Засохшие розы

      Потерянная. Ненужная. Уничтоженная. Зависимая. Одинокая. Дышащая. Борющаяся. Поднимающаяся. Вайолет.       Майор создал её.       Как личность, как члена общества, как человека, ради которого он готов умереть.       Однако абсурдность ситуации состоит в том, что Гилберт подарил ей жизнь, а Вайолет способна с легкостью от неё отказаться, чтобы сохранить его собственную.       Они два разрушения, встретившиеся с разных концов горизонта.       Вайолет находится в комнате уже семь часов. Ей позволено покидать помещение в сопровождении полковника или Эмиллии, но она не ощущает, в этом необходимости. Нет совершенно никакого желания выходить за пределы четырёх стен. Иллюзия безопасности, созданная собственными руками.       Единственными друзьями девушки сейчас являются пара медицинских журналов, предоставленных Эмилией, и наполовину исписанные листы бумаги. Майор предложил Вайолет попрактиковаться в копировании чужого почерка и анализе некоторых иностранных слов, встречающихся на страницах. Гилберт прибудет примерно через двадцать часов, а девушка пересчитывает минуты, протекающие в пространстве её комнаты.       Время движется, будто процесс кристаллизации карамели. Тягуче медленно и незаметно.       Рядом на небольшом столе поставлен стакан с мятным чаем — давно остывшим и забытым. Эмилия принесла его ещё утром вместе с нарезанным на небольшие кусочки яблоком и чем-то ещё, лежащим на белой тарелке. Вайолет не чувствовала вкуса мяты, сделала глоток чая механически, лишь из потребности в небольшом количестве жидкости для поддержания жизни.       Она, кажется, впервые задумывается о том, что присутствие майора — её невосполнимая потребность. — Мисс Вайолет?       Девушка резко поворачивает голову в сторону голоса за дверью и сопровождающих его лёгких ударов костяшками пальцев о поверхность. Она не хочет признавать, что вздрогнула, запутавшись в мыслях и попытках нацарапать буквы, максимально соответствующие оригиналу. Вайолет откладывает листы бумаги и простой карандаш в сторону, к стакану чая. Все её внимание сосредоточено на двери, но ни одно слово не падает с губ. — Мисс Эмилия попросила принести Вам обед. — Голос мужской — тихий, осторожный и немного взволнованный. — Вы можете оставить его у двери.       Её недоверие граничит со всепоглощающим желанием замуровать себя внутри комнаты. — Но я пообещал мисс Эмилии, что прослежу за тем, чтобы Вы немного поели.       Вайолет приподнимается с кровати, бесшумно ступая к двери. Прислушивается к звукам за ней, различая приглушённые голоса и то, как металлическая ложка ударяется о стенки стакана. Девушка считает от семи до ноля, спрашивая саму себя, что бы ей сказал майор. Ответом Гилберта было бы категорическое «нет».       Вайолет наивна, но не глупа и точно знает стоимость ошибок. Всё, что от неё требуется — заставить его поверить в собственный успех.       Она отодвигает железную защёлку на двери — единственное, что отгораживает её от внешнего мира, — и открывает дверь ровно настолько, чтобы иметь возможность забрать поднос из рук мужчины. Его глаза расширяются, когда он видит Вайолет — смотрит пристально, с терпким интересом во взгляде — они все считают её существование прекрасной катастрофой.       Вайолет перебирает в голове цифры, поочерёдно перечёркивая их ментальной линией.       Один. — Я могу войти? — В этом нет необходимости.       Лицо солдата выглядит смутно знакомым. Он выдыхает, натягивает извиняющуюся улыбку и повторяет фразу, сказанную полминуты назад. — Мисс Эмилия взяла с меня слово, что я прослежу, чтобы Вы точно что-нибудь съели. — Его взгляд падает на тарелку. — Утром она сказала, что Вы отказались от завтрака.       Это правда. Вайолет приняла лишь чай, сообщив, что остальная еда ей не требуется. У неё ещё достаточно сил, и их восполнение пока не в приоритете. — Так, я могу пройти в комнату?       Два.       Девушка кивает.       Отходит в сторону, открывая дверь шире. Её глаза проходятся по телу солдата — начищенная до блеска обувь, свежая форма, аккуратно причёсанные волосы. Отсутствие оружия. Пока отряды находятся здесь, у них есть возможность уделять время таким мелочам, как достойный внешний вид. Тёмно-серое платье Вайолет сейчас ощущается ещё тяжелее, вес юбки тянет к полу, сгибает колени, давит на плечи.       Мужчина передаёт в руки девушки поднос. Край его рта дёргается в знакомой Вайолет усмешке — он заметил её изучающий взгляд. Она часто видела этот изгиб губ, от которого позвоночник пробирает холодом.       Два шага разворачивают её тело к столу, на который она собирается опустить поднос. Во рту скапливается слюна, чувство ненужного ожидания опускается сверху. — Спасибо за Вашу помощь. — Не стоит благодарности.       Материал подноса соударяется с поверхностью стола.       Как только её пальцы отпускают принесённый мужчиной предмет, она отчётливо улавливает излишнее движение, когда за её спиной раздаётся скрип резиновой подошвы армейских ботинок и неприятный шорох ткани.       Три.       Запястья намертво сжаты грубыми ладонями, девушка ощущает, как острыми вспышками боли сводит сцепленные кости. Мысли Вайолет чистые, без частиц и гранул паники — страха нет вообще. Она корит себя лишь за то, что всё-таки позволила его рукам дотронуться до неё.       Мужчина подталкивает её ближе к кровати, а Вайолет требуется всего пара секунд, чтобы взять собственное тело и ситуацию под контроль. Она сгибает одну ногу, замахиваясь назад и ударяя мужчину в колено. Этого недостаточно, чтобы выбить сустав, но вполне хватает, чтобы он инстинктивно ослабил захват на её руках. Солдат не успевает ничего сделать, лишь неосторожно царапает отросшими ногтями её запястья, когда Вайолет вырывает одну руку. Она хватает карандаш, лежащий на столе, и не полностью разворачивается к мужчине.       Правительство превратило её в оружие и приказало отыскать мир. Вайолет же нашла только ложь и предательство.       Солдат леденеет, когда чувствует остриё грифеля, упирающееся в пульсирующую артерию на его шее. Его глаза стеклянные, мутные и наполнены ужасом. Понимание происходящего, будто лишь сейчас проникает в его затуманенное сознание. Он явно был наслышан о навыках Вайолет, но собственные желания, самоуверенность и стереотипная мысль о том, что девушка всё равно слабее, завели его в ловушку.       Вайолет — дикий ядовитый цветок.       Девушка увеличивает давление грифеля на шею мужчины — вероятно, удивление или страх притупили его чувства, потому что нет ничего, что бы выдало испытываемую им боль. — Кто прислал Вас? — спрашивает она ровным голосом, будто клишировано интересуется составом армии.       Его рот дрожит, он не произносит ни единого звука, только нервно качает головой. Невнятное «никто» вырывается из его горла, которое сводят судороги. — Вашей целью был майор Бугенвиллея?       Его жизнь будет зависеть от ответа.       Не получив никакой реакции, она надавливает немного сильнее, видит проступающую кровь и при этом ничего не испытывает от проявившегося вязкого металлического запаха. Мужчина дёргано мотает головой, отрицая предположение Вайолет и не замечая, как его действия лишь глубже погружают остриё карандаша.       Вайолет делает глубокий вдох.       Как только она отводит руку в сторону, солдат падает на пол, отползая в сторону. Секунду смотрит затравленно, неверяще, будто всё ещё не понимает, как ей удалось блокировать-предугадать-остановить его действия.       В нём нет ничего кроме трусости и извращённых мыслей, которые он надеялся осуществить. Девушка старается найти термин-понятие-слово, которым бы можно было обозначить её ощущения.       Отвращение — одно из слов, которым Гилберт её не научил.       Мужчина выплёвывает одно из тех слов ругательств, за которые солдаты получают от Гилберта пресекающий взгляд, если произносят их в пределах слышимости девушки. Он отползает в сторону двери, с трудом поднимается на ноги, прикладывая ладонь к кровоточащей царапине на шее, и с очередной брошенной жёсткой фразой скрывается за дверью.       Вайолет закрывает её с оглушающе громким щелчком. Вибрация от замка распространяется по пальцам и выше к рёбрам. Она уже не знает, что является реальным и осязаемым, потому что всё, чего она касается, рассыпается на крохотные составляющие.       Девушка до покалывания держит запястья под струями холодной воды, но на коже уже начинают расцветать синеватые разводы, а красные пятна растворяются в фиолетовом.       Следующий стук в дверь раздается через четверть часа.       Это Эмилия и её особый, высокий тон голоса, всегда наполненный солнечным светом. — Дорогая, как ты? — Интерес женщины искренний, без лицемерия и тщеславия. — Прости, что задержалась. Один из солдат перепутал медицинские карточки, так что пришлось их заново рассортировывать.       Вайолет отвечает, что всё хорошо, что она переписала семь листов их медицинских журналов и что у неё заканчиваются чернила. Эмилия слушает её речь с этой тёплой, неизвестной для Вайолет улыбкой, не замечая, как девушка отодвигает подошвой обуви принесённый солдатом поднос дальше под кровать.       Женщина кладёт перед ней глубокую тарелку с чем-то, от чего исходит пар и что инициализируется Вайолет как «съедобное». Она оборачивает худые пальцы вокруг лежащей рядом вилки, начиная перемешивать содержимое. — Я не видела других медсестёр здесь. — Девушка сжимает основание вилки, не пробуя еду. — Как Вы справляетесь?       Эмилия садится в кресло. Ей плохо удаётся скрыть тот факт, что вопрос Вайолет одновременно удивляет и радует её. — На самом деле, нас трое, но сейчас большую часть раненых с береговой линии защиты доставили в местные госпитали. Они вызвались туда на временную службу. — Но Вам помогают присутствующие здесь солдаты.       Слова Вайолет должны звучать как простой вопрос, но в них лишь констатация осознанного факта. Именно этот солдат приходил к Эмилии во время перевязки майора, и именно он воспользовался добротой болтливостью медсестры. — Да, к счастью, многие не хотят сидеть на месте, так что выполняют небольшие поручения. — Рядом с глазами Эмилии заметны неглубокие морщинки, когда она улыбается. Вайолет верит, что эта женщина красива настолько же, насколько беспечна.       Живые требуют от Вайолет гораздо больше, чем мёртвые, и она не знает, как с этим справляться.

***

      Осень приносит с собой холодные дожди и забирается под веки.       Кабинет-комната Ходжинса находится на втором этаже, в самом конце коридора. Дверь открыта, и Гилберт лишь немного толкает её вперёд, ожидая услышать режущий слух скрип петель. Он опирается здоровым плечом на край арки, не проходя вовнутрь помещения. Стоит буквально в двух местах сразу, олицетворяя двоякие мысли и собственную жизнь.       Видит, как полковник Ходжинс ставит перед Вайолет стакан с чаем и так странно, по-отечески улыбается, когда девушка благодарит его. Гилберт видит, как она на секунду сжимает собственные пальцы, пытаясь согреть их — мёрзнет, всё ещё не привыкшая к низким температурам. Вайолет натягивает рукава той самой жёлтой рубашки дальше ногтей и обхватывает ладошками принесённый для неё напиток.       Ходжинс тоже замечает состояние девушки, интересуется, не нужен ли ей свитер и лишь немного поджимает губы, когда она отказывается. Тон Вайолет — едва безучастный, — сообщает, что не стоит волноваться и всё — ситуации, в которой они оказались, быть бы такой, — в порядке. Она поднимает стакан, дует на него пару раз и обхватывает стеклянный край губами.       Гилберт чувствует, как дёргается собственное горло, когда он сглатывает.       Мужчина скрещивает руки на груди, отводит взгляд, упираясь им в не до конца зашторенное окно напротив него. Он не видит, как улыбка появляется на лице Клаудии, отметившего появление майора. — Ты прибыл позже, чем планировал. — Возникли некоторые проблемы с расстановкой военных сил.       Взгляд Вайолет мгновенно обращается в сторону майора. Гилберт отказывается признавать, что она смотрит с бесконечной открытостью. Её плечи выглядят более расслабленными с его появлением.       Гилберт — тот, кто смог излечить её. Он заставил её многочисленные шрамы выглядеть красивыми. — Но всё уже улажено, так? — голос полковника приобретает серьезность, тени между бровей рисуют складку.       Мужчина согласно кивает. — Проведение операции запланировано через два дня. У отрядов есть ещё немного времени на отдых, — информирует Гилберт, произнося «отряды», а думая о том, что ему бы хотелось дать Вайолет чуть больше этого времени. — Тебе тоже стоит отдохнуть, пока есть возможность.       Майор кивает, делая вид, что так и поступит, но ни полковник, ни — он уверен, — Вайолет ему не верит. Слово «отдых», кажется, отсутствует в лексиконе мужчины, который состоит только из одних глаголов действий и приказов. Вся его жизнь — деятельность и следующее за ней истощение.       В течение трёх минут они ещё обсуждают некоторые вопросы, подтверждая уровень готовности солдат, а также возможное следующее место столкновения сил Гардарики и королевства Энсиель. Гилберт отчётливо ощущает взгляд девушки на себе. Свет, проникающий из наполовину зашторенных окон — единственных не заколоченных в здании, — ломаными линиями ложится на её скулы. Она моргает, будто пытается прогнать блики, но безнадёжно сдаётся, прикусывая край стакана. Тихий щелчок, который полковник Ходжинс даже не замечает, тонет в глубине кабинета, вводя Гилберта в состояние болезненной тоски.       Что-то все идёт не так.       Он бросает, что должен подготовиться к очередной встрече с одним из старших офицеров, прежде чем выйти (сбежать) из кабинета. Коридоры сейчас кажутся длиннее и пустыннее, майору по пути не встречается ни один живой, функционирующий человек.       Часть вновь приобретённых вещей Гилберта и документации доставили в комнату Вайолет, а не в общую, как думал майор. Он не был здесь чуть больше тридцати часов, но запах пыли, пергаментной бумаги и мяты преследует каждый его шаг.       На кресле ровной стопкой лежат медицинские журналы и листы полностью исписанной бумаги. Почерк Вайолет ровный, слишком чёткий и явный. На бумаге в местах со строчками текста заметны линии, продавленные стержнем карандаша. Она всегда вкладывает все силы в дело, которое ей необходимо выполнить, и справляется с ним по высшему разряду.       У идеальной Вайолет идеально всё, кроме жизни.       Гилберт проходит в ванную комнату, сразу находя на одной из полок расставленные вместе с его прибытием средства гигиены. Плечо немного тянет болью, когда он поднимает правую руку, чтобы взять бритву и кисточку для пены. Зеркало с тонким слоем мыльного налёта не может скрыть лёгкую однодневную щетину на лице Гилберта. К счастью, внешне он выглядит более достойно, чем ощущает себя внутренне.       Разведя мыльную пену, из-за приоткрытой двери в ванную комнату он слышит, как соприкасается подошва обуви Вайолет с половицами в комнате. Ещё не видит её появления, но уже уверен, что это именно она — этот едва уловимый шум шагов не может принадлежать никому другому. Через один наполовину сделанный вдох в отражении зеркала майор видит саму Вайолет. Её ладони сложены друг на друга и прижаты к ткани юбки — мужчина хочет вырезать силуэт девушки в своём сознании. — Могу ли я помочь Вам? — Вопрос девушки звучит достаточно уверенно, сопровождаемый её взглядом, прицепленным к раненому предплечью майора. — Всё в порядке, Вайолет.       По коже мурашки от букв собственного имени, произнесённого майором. Его голос сиплый, низкий, утренний. Девушка знает (его расписание выбито чернилами на веках), что сон Гилберта никогда не длится более трёх часов, и что этой ночью он, скорее всего, даже не ложился. Старался вернуться как можно скорее и теперь терпит последствия, вырисовывающиеся на его лице против воли.       Нехватка сна, стресс, хроническая усталость. Вайолет видит всё это — в линиях шрамов на скулах, в серых тенях под глазами, в лопнувших капиллярах, окружающих самые зелёные глаза, которые когда-либо могли существовать.       Её губы приоткрываются. Она будто надеется что-то сказать, но не знает, как оформить то, о чём думает, в звуки. В голове множество гласных и согласных, которые отказываются собираться в предложения. — Я хочу Вам помочь.       Гилберт не двигается ровно один удар сердца.       Проводит ладонью по волосам, пропуская отросшие тёмные пряди через пальцы. Простой, незамысловатый жест, в котором тлеют угли раздражения и странного, до боли глухого отчаяния. Майор, боже, устал от всего, что связанно с Вайолет.       Потому что Вайолет сочетается с запретным, с искусством обмана, с выкручивающей ложью. — Хорошо. — Единственное, что произносит мужчина. У него будто совершенно нет сил на что-то более информативное, содержащее чуть больше смысла, чем эти шесть простых букв.       Она кивает. Кивает больше для себя, подтверждая какие-то собственные мысли. Гилберт на мгновение задумывается, что Вайолет выглядит невероятно сейчас. Девушка не раз видела, как бреется сам майор или другие солдаты, в окружении которых она находится. Однако он не успевает остановить её (или просто позволяет ей это), когда она погружает пальцы в густую белую пену, не замечая кисточки, лежащей рядом. Не по размеру длинный рукав её рубашки ожидаемо пачкается, опускаясь в белую массу и вырывая из груди Вайолет удивлённый вдох — она кажется сказочной.       Гилберт мягко смеётся. Золото его смеха отзывается в груди небывалой — мягкий фетр, майские вечера на весенних фестивалях, смазанные фотографии, — лёгкостью. — Думаю, будет лучше убрать это, — он указывает на рукава девушки, протирая их полотенцем, которое заранее перекинул через плечо.       Жёлтая рубашка Вайолет покрыта запахом мыла и полевыми травами из чая Эмилии. Гилберт расстёгивает пуговицу на манжете, убеждает себя, что не хочет провести пальцами по бледной коже девушки. Вайолет следит за его действиями с детской наивностью, доверчиво протягивая ему руку.       Каждый отогнутый дюйм ткани приближает Гилберта к краю, и в тот момент, когда он оказывается у обрыва, мир, кажется, застывает. Потому что запястья девушки словно разукрашены акварелью, а майор не лишен чувства прекрасного. Потому что пятна тёмно-синие с оттенками фиолетового и совсем свежие. Гилберт не замечает, как его брови сходятся у переносицы, когда он перемещает взгляд с одного следа на другой. Молчит, лишь дыхание стало медленнее и более прерывистым.       Он расстёгивает пуговицу на втором манжете, приподнимая ткань рукава на левой руке девушки. Надеется, что не увидит того, о чём думает, но кровоподтёки выглядят дико, чужеродно, неправильно на её коже. На запястьях, между косточками внизу ладони, отчётливо просвечивают голубоватые вены. Их цвет сливается с синяками, будто питает их, насыщает яркостью и оттенками.       Её запястья оплетены засохшими розами, а колени оцарапаны шипами.       Вайолет читает слова своим сердцем и своими глазами, и понимает их с такой точностью, которая является одновременно болезненной и поразительной. Гилберт чувствует, что превращается в знак вопроса, хочет спросить, что эта девочка нашла в нём, но рука на его плече лишает возможности говорить.       Ладонь неожиданно очень тёплая. Вайолет — анаграмма мягких слов. — Майор, Вы разочарованы?       Гилберт моргает, застигнутый врасплох. Ядовитый дым мыслей рассеивается, и он находится лицом к лицу с Вайолет, которая, кажется, стала ещё ближе сейчас. Мужчина понятия не имеет, как объяснить ей, что его внутренности разъедает далеко не от разочарования.       Жестокость, ненависть и злоба. Гилберт падает в пропасть, не замечая этого. — Нет. — В грудной клетке, за дугами рёбер всё пылает от боли злости, которая уже далека от физической. Гилберт вынуждает себя взять под контроль собственный голос, тембр и слова, которые собирается произнести. Спрашивает очень, очень спокойно: — Вайолет, что это?       Иногда Гилберт совершает необдуманные поступки; говорит не те вещи, которые стоит, и вообще находится на штыке винтовки. Его качает из стороны в сторону, а внутренний голос говорит о том, что ещё немного и майор сорвётся. — Я потеряла бдительность. — Всё её переживание связано лишь с тем, что мужчина может быть огорчён, разочарован её недостаточными навыками или другой подобной абсурдной идеей. — Больше такого не повторится, майор. — Ты расскажешь, как это произошло?       Спрашивает натянуто-вкрадчиво, стараясь не давить и оставляя девушке альтернативу выбора. Мужчина убеждает себя, что ему следует держать себя в руках, оставлять все эмоции спрятанными внутри за маской вышитого профессионализмом безразличия. Мужчина понимает, что проваливается в этих глупых попытках, когда вновь спрашивает: — Это сделал кто-то из солдат? — Не может контролировать тон голоса, слова звучат жёстче, опаснее, чем он планировал. Гилберт старательно откидывает мысли о возможной причастности Клаудии Ходжинса, его друга, к следам на руках девушки.       Вайолет механически повторяет, что потеряла бдительность, и ровно произносит, что готова принять наказание. Гилберт задыхается. В голове вопросы почему она делает это, почему ему физически больно от её слов и почему он, чёрт возьми, считает всё это таким важным. Руки майора перевязаны крюками вопросительных знаков. — Вайолет, прошу, объясни мне, что случилось, — просит Гилберт, с каждой секундой всё глубже погружаясь в зыбучие пески нестабильного состояния.       С одной стороны, майор как никто другой понимает, что ни один из находящихся на территории здания военных без задействования огнестрельного оружия не способен нанести Вайолет вред, а с другой — это последнее, о чём он задумывается.       Через несколько секунд он слышит голос Вайолет. Её рассказ напоминает официальный отчёт, наполненный сухими фактами. Она кратко, затрачивая минимум слов, сообщает о помощнике Эмилии, его попытке притворства и неудавшемся нападении. — Он может являться одним из членов армии Гардарики. — Озвучивает Вайолет свои предположения, а Гилберт замечает лишь, что голубой в глазах девушки не ударяет его такой ненавистью, как тёмно-синий на её запястьях. — Осуществив нападение, он подтверждает свою возможную причастность к силам противника.       Огрубевшие пальцы майора ещё раз проходятся по кровоподтёкам. Он знает, что этот ублюдок не имеет никакого отношения к Гардарике, потому что его целью была сама девушка. — Тебе следовало рассказать об этом полковнику, или Эмилии, или старшему офицеру, да кому угодно, Вайолет. — Его голос надламывается в конце предложения, имя девушки произнесено на остатках кислорода.       Она ничего не собиралась рассказывать. Посчитала это ненужной, лишней информацией, но Гилберт хочет повысить голос и объяснить ей, что нет ничего лишнего, если это связано с ней. — Вы сказали обращаться к ним, если мне что-то понадобится.       Осознание выбивает из него кислород, будто кто-то ударил в солнечное сплетение. Гилберт сжимает челюсти. — Но мне ничего не было нужно.       Он мысленно считает до пяти, проглатывая воздух, и, кажется, приводит частоту сердцебиения в обычный ритм: его кардиограмма скачет дикими зигзагами.       Вайолет должна быть для него просто ребёнком, которого он воспитал под себя. Но она живая, функционирующая, мыслящая. У нее спутанные донельзя нити мыслей — узлы буквально повсюду, — и Гилберт всеми силами пытается их распутать.       Вайолет должна быть просто человеком, находящимся в его подчинении.       Их проблема в том, что Вайолет считает, словно майор воспринимает её, как нечто само собой разумеющиеся, а Гилберт уверен, что Вайолет пропитана запахом дождя, ноябрьской грустью, никогда не рассказанными секретами и множеством царапин-порезов по всей бледной коже. — Хорошо. Ты права, Вайолет, ты просто выполняла приказ. — Майор через силу улыбается, получается явно неправдоподобно, остро, невыразительно. Однако девушка чувствует, как замирает её сердце, не завершая удар, а затем по всему телу разливается тепло, так что на бледной коже рук с сине-красными синяками появляются мурашки.— Пообещай, что если… нечто подобное снова произойдет, то ты незамедлительно сообщишь мне об этом.       Она согласно кивает.       В эту секунду майор выглядит сломанным.       Он знает, как каждый вечер девушка зашивает раны облаками с неба, чтобы быть лучше, но в итоге вянет из-за собственного отвращения и разрывает все наложенные швы. Вайолет не пытается сделать себе больно, лишь выполняет его приказы.       Голос Гилберта хриплый, в нём отчаяние и ментальная агония, похожая на разрывные пули, запрещённые политикой военного совета. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — произносит он на рваном выдохе. — Ты нечто особенное, Вайолет.       Рядом с Гилбертом она чувствует. Майор научил её чувствовать. Заставил критически относиться к действиям-событиям-мыслям, анализируя и подвергая их сомнению.       Она качает головой, наклоняя подбородок. Её светлые брови хмурятся, отображая непонимание сочетания букв, произнесённых мужчиной. Девушка опускает голову, цепляется пальцами за рукава рубашки, будто стараясь прикрыть запястья или находя в этом хоть какую-то устойчивую опору. — Я не… понимаю.       Гилберт уверен, что мысли девушки — сверкающее разбитое стекло, о которое она постоянно режется, пытаясь собрать их вместе. А он тот, кто хочет взять её руки в свои и принять на себя все порезы. Мужчина, кажется, привык к этой болезненности, токсичности даже. Это сумасшествие, доведённое до грани, смесь расстройств, итог которого никому неизвестен. — Эй, Вайолет, — совсем-совсем шёпотом, — пожалуйста, посмотри на меня. — Майор приподнимает подбородок девушки двумя пальцами и заглядывает ей в глаза. — Ты не потеряешь меня. Слышишь?

***

      Шаги майора размашистые, широкие, совершенно резкие, когда он преодолевает расстояние коридоров до кабинета полковника. Гилберт входит в помещение без стука, хотя при других обстоятельствах он бы этого себе не позволил. Порядки армии являются для него основным законом его жизни.       В семье Бугенвиллея не принято было показывать свои ошибки и свои эмоции — каждый справлялся с этим как хотел, но на публике должен был быть достойным представителем своего рода. Нет чётких правил, договоров, что и как — только будь яркой личностью, либо ты больше не в спасительной лодке. Погибай, как несколько сотен тысяч убитых в Великой войне. — Гилберт? — Полковник отрывает взгляд от бумаг. Его брови немного хмурятся, когда он отмечает несвойственное обычно сдержанному майору состояние. — Что-то случилось? — Мне необходимо имя и подразделение одного из наших солдат. — Голос мужчины, в отличие от напряжённого взгляда, пронизан льдом и металлическим спокойствием. — Немедленно.

***

      Настоящее время, Альтаирская тюрьма, Корнуэлл       Вайолет думает о падающих кометах, бесконечности и о параллельных вселенных, молясь о том, чтобы хоть в какой-то из них майор был в порядке.       Ты не потеряешь меня.       Спустя два года Вайолет всё ещё слышит его голос.       Пожалуйста, хочет сказать она, никогда не говорите этого больше. Никогда не обещайте быть всегда рядом. Вы не сможешь быть всегда рядом. Вы даже сейчас не рядом.       Не обманывайте себя и меня.