s11

- Кажется, становится еще хуже. Констатировал Сокджин, разглядывая чужие вспухшие гланды. Для него было непонятно, как Чонгук мог до сих пор болеть? С постоянно заботой, вкусной едой и отдыхом, он должен был встать на ноги за неделю, а не едва раскрывать рот от боли в горле. - Все с тобой ясно… «Доктор Ким» печально разглядывал показания градусника и мысленно штудировал любую доступную его памяти информацию о всякой страшной хвори и как с ней бороться (желательно, еще эффективнее), а Чонгук сидел на кровати, вяло свесив ноги, и безучастно смотрел на старшего. Если бы не больное горло, ему бы в пору посмеяться, он-то знал, в чем причина ухудшения состояния, что не (не) помогают ни супы, ни чаи и ни бесконечные кругляшки таблеток, а банально: открытая форточка с ледяным воздухом ранней весны и отсутствие сна минувшей ночью. Джин даже не догадывался об этом - Юнги, конечно, его не сдал. По легенде, Чонгук обнаружился в кровати Хосока, потому что не мог заснуть, и несчастного младшего, так и быть, пустили переночевать. Звучит здорово, а главное - правдоподобно. Да и частично, все было именно так. За исключением… Чонгук тряхнул головой, отгоняя стыдливые мурашки. Вчера он думал только о том, чтобы утолить свой голод, унять потребности, напиться чужого запаха, наесться плоти, в последнюю очередь его волновало свое состояние на следующее утро, которое в очередной раз ухудшилось. Наверное, спроси у него престать болеть или поселиться в кровати Хосока, он не задумывался бы ни секунды. В большом городе, с бесчисленными высотками и закатанной в асфальт землей, очень редко можно услышать пение птиц, особенно на том девятом этаже, где находилось их общежитие. Однако весна тем и прекрасна, что пробуждает серые, мрачные улицы, заполняет их свежестью и пускает стайки птиц бороздить просторы воздушного пространства даже около занавешенных окон Чонгука. Он прислушивался к звонкому чириканию, со скоростью проносившемуся где-то за стеклом, и глотал свой чай. Как всегда, противно и, кажется, уже не помогает. Обнаружив себя в одиночестве, он обрывками сознания подбирал рассыпанную по углам информацию, вспоминал, что остальные отправились на тренировку задолго до того, как он очнулся. Теперь его пробуждение больше напоминало выход из комы; тяжелое, сложное, когда он долго лежит с закрытыми глазами в складках одеяла, громко, размеренно дышит и думает, что, если умрет прямо сейчас, хуже больше не станет. «Чонгук-и, ты как?» Отправили в общем чате. «Мы скоро вернемся» И Чонгук бы ответил, будь у него силы. Он сидел на кровати, едва удерживая телефон в руках, и теперь понимал, почему его не боялись оставлять одного – он банально не имел сил сделать себе хуже, ни устроить сквозняк, ни гулять по комнатам. Вообще - ничего. Но болезнь всегда достигает своего пика. Чем ближе становился вечер, тем отчетливее в Чонгуке сталкивалась зараза и защита организма, повышалась температура и его начинало лихорадить. Противный липкий пот покрыл тело, кожа будто хотела слезть с Чонгука, как с ящерицы в период линьки, и это заставляло его обессиленно елозить по простыням. Почти как когда Хосок морил его щекоткой, только в разы хуже. Странное нездоровье в груди нарастало, потом успокаивалось, плавно растекаясь меж ребер, и снова бралось за свое. Зато теперь не болели мышцы от тренировок. Болело все остальное. Хосок навещал его всего один раз. Без слов и презентов, просто наблюдая. Наверное, он думал, что Чонгук спал. Зато почти всегда был кое-кто другой. В остальном, кроме сна, посещать его было некому. В дверь постучали. Она тут же открылась, впуская в комнату Джина, у которого на шее болтался чеснок, как от вампиров. Он пришел со стеклянным кувшином воды в руках, и звук, с которым его опустили на прикроватную тумбочку, немного отрезвил Чонгука, помог ему разлепить глаза и посмотреть на пришедшего. Джин ответил по-матерински трогательным взглядом. Еще чуть-чуть и он бы погладил его по голове, провел по взмокшим волосам и заправил их за ухо, но он остановил себя и тяжело вздохнул. Его мальчик едва ли совершеннолетний, совсем ребенок, сейчас он был так уязвим… За стаканом воды и болтовней о том, что они ели на ужин, сон закусал пятки, и Джин, уловив это, неожиданно остановился, помолчал и понимающе спросил: - Рассказать тебе что-нибудь другое? Чонгук едва заметно кивнул. - Сказку? – смеется. – Как маленькому? И он бы перевел это в шутку, если бы действительно не хотел рассказать ее. - Знаешь, не всегда главными героями сказок были принцессы, - начинает Джин, понижая голос, будто раскрывая чужую тайну. Пришлось прислушаться. – И не всегда плохо было только прекрасным девушкам. Мы и не знаем, что злые ведьмы с разбитыми сердцами травили юношей, дарили им розы с ядовитыми шипами и погружали в вечный сон. По-настоящему вечный, а не с поцелуем любви, разрушающим заклятие. От замков, где они были заточены, не осталось ни кирпичика, ни упоминаний… Одним словом, плохо было всем. Но по-настоящему плохо только людям, которые не боролись и, по итогу, засыпали навсегда. - Мрачно. - Конечно, мрачно. – согласился Джин, нагнувшись вперед, чтобы улыбнуться и продолжить. – Послушай, Чонгук, как бы ты не хотел выздороветь, мы хотим этого еще сильнее; однако, как бы мы не старались, помочь себе можешь только ты сам. Привстав, Сокджин чмокнул Чонгука в горячий лоб. Перед глазами маячил резко пахнущий чеснок. Чонгук был готов расплакаться. Когда тебе вот так в лоб, за всех говорят, как ты важен, как за тебя волнуются и даже сочиняют сказки, нельзя остаться равнодушным. Зато можно спрятаться под одеялом, слыша чужой мыльный смех. Тогда он молча пообещал, что найдет решение любой ценой. Ручка в пальцах держалась слабо, но надежно. По мере возможности Чонгук черкал в раскрытой тетради свои мысли, пытаясь сгруппировать их, если в голове удерживать не получалось, и это выходило у него не так скверно, как могло бы. Итак. В какой момент все началось? С УЛЫБКИ И МАЛЕНЬКОЙ ТОЧКИ-РОДИНКИ НА ВЕРХНЕЙ ГУБЕ. Почему? ИЗ-ЗА КОГО? Как долго? ОЧЕНЬ. Сердце гнало кипящую кровь как ненормальное. Едва ли мысли было слышно за этим стуком. Как ему было… ХОРОШО? С Хосоком. ПОТРЯСНО. Осыпь сейчас Чонгука цветами, маленькими фиалками или яркими маками, – они сгорят и осыпятся по его ногам пеплом. Огниво. Шторы были распахнуты. Из-за стекол на Чонгука смотрел остробокий месяц, которому пели оды безликие люди неисчислимо старше любого на земле, светил, смотрел, наблюдал, - ему интересно, как было интересно Чонгуку, нюхавшему шею Хосока той порочной ночью. Только вот, Чонгук отлично чувствовал его внимание, неравнодушие, касание света по коже и… Он осекся. Отлично чувствовал. Хосок? Холодный пот ошпарил чонгукову спину, по хребту ударило осознание – как бы крепко не спал его хен, как бы не были закрыты его глаза, он чувствовал. Дыхание за ушком, голодные руки под футболкой, даже... Чонгук мог поклясться, что жар в его теле – это огонь раскаяния на дне ада. Не Чимина ему надо было бояться, когда тот встал за глотком воды, ни любого, кто мог тогда ночью войти в комнату. А Хосока, который притворялся спящим. Громкий стон вырвался из изнывающего тела. Скинув одеяло, Чонгук резко встал, чтобы на заплетающихся ногах добраться до чужой комнаты, но силы оставили его в коридоре. Он провалился в обморок прямо у дверей. В больнице все было ослепительно белое, как в бескрайнем заснеженном поле зимой, ничто даже не намекало на грязь или малейшую уязвимость в стерильности здешнего заведения. Профессионально и резко пахнуще. Иногда медсестры заглядывали прибраться и накормить, они были милые, в отглаженных чепчиках и почти всегда молчали, будто им запретили раскрывать рты. Если Джина нарядить в такой же хлопковый халат - будет не отличить. Чонгук здесь уже неделю. Ест кашки, спит в непривычно жесткой кровати, но не жалуется - под антибиотиками, которыми его накачали, мягкость матраса последнее, о чем можно думать. Мало что осталось в памяти о первых днях. Чонгук с трудом вспоминал тоскующий взгляд Чимина, Тэхена с цветами, то, как Намджун и Юнги молча улыбаются, наблюдая за через-чур затянувшимся, трудным выздоровлением. В клинике, где восстанавливался Чонгук, все было по высшему разряду и секретно как на подлодке – никто не знал, что он тут, кроме самых близких. Родителей за Чонгука просил не оповещать Джин. Здорово. Когда будет выписываться, надо отправить главврачу какой-нибудь презент. Чонгука пообещали быстро поставить на ноги. Решающий момент настал, когда однажды ему, как всегда, сказали широко открыть рот и протянуть «ааа». Доктор улыбнулся под маской и похлопал Чонгука по плечу, чтобы поздравить с тем, что он идет на поправку. Тело снова крепло, наполнялось энергией, расправлялось, как ожившее после зимы растение, в горле еще першило, но совсем чуть-чуть, в конце концов это было не смертельно. И вот, однажды за ним приехали. В холле столпился народ - заполняли документы о выписке - не смолкали разговоры, привычная больничная тишина, где слышно каждый шорох, сменилась на приятный шум голосов. Чонгук скучал по этому. - Поздравляю, ты здоров! - Почти здоров. - поправил Чонгук. Но Чимин все равно выглядел счастливым, когда вошел в комнату. Надо было собрать вещи и он любезно согласился помочь, налегая на чемоданы, торопливо запихивая туда все, что попадется на глаза. Его пухлые ручки так умело сворачивали футболки - невозможно было нарадоваться. - Я скоро вернусь. - Позови остальных. - крикнул вдогонку Чимин. - А-то Хосок-хен куда-то исчез. Выйдя из палаты, Чонгук незаметно проскользнул мимо холла, где все еще толпились люди из компании, решив, что поговорит с ними позже. Среди них не было Хосока, а это главное. Он еще не знал, где найдет его, но был уверен, что сделает это. Предчувствие, как внутренний компас, направляло и управляло им, тянуло дальше по коридорам, пока не погасло у двери мужского туалета. Чонгук не успел смутиться, как дверь открылась. - О, Чонгук, привет. Хосок округлил глаза и смотрел заинтересованно, почти что удивленно. В его повседневном образе всегда можно было подметить множество достоинств (Чонгуку они особенно нравились), такие как отглаженные футболки, неряшливо лежащие волосы, без лака и закрепителей, непослушные и слегка вьющиеся на концах, расслабленная, не утружденная осанкой, фигура. Чонгук всерьез засмотрелся. Надо было брать все в свои руки, пока смелость еще была с ним. Хосока однозначно стоило застать врасплох. Усмехнувшись себе под нос, Чонгук преобразился, выпрямился и включил шарм, - его невозможно было отличить от того Чонгука, который появлялся на сцене, перед фанатами. Такой же притягательный, наверное. Хосока передернуло. - Давай на чистоту, - начинает Чонгук. В голосе проглядывал не дюжий интерес, чувствовалось колкое всезнание и подавляющий контроль. Хосоку не сбежать. Чонгук не даст ему сбежать. - Ты не спал той ночью? Звучало больше как утверждение. - Что? - неловко рассмеялся Хосок. - Откуда ты это взял, хахаха... - Да брось, кого ты обманываешь. Вспомни, когда я трогал тебя, - Чонгук делает шаг и оказывается совсем близко, вплотную подходя к отшатнувшемуся к стене старшему. Его рука упирается о стену рядом с головой Хосока, как в каких-нибудь девчачьих сериалах о первой любви, и тут уже становится не до смеха - у Хосока ноги подгибаются от смущения. В больничном коридоре, где каждый звук троекратное эхо и въедливый запах медикаментов, он готов отдать всего себя за один лишь взгляд, за грубое прикосновение, может быть за какую-нибудь тайную фантазию из глубины его мозга. - Я хочу сказать, что... - Чонгук... Тихо вырывается у Хосока и он кладет свою ладонь поверх чужой груди. Не останавливать, нет. Пальцы сжимаются в кулак и вместе с собой сгребают тонкую ткань футболки почти что умоляюще. Одно можно утверждать точно, Чон Чонгук умеет сводить с ума. И даже сейчас, когда его ухмылка расползалась в улыбку, а глаза начали искриться ребячеством. - Ты классный, хен, - младший выглядит счастливым, когда падает в сгиб плеча Хосока, и пронзительно шепчет свое: - Я не осуждаю. В самое ухо, тихо, буквально касаясь влажными губами мочки. Хосок сам тянется за поцелуем, когда Чонгук уже хочет отстраниться. Ему. Недостаточно.