Прозвища

— Борис зайдет всего на пять минут. — Нет. — Нам необходимо обсудить новую статью в «ЛЕФе». — Нет. — Хочешь, чтобы я остался без работы? — Хочу, чтобы в нашей квартире был только один футурист. На это заявление Маяковский лишь развёл руками: — А то, что твой Анатолий приходит сюда семь раз в неделю, выпивает весь чай и сидит с тобой в комнате наедине, я подчеркиваю, наедине — это нормально?! Сергей устало взъерошил копну золотых волос. — Ну каждый раз, Володя, каждый раз ты меня этим упрекаешь. А ведь было-то это всего один раз… — Ты просто не отдаешь уже себе в этом отчета, пастушок, — все распалялся футурист. — Володя, — Есенин попытался не давать воли эмоциям, хотя еще одна такая реплика Маяковского, и завязалась бы драка, — что же ты так бурно на все реагируешь-то? Лиля, вон, тоже не выдержала такой ревности… Тут Сергей оборвал себя, заметив, как переменилось лицо Маяковского. «Чёрт, надо бы последить за языком», — решил он про себя и, притянув к себе гладкое лицо Владимира, мягко прикоснулся к его губам. Маяковский на секунду потерял самообладание, блаженно прикрыл глаза, захватив своего литературного оппонента в яростный и отчаянный поцелуй. — Так и быть, — прошептал Сергей между поцелуями, — пусть приходит, но чтоб в последний раз. В ответ Маяковский чуть прикусил губу имажиниста. *** Зайдя в квартиру, Пастернак краем глаза успел заметить, как Есенин с недовольной физиономией царственно скрылся в сторону кухни. Не то, чтобы он был против того рода отношений, какие связывают Есенина и Маяковского, но и не приветствовал их. Если люди не чванятся своими прогрессивными пристрастиями, то, значит, все не так уж и плохо. К счастью, Маяковский не относился к подобному типу людей, а значит, обсудить с ним пару рубрик «ЛЕФа» было не критично. — Здравствуй, Володя, как продвигается творчество? — с добропорядочной улыбкой спросил Борис, протянув Маяковскому руку, которую тот проигнорировал, спрятав руки в карманах. — Ничего, всё по-старому, — сдержанно ответил он, — ты? — Не жалуюсь. Теперь, когда все приличия были соблюдены, они позволили себе краткие дружеские объятья. — Ну что ж, — сказал Маяковский, похлопав Бориса по плечу, — давай шевелить своим правым полушарием. *** — У вас все серьезно? — когда каждому из них показалось, что написали они достаточно, пришло время дружеской беседе, — я имею в виду… — Да понял я, не трепыхайся, — раскатисто проговорил Владимир, чуть призадумавшись, — да как тут сказать. Для меня сейчас это необходимо. Лилю просто так не выкинешь из головы, засела она там, как мозоль — вроде не болит уже, но как вспомнишь — муки нестерпимые. — Как ты только с ним ужился, не понимаю, — перевел тему Борис. — Не забивай голову бессмысленными вопросами. Тут бы и этот, как его, — футурист запрокинул голову, вспоминая фамилию, — даже Фаллос, не смог бы дать внятный ответ. — Если ты про древнегреческого философа, то он Фалес. — Меня это не касается, главное, что ты понял. Маяковский затянулся, а Пастернак некоторое время разглядывал стены. Вдруг, ему пришла в голову совершенно глупая мысль. Сначала он попробовал отмахнуться от неё, отчего она лишь сильнее завладела его разумом. — Володя, — начал он, поставив локти на стол, — а вы прозвища друг другу даете? — Поясни, — сдвинув брови, потребовал Маяковский. — Ну, знаешь, «котик» там, «дорогой», «зайка»… — Не продолжай. Разумеется нет, мы оба взрослые люди! — Понял, понял, — Борис поднял руки в примирительном жесте, — так, время у нас еще осталось, так что, — он взял чистый маленький листок, написал на нем что-то и прикрепил на лоб ничего не понимающего Маяковского, — отгадай, что там написано. — Зачем? — недовольно спросил футурист, протянувши руку к клочку бумаги, но был прерван. — Ты не уверен в себе? — подначивал его Пастернак, зная тягу Маяковского к разному роду пари. — Это одушевленный предмет? — проигнорировав последнюю реплику Пастернака, принял правила игры Владимир. — Нет. — Еда? — Нет. — Канцелярия? — Не-а. Маяковский задумался. — Предмет быта? — Нет. Подсказка: больше всего на свете. Кроме твоей любви, разумеется. Маяковский испепелил друга взглядом. — Светит? — догадался он — Ага. — Да это же Солнце. — Что ты там лепечешь? – зная, как Владимир гордится своим голосом, переспросил Борис. — С о л н ц е! – громко крикнул Маяковский. Раздался скрип кухонной двери. — Да, милый? — в комнату просунулась светлая макушка Есенина. Пастернак фыркнул. — Ты говорил, «мы взрослые люди, прозвищ не даём», — передразнил он манеру Маяковского, — а сам и «солнце», и «милый». На этих словах он совершенно бесстыдно рассмеялся. — Володя? — имажинист свел свои светлые брови домиком, всем своим видом показывая непонимание. — Не волнуйся, Сереж, он уже уходит, — грозно взглянув на друга и сорвав с головы злосчастную бумажку, сказал Маяковский и встал со стула. Пастернак же и не думал останавливать свой смех.