Синее море

Словно солнце, горит, не сгорая, любовь. Словно птица небесного рая — любовь. Но еще не любовь — соловьиные стоны. Не стонать, от любви умирая, — любовь! (Омар Хайям) 1. Багровая луна в небе, затянутом рваными скоро бегущими облаками, казалась предтечей грядущего безумия. Звякнули цепи, и Феликс поднял голову, всматриваясь в знобкий красноватый сумрак. Нет, просто кто-то из таких же пленников, как и он сам, шевельнулся во сне. Феликсу, Федору Ивановичу Романову, мичману «Непокорного», не спалось. Всего лишь день назад его, выловленного полумертвым из воды, заковали в цепи и присоединили к остальным пленникам на корабле-барже, следовавшем за флотом. Одного из пленных он узнал: матрос с его клипера, тощий, вечно угрюмый и злой на язык, которого звали обычно по фамилии – Агеев. Феликс отвернулся, сжавшись в комок у самого борта. Вечером им дали попить, совсем мало, по паре глотков на брата, но и то было хорошо. Иссушенная жаждой гортань горела огнем. Он с трудом заставил себя выпустить из рук ковш и проводил взглядом удаляющегося турка. Тогда он впервые увидел турецкого офицера на борту вражеского корабля, почти впритирку шедшего мимо баржи. Богато одетый, с аршинными плечами, красивым лицом и горящими глазами цвета лазури – турок стоял, опираясь о борт локтями, и провожал взглядом баржу. Ненадолго глаза их встретились, но Феликс поспешно отвел взор и поник. Внутри все сжалось в болезненный тошнотный комок при воспоминании о капитане «Непокорного». Он отогнал эти мысли, уткнувшись лицом в собственные подранные колени. В тот миг он пожалел, что не позволил морю забрать себя. Это было бы так легко, так просто! Никого у него не осталось во всем мире: письмо о смерти отца пришло ровно за день до битвы, сделавшей его пленником. Кто-то зашелся болезненным, чахоточным кашлем поодаль, у самого носа, вырывая Феликса из череды неприятных воспоминаний. Здесь, на палубе, даже ног было не вытянуть, столько оказалось пленников. Феликс тоскливо улыбнулся, глядя на черную воду, по которой рассыпалась алая дробь лунной дорожки. Как хорошо было бы сойти с ума, помешаться, расстаться с проклятой памятью. Единственное, о чем хотелось хранить память, – тепло и нежность матери, Анастасии Андреевны, так рано покинувшей их, и суровая, но искренняя любовь отца, некогда одного из наполеоновских испанских офицеров, Хуана Рамона, а после – Ивана Люциановича Романова. Благороднее отца Феликс не знал людей. Тем тяжелее и больнее было признавать, что он недостоин отцовского имени и звания. Правда, мысль о том, что отец никогда уже не узнает о его позоре, приносила хоть какое-то успокоение. С трудом ему удалось задремать, но сон оказался недолгим. На краткий миг почудилось ему, что он все ещё на борту «Непокорного», в каюте у Аполлонова, и тот обнимает его, как иной раз, в приступе нежности. Но нежности не было в мозолистых жестких пальцах, зажавших ему рот. Феликс забился, пытаясь столкнуть навалившееся сверху тело. Его едва не вырвало от запаха чужого дыхания, цинготного, гнилостного духа. Кто-то ухватил его за ноги, не давая взбрыкнуть, кто-то удерживал за руки. Феликс вцепился зубами в насилующие рот пальцы, услышал короткий грубый возглас и закричал от ярости, страха и ненависти. В рассветном сумраке он разглядел склоненные над ним грубые лица, в числе которых было лицо Агеева. – Что ж ты, сука, ворохаешься? – шипел тот, пытаясь наново зажать ему рот. – Я ж видел, как ты с капитаном шалашился, дрянь ты этакая, подстилка корабельная. Что, думаешь, твоя срака слишком хороша для простых-то матросиков? Феликс рванулся, выворачиваясь, пытаясь пнуть насильников. Неожиданный возглас на турецком и последующий свист кнута заставил его мучителей порскнуть во все стороны, точно крыс. Феликс с трудом сел, пытаясь оправить рванину, оставшуюся от одежды. В глазах у него было темно от усталости, жажды, стыда и боли, не телесной, но душевной. Он молча смотрел на приближающегося турка. Тот щедро одаривал закопошившуюся единым существом без рук и ног массу пленных ударами кнута, покрикивая что-то на турецком. К своему удивлению, Феликс понял, что язык не столь уж незнаком. Когда-то, будучи совсем юным, на Кавказе, куда отправили служить отца, он учил кумыцкий язык, как язык международного общения в этой стране гор, богатой народностями и племенами. Язык тот был весьма схож с татарским, да, как оказалось, и с другими языками тюркского корня, так что знающий его мог общаться и на иных тюркских наречиях. Что ж, подумал вдруг Феликс, глядя на турецкого верзилу, хоть какое, но преимущество. Отец всегда говорил, что лишь смерть нельзя изменить. И раз уж провидение спасло его, пусть и руками врагов, то нельзя отказываться от жизни. – Хорош, не зря эфенди тебя пожелал, – сказал турок, с жадностью глядя в его лицо, словно увидел впервые, – вставай, пойдешь со мной, – он потянул пленника за плечо. – Пойду, – ответил Феликс, стараясь скрыть дрожь в голосе, – но кто такой эфенди, о котором ты говоришь? Турок взглянул на него с удивлением, видимо, не ждал отклика на родном языке. Наклонился, примеривая ключи к оковам. Феликс поднялся, пытаясь удержать равновесие, поскольку качка была приличная. Турок неожиданно поддержал его, крепко взяв за руку выше локтя. Феликс пошел следом за ним, переступая через простертые тут и там тела. Он слышал сзади грязную ругань Агеева и стоны избитых насильников, но не чувствовал никакого сострадания. Все казалось, по телу шарят их мерзкие руки. Турок оглянулся, и недовольные голоса смолкли. Феликс бросил взгляд на мощную махину турецкого боевого корабля, покачивающегося на волнах поодаль. Почему-то вспомнился тот красавец-офицер, которого он увидел вчера, и снова сжалось сердце. В памяти мелькнула странная картина, то, чего не могло быть – рослый мужчина с прекрасным лицом, протягивающий ему руку. Мелькнула и исчезла. Сопровождающий посторонился, кивая на низенькую дверцу, ведущую в жилую каюту. Феликс нагнулся, уберегая голову, и нырнул в пропахший крепким табаком и мужским потом полумрак. Спустя мгновение к этому запаху примешался еще один, и то был запах благовоний. Феликс удивленно вгляделся в темную фигуру в дальнем углу. Шедший за ним турок запалил маленький фонарь, и в неярком желтоватом свете его сверкнули золотые галуны на мундире сидевшего на табурете офицера. Того самого! Феликс попятился невольно, с отчаянием глядя на воплотившееся безумие. – Он говорит на нашем языке, эфенди, – поклонился смотритель баржи. – Я буду за дверью. Феликс прижался спиной к закрывшейся двери, глядя на турецкого офицера, словно кролик на удава. Глаза, такие пронзительно-голубые в первую их встречу, в тусклом свете казались почти черными, и в глубине их плясало отраженное пламя фонаря. – Как тебя зовут? – резко произнес офицер, поднявшись с табурета и в пару шагов пересекая каюту. Феликс хрипло вздохнул, оцепенев на миг от дикого, панического ужаса, поднявшегося из глубин его сознания. Словно почувствовав этот ужас, офицер отступил, чуть наклонив голову. Свет фонаря вызолотил четкий профиль, напомнивший Феликсу профиль греческого бога. – Не бойся, – турок постарался смягчить голос, хотя получилось это у него не очень умело, – я увидел тебя вчера со своего корабля. Я покупаю тебя у короны. Как тебя зовут, юноша? – Феликс… – он едва смог выдавить имя и вновь застыл. – Пойдешь со мной, Феликс.