s11

В их новом зале не было окон, только четыре стены и дверь. Выглядело классно, необычно, напускало дымку таинственности, когда начиналась тренировка к новому выступлению, но никто вне комнаты не знал об этом. Громкая музыка ловила ритм сердца на свой крючок и непрерывно, на протяжении нескольких часов вместе с кровью разливалась по всему телу каждого из присутствующих. - Закончили! Хореограф отдал сигнал отбоя и поблагодарил за хорошую работу. Все устало разбрелись по помещению, кто в душ, кто сменить одежду, кто напиться воды и умереть на маленьком диванчике в дальнем углу. Мышцы болели нещадно. Всегда, вообще всегда – пора бы привыкнуть. - Вторая связка просто улет, нам ее еще отлаживать и отлаживать. – плюхается на мягкие подушки Чимин. - Да, Намджун-хен? Он слабо смеется. Вопрос требующий не ответа, а усердия. И так же быстро, как пропадает смех, пропадает и Чимин, и Намджун, и все остальные. Их тихие шаги топчут на периферии сознания, плавно отдаляются в звенящую глубину вакуума мирового океана в голове Чонгука, оставшегося сидеть на своем месте. Он думал, что уже и не помнит, когда засыпал днем в последний раз. Простой сон казался недопустимой роскошью, шоколадным печеньем с последней полки фамильного буфета, до которого в его нынешнем положении никак не дотянуться. Ох, как хочется спать, глаза слипаются… Обычно, из-за постоянных тренировок и репетиций не получалось уснуть даже ночью, переживая, что, прилагая недостаточно много усилий отстанешь от остальных. Самый большой его страх – обратный успеху вариант - где он обуза для остальных, балласт, тяжкий груз, тянущий на дно всю группу. В темноте кошмаров это ни раз являлось ему воплощением исполинской фигуры, встающей между ним и бесконечно трудолюбивым Чимином, упорным в достижении любой своей цели Тэхеном или тем же Намджуном, просиживающем в студии по несколько часов в день. Но сейчас, его мышцы ослабли, плечи непроизвольно опустились на прохладный кожаный диван танцевального зала, а руки мягко прижались к грудной клетке, чтобы Чонгук смог сладко заснуть. Сном младенца, который ничего не знает о кошмарах, дремом нищего с пустым поджатым желудком, свободным каждой клеточкой своего тела, самым сладким сном. Под веками была блаженная темнота беспамятства. Желанное состояние, когда тело все время тратит на драгоценный отдых и восстановление сил. Чонгук уже и не помнит, как себя чувствовал, когда просыпался после дневного сна в последний раз. Затекшие мышцы, мерзкая сухость на языке и вспухшая голова, не успевшая оправиться за отведенное время. Короткая стрелка висящих над дверью часов приближалась к пяти. Его разбудил Хосок. - Эй, вставай, - он коснулся оголенного плеча младшего и тот невольно поежился. – Все уже ушли, одни мы остались. Если хочешь, чтобы они заказали пиццы на нас, надо поторопиться. Его голос звучал бодро, хоть Чонгук и понимал, что он на ряду со всеми занимался с самого утра. Невероятные метаморфозы его тела - практика была его зарядкой, она не отнимала силы, а, наоборот, прибавляла их, наполняла энергией изнутри. Он едва заметно светился, когда заканчивал с разучиванием новых движений, хоть и был весь помятый и мокрый от пота. - Погоди-ка… Хосок выглядел обеспокоенным, когда приложил тыльную сторону ладони к лбу Чонгука. - У тебя что, жар? Может и так. Чонгук был слишком изнеможен, чтобы распознать в себе признаки больного, да и сейчас вместо чего-либо он продолжает смотреть на своего хена бессмысленным взглядом. На его забавно торчащие в разные стороны медные волосы, на мелкую складку между бровей, таинственно приоткрытую темноту рта с привлекательной родинкой на верхней губе, на которой невольно задерживается взгляд… Да, у Чонгука однозначно жар. Уже в общежитии оказывается, что пиццу на них все-таки заказали. Правда, Джин громко заявил, что для температурящего Чонгука пицца сейчас не подойдет, пускай она и его любимая с пепперони и сырным ассорти, и его друзья на следующие пару дней – суп да травяной чай, который, насколько Чонгук помнит, пахнет несвежими носками и жутко дерет горло. Это удручает. Веселья не прибавляет даже то, что ему в кровать приносят приставку и Тэхен иногда заглядывает с ним поиграть. В стремной медицинской маске на лице и всего на четверть часа, конечно, но выбирать не приходится. Он и так это делает тайком, потому что Джин озвучил о начале карантина и чуть ли не конвой у дверей поставил, лишь бы никто больше не заразился, ведь кто, как не Тэхен, падок на болячки? Но даже если его поймают с поличным, поздно ночью выходящим из чужой спальни, у него тоже припасены аргументы. «Ну маска же!» Маску эту ему потом в задницу затолкают. В какой-то момент Чонгук понял, что заболел сильнее, чем думал. Теперь градусник систематически отмечал скачущую температуру каждый час, а тело изнывало от отсутствия движений, промятой подушки под спиной и противной, влажной постели. Игры перестали доставлять удовольствие еще на двадцатой по счету смерти в зомби-шутере, где его раз за разом сжирали в одном и том же месте. Как и там, Чонгуку тошно проходить свою жизнь, пока что-то жрет его мозги. Ему нужно сохраниться и продолжить с аптечкой и полным магазином. Жаль негде. Он так и стухнет здесь от скуки и блевотного чая. - Ты как? В дверях появляется Хосок. Где-то сзади маячит Джин. Видимо, разрешил, раз не гонит взашей прямо сейчас. - Чуть лучше, чем плохо. - Или чуть хуже, чем хорошо? – он присаживается на край кровати и немного печально смотрит на нездоровое лицо перед собой. Так непривычно видеть вместо сильного и энергичного младшего его перевернутую карту: осунувшегося и истощенного, измученного высокой температурой человека. Чувствуя себя виноватым, Хосок ничем не может помочь, разве что подбодрить: - Ты обязательно поправишься. - Еще бы я здесь сдох. Чонгук язвит, вредность рождается в его воспаленном горле сама-собой. - Скорее мы там без тебя. Ты в курсе, что мелкие на стены лезут? – докладывает старший, начиная свою красочную историю. - Чимин с Тэхеном уже друг друга достали, между ними нет катализатора, сидят в разных комнатах, поругались. Юнги теперь приходится Намджуна просить ему кофе лазить с верхней полки доставать. Он, наверное, его достает больше, а не кофе… Нам даже пиццу теперь нормально не заказать: либо мало, либо много, твои порции всегда остаются, ни в кого не влезают. - Хен, так говоришь, будто я от вас навсегда ушел. Они посмотрели друг на друга и тихо засмеялись. Громко – нельзя, Джин заподозрит неладное, подумает, что его птенчика излишне напрягают, выведет, в таких ситуациях от него можно ожидать чего угодно. - А что насчет тебя? Я тут уже неделю валяюсь, скучаешь? Вопрос повисает в воздухе, в душной полутьме комнаты. - Конечно, - честно отвечает Хосок. Он треплет Чонгука за укутанный в одеяло бок и радостно смотрит в чужие блестящие глаза, чтобы потом хитро похихикать и залезть руками в тепло и пощекотать уже там, расшевелить, размять, скисшего младшего. Руки проходятся по влажным простыням, одежде, мнут напрягшиеся бедра, заставляя Чонгука согнуться в немом хохоте. Он так давно не чувствовал этого: рук и теплых, дружеских прикосновений; не слышал, как шумит и сворачивается ткань одежды, а чужой голос наигранно мерзко подбадривает каждое новое движение; не смотрел в глаза счастью, отзывчивые, веселые... Которые сейчас находятся очень близко к нему. В голове рождается идея. Мимолетная, как одинокий стриж, она пролетает над другими его мыслями, врезается в сознание, смертельно ранив его крылом. Он хочет поцеловать Хосока. Его очаровательную родинку над губой, острые уголки, раскрывшиеся от затянувшегося баловства. Прямо сейчас. Чонгук не верит сам себе, когда, гонимый влечением, подается вперед. Красные пятна расплылись на белоснежном пододеяльнике. Бегло проведя под носом, Чонгук увидел на своих руках собственную кровь и, кажется, у него на мгновение закружилась голова. Во рту появился отчетливый металлический привкус. - О боже, я позову Сокджина! Хосок вскочил с места и выбежал из комнаты. - Блядь. Беззвучное, полное злобы и смущения, чувственное «блядь». Просыпаясь, Чонгук не мог понять где день, а где ночь. Шторы в его комнате были плотно закрыты, а часы перестали ходить еще давным-давно, когда пришлось выудить из гнезда батарейки для компьютерной мышки. Уметь расставлять приоритеты всегда было фишкой золотого мальчика. Он поморщился, когда вытащил из носа скрученные ватные диски, пропитанные красным, потому что временами появлявшееся кровотечение изволило закончиться, и непроизвольно вспомнил, как Джин перепугался до чертиков, застав «первую кровь» на руках Чонгука. Его посиневшее лицо надо было видеть, за аптечкой он так быстро не бегал никогда. Улыбка не на долго тронула лицо Чонгука. Ватки все еще пачкали его пальцы и вдруг он обнаружил, что выкинуть их некуда. Засовывать обратно не хотелось. Тогда он встал. Удивительно, как может обрадовать обычное ощущение прохладного линолеума под ногами. Дверь была не заперта (еще бы), в конце коридора горел свет из ванной. Скорее всего сейчас перевалило за полночь или около того, почти все уснули, кто-то купался перед отходом ко сну, а, главное, до Чонгука никому нет дела. Время, когда его можно навестить и поцеловать на ночь за ушком, уже прошло. Как тигр, он крался мимо ванной в необитаемую кухню. К носу подступил запах лечебного чая и лекарств, сразу захотелось развернуться, но миссия не выполнена – в ладони все еще крепко зажата кровавая вата. Дело за малым. Перед этим он спешит открыть форточку. Блаженный свежий воздух проникает в его легкие, освежает их, но ему мало, он выворачивает ручку окна и распахивает его, жадно хватает воздух уже оттуда. В какой-то момент новый вдох подкидывает стекла в горло, заставляет болезненно закашляться. Надо действовать быстро. - Что ты здесь забыл? Юнги заходит, заставая Чонгука, согнувшегося над мусоркой. После ванной он мокрый, распаренный, с красными пятнами разогретой кожи, в рыжих полотенцах на бедрах и голове, напоминает восточную красавицу и никак не вяжется с осуждением в глазах. - Было велено не вылезать из кровати. Ты еще и окно открыл? Браво. Чонгуку нечего сказать в свое оправдание. Он отправляет в мусорное ведро ватки и выпрямляется, чтобы принять справедливое наказание. Больного, конечно же, не бьют и почти никогда не ругают, но с Юнги нельзя быть уверенным ни в чем. - Идем. И как послушная овечка, младший топает за ним, до тех пор, пока не понимает куда именно. Дверь комнаты Хосока и Чимина, тонко скрипнув, впускает их внутрь. Чимин скрутился в клубочек из одеяла и сладко спит, Хосок трет глаза и поворачивается посмотреть на столь поздних гостей. В его руках погас экран телефона. - Что он здесь… - Гуляет. – обрывает Юнги. Не то чтобы ему хотелось побыстрее избавиться от Чонгука, просто он понимал, что тупо не сможет следить за ним всю ночь, а тем более сопротивляться его заразе. Карантин все еще был в силе, а Хосок, подозрительным образом, единственный имел иммунитет. Старший знал об этом и поэтому они здесь. – Последишь? Хосок кивает, отпуская Юнги. Чонгук громко сглатывает, не в силах унять подступивший мандраж, когда его приглашают лечь рядом, поднимают край одеяла и без слов позволяют пригреться под боком. В теплом закутке у чужой груди и лона одеяла творятся настоящие чудеса сна. И помедлив секунду, рассмотрев открывшееся, младший готов поклясться, что Хосок спит без пижамных штанов… «Успокойся-успокойся-успокойся…» Щеки горят, будто на них кинули углей. А Хосок беззаботно горячий как солнце, такой, что Чонгук не может не прижиматься, не дышать им, не… - Надеюсь, ты вышел из комнаты не потому что хотел оказаться здесь? И правда. Зачем? Если так задуматься, ватки можно было оставить на тумбочке рядом, а не вот это вот все. - Да брось, - нервно отмахивается Чонгук. – Не выдумывай. - Я же шучу. - Хосок смеется так, что Чонгук чувствует себя глупо. Они лежат в одной постели, дышат одним воздухом и делят на двоих одно одеяло. Спиной к груди Хосок закрыл глаза и уснул, а Чонгук не мог найти себе места. Чужой запах был везде, на мягкой подушке, в рассыпанных по ней ярким волосам, в оттопыренном вороте футболки и в уязвимо открытой, тонкой шее, даже разум был полностью поглощен им. Сладкий, манящий аромат… Они были знакомы уже целую вечность, пережили тысячу маленьких побед и сотни тысяч неудач, все в группе стали ему поддержкой, опорой, жилеткой для слез и неуязвимой стеной, за которой можно спрятаться от всего на свете. И почему-то именно сейчас в Чонгуке что-то сломалось. Он стал жадным до любви, в какой-то момент он заметил, как ему хочется прикосновений к себе, тепла, порочное желание поселилось в его голове, жук скарабей прокрался туда, пока он спал, и навел свои порядки. Жажда была в нем постоянно. Теперь ему хотелось Хосока – как ребенку самую дорогую игрушку. На самом деле, Чонгук заглядывался на симпатичного Тэхена, когда им приходилось переодеваться вместе, задерживал взгляд на тонкой фигуре тренирующегося Юнги, даже на Джина, достойного самой большой любви на планете, но он в кровати с Хосоком и больше ему никого не надо. Одеяло предательски зашуршало, стоило Чонгуку придвинуться плотнее, чтобы разглядеть хена. Спящим, он казался безмятежным, трогательно нежным, хрупким, как сервизная кружка из тонкого фарфора, потрясало еще и то, что старший спал очень крепко – даже когда Чонгук нагибался совсем близко, разглядывая сомкнутые веки, трогательные слезинки в уголках глаз и мягко утопленный в подушку профиль, то оставался незамеченным. Он чувствовал власть. Что бы он не сделал, все ему сойдет с рук – так он думал, с трепетом проводя носом за ухом. Это его испытание, первый круг рая, эдем под одеялом. Жар спустился к низу живота, скрутил, задергал, голод по телу обострился. Мысли были где-то далеко, не в этой вселенной и все их место занял перевернувшийся на спину Хосок, крепко спящий, с измятой, вздернутой кверху спальной футболкой. Чонгук прильнул к нему, прижался всем своим естеством и блаженно прикрыл глаза. Из его больного горла вырвался громкий вздох. Это сводило с ума, как ни одна девчонка из просмотренного прежде порно, опьяняло, как ни один существующий на земле алкоголь… Неожиданно мир этой комнаты содрогнулся. Чимин поднялся с кровати и потянулся к стакану на тумбочке, чтобы сделать глоток воды. Осознав, Чонгук мгновенно побледнел, его тело выжгло холодным потом, возбуждение спало. Чимин все видел. Нет, не так. Чимин все видел? Как ни в чем не бывало, отложив стакан, Чимин устраивается удобнее и снова засыпает. Чонгук смотрит в темноту перед собой. Дело близится к рассвету.