубевшая ладонь, слишком смуглая даже для Барнса, обхватившая Стива поперек живота, сейчас не мешала. Он был на месте. Впервые за много лет. Когда он проснулся от пустоты вокруг, за окном все еще было пасмурно, а по стеклу бежали капли, сливаясь в постоянно меняющие направление водяные дорожки. Броку на мгновение показалось, что Барнс его обманул, и нежданные гости ушли, пока он спал, но тут с кухни долетел запах жарящегося бекона, и он блаженно потянулся, вжимаясь лицом в подушку. От той пахло Роджерсом. Было неясно, как за одну ночь он сумел выучить малейшие оттенки его запаха, но теперь он не перепутал бы его ни с одним другим. Он дал себе две минуты на то, чтобы вспомнить прошедшую ночь, а потом поднялся, всем телом ощущая приятную расслабленность, натянул штаны и отправился на кухню. Барнс по-турецки сидел на подоконнике с сигаретой и чашкой кофе, Стив намывал огромную стопку грязных тарелок и кастрюль, а Брок-2, выставив напоказ широченную спину, на которую заходили черные татуировки с плеч, готовил завтрак. — О, младший детка, — Барнс отсалютовал ему чашкой и ухмыльнулся, не выпуская сигарету изо рта, — дым уносило в поставленное на проветривание окно, но в помещении все равно чувствовался легкий запах хорошего табака. — Забыл, что у тебя молока вовек не бывало, — вместо приветствия произнесла его старшая версия. — Купил бы вчера, если бы помнил. А так, Баки, до дома терпи. — Потерплю, — отмахнулся тот. — Первый раз, что ли, питаться любовью и солнечным светом? Стив около раковины рассмеялся, принимаясь вытирать посуду. Они выглядели его семьей, как бы пафосно и глупо это ни звучало, но Брок чувствовал это на каком-то подсознательном уровне. Они были его, все трое. — Я схожу за молоком, — решил он. — Кто с чем круассаны любит? Тебя я не спрашиваю, — заткнул он свое альтер-эго. — Стив? — М. Клубника или апельсин. Ну и вообще любая ягодная-фруктовая начинка, кроме груши. — Шоколад, — Барнс мечтательно прищурился. — Но вообще-то я все жру, главное, чтоб побольше. Сходить с тобой? — А тебе есть в чем? — спросил его старший Брок. — Давай, натяни броню и сходи в булочную. Гарантирую — успех будешь иметь феерический. Равно как и в этих штанах. Барнс ухмыльнулся, погладив белесое пятно на колене, и пожал плечами. — Купишь мне шоколадку, да, детка? — Роджерс? — Минералку. И мясной рулет Броку. Ты сейчас вроде не любишь его? Брок с удивлением посмотрел на него — он действительно не любил эту печеную смерть для сосудов, но, видимо, изменит мнение в ближайшем будущем. — Брока? — спросил он. — Не то чтобы очень, но рулет куплю. Старшая версия прицельно запустила ему в голову прихваткой и перевернула бекон на сковороде. — Иди, мы отбываем через час, так что не тяни там кота за яйца. Поговорить еще надо. — Брок, — напомнил Стив. — Никаких разговоров. — Можешь заткнуть уши, — посоветовал тот. — Мы с Баки на суде подтвердим, что ты ничего не знал. Брок не стал слушать, чем закончится этот обмен мнениями, и пошел одеваться. Барнс, спрыгнув с подоконника так, что пол под ним натужно заскрипел, потащился за ним. Обнял со спины, пока Брок искал чистые джинсы и тонкий свитер, белье и носки. — Я буду скучать, — сказал он вдруг. — По тебе. — У тебя есть я. Версия 2.0, улучшенная и доработанная под вас с Роджерсом. — Ты чуть другой. И ты нравишься мне таким. Недоработанным. На Стива смотришь, будто увидел живого бога. Броку на это нечего было ответить, он примерно представлял, как выглядит со стороны. Как помешанный на Роджерсе тинейджер. — Не еби мозги, — попросил он Барнса, и тот хмыкнул ему в шею. — Кое-что в тебе, впрочем, совсем не изменилось. Хочу большую шоколадку на фунт. Молочную с целыми орехами и изюмом. Брок усмехнулся и ответил на поцелуй, хотя за такими изысками ему придется прогуляться на пару кварталов дальше, чем он собирался. — Хорошо, принцесса, — ответил он, когда Барнс, наконец, позволил ему начать одеваться. — Шоколадку, гору круассанов, молоко. Что-то еще? Торт? — Сам приходи. Детка, — а потом вдруг обнял так, что кости затрещали, и тихо добавил: — Давно ты не звал меня так. Я даже иногда жалею. — И почему перестал? — Скажем так, — Барнс отпустил его и ухмыльнулся одними губами, — у нас обоих с этим связаны не лучшие воспоминания. Но ты запомни — мне нравилось. Тогда, в самом начале. И назови меня так снова. — Принцесса из тебя еще та, Барнс. Разве что шоколадки любишь. — Ты меня и называл так, потому что не похож совсем. Извращенец. Барнс снова полез целоваться, доводя Брока до невменяемого состояния за считанные секунды. — Или прекращай, или оставим всех без круассанов, а тебя без молока и шоколада, — предупредил он. Барнс сжал его еще раз и отпустил. — Я хочу тебя еще раз, до того, как мы уйдем. — Постараюсь вернуться быстрее. Стоило выйти в общий коридор, как соседняя дверь открылась, и на пороге показалась миссис Уолш, строгая дама, с которой Брок почти никогда не пересекался, потому что крайне редко приходил домой раньше восьми вечера, а чаще всего не приходил вовсе: либо, измотавшись, оставался на базе, либо отбывал на много недель в такую жопу мира, что от ближайшего грунтового аэродрома надо было добираться два дня оленями. — Мистер Рамлоу, — не предвещающим ничего хорошего голосом начала она, заглядывая ему за плечо. Брок захлопнул дверь и с вопросительной интонацией произнес: — Мэм? — Вы всегда были хорошим соседом, мистер Рамлоу, у меня не было оснований жаловаться на вас. До минувшей ночи. — Не было оснований, потому что меня никогда дома нет. А вчера — вот незадача — я оказался свободен впервые за полгода. Так что потерпите. И меня, и мою… активность. Хорошего дня. Видимо, чертова неебанная карга хотела сказать что-то еще, но Брок не стал слушать: он хотел быстрее вернуться и трахнуть Баки. А завистливая «мэм» могла идти нахуй, глядишь, втянется. *** «Помни меня, Детка. Обещай». Слова Баки звучали и звучали в ушах, а перед глазами все еще было темно от выжегшей сетчатку вспышки портала. Он остался один, и впервые за много лет одиночество ощущалось неправильно. Он закурил оставленные Барнсом сигареты и принялся по минутам перебирать события последних двенадцати часов. Старался запомнить каждое сказанное ему слово, потому что, зная себя, понимал: ни одно из них не было произнесено просто так. Он почти не двигался остаток дня: продукты были куплены, на обед оставался салат, соус и немного отваренных спагетти. И кофе, много прекрасного черного кофе. Так что можно было курить в гостиной, вдыхая ароматный дым, вспоминая запах волос Баки, расплавленную ртуть его взгляда, когда он принимал его член, гнулся, не закрывая глаз, будто боялся забыть. Брок бы не смог забыть его, даже если бы очень захотел. И оттого это прощальное «Помни меня», звучало, как дурное пророчество. Не то чтобы Брок верил в подобную чушь, но ощущение надвигающегося глобального пиздеца сжало горло и не отпускало. Может, это его последний спокойный день перед затяжным марш-броском по полосе препятствий, и он хотел просто посидеть в тишине, пытаясь осознать произошедшее. Если бы не три пары штанов в корзине для белья, не стоявшее колом постельное и не полный холодильник, Брок бы подумал, что сошел с ума. Что выпил лишнего, и ему примерещилась какая-то идиотская помесь фантастической чуши и порнухи. Но потом он снова вдыхал ароматный дым сигарет Баки, прислушивался к вою стиральной машинки, бросал взгляд на полную окурков пепельницу и снова переводил взгляд на фото, которое оставил ему Брок-2. Или он сам? «Чтобы крыша не поехала», - напутствовал он и достал из бумажника ветхую фотографию. На фоне каких-то развалин Кэп обнимал Барнса. Оба были очень молодыми и счастливыми, в военной форме, чумазые, они скалились друг другу, как два придурка, и даже дураку становилось понятно, как им хорошо вдвоем. «Брок, так нельзя», - начал тогда Роджерс, всего каких-то полчаса назад, но потом взглянул на фото и, будто спохватившись, схватил Барнса за запястье. Боялся потерять? Где Барнс сейчас? Ведь по всему выходило, что он такой же долгожитель, как Роджерс, фотке было никак не меньше семидесяти лет. «Бывай, - произнес он сам образца две тысячи двадцать девятого года, - не дрейфь. У тебя выгорит, потому что ты беспринципный ублюдок, теперь готовый идти по головам. Иди, не стесняйся». Стив хотел что-то сказать, но вместо этого вдруг он и Барнс обняли его с двух сторон, по очереди целуя, и был момент, когда он хотел послать все к черту и не отпускать их. «Пора», - сказал тогда Стив и, оттолкнув его, щелкнул своим чудо-браслетом, ухватил обоих любовников за руки и исчез в ослепительной вспышке. Брок даже был ему благодарен. Чем дольше он был около них, тем больше прирастал. Не зная, с чего начать, он докурил, бережно убрал фото во внутреннее отделение бумажника, и, прихватив куртку и ключи от машины, решил наведаться в Смитсоновский музей.