Я просто нашел человека

Billy was a boy, dindn't think too much at all Till one day he met Sophie Blind Freddy - When Autumn Calls

В метро было душно и липко, хотя к половине первого ночи час пик давно уже прошёл и людей было не так много. Томас провел рукой по волосам и почти безразлично - с небольшой только примесью усталой брезгливости - почувствовал исходящую от пальцев симфонию ароматов уксуса, томатного соуса, черемши и текилы. День был жаркий, гостей сегодня было мало, ибо вторник, и только к вечеру поднялся ужасный гам по причине прибытия Папы. Так за глаза называли владельца "Синей птицы" - модного бара, в котором Томас подрабатывал уже третий год. Приезд Папы всегда был ознаменован паникой, сердитыми выкриками поваров и сводящей челюсть напряженностью на побледневших лицах менеджеров. Бар не был сетевым, однако владелец держал еще с десяток заведений по всему городу - и все как один модные, дорогие и жутко "стильные" - именно так писали на своих Интернет-страницах различные городские обозреватели. Тем не менее, "Птица" была первым детищем, и поэтому именно в нее Папа любил наведываться не реже пары раз в неделю, приводя друзей, поедая икру трех видов, тонкие поджаренные ломти серого хлеба, салат из помидоров, привезенных откуда-то аж из Южной Америки, изысканные внутренности каких-то северных рыб и прочие яства, которых в меню, разумеется, не было. Потом Папа уходил или иногда засиживался допоздна, и тогда паре человек из персонала приходилось задерживаться на работе. Сегодня Томас не вошел в их число. Он в привычной полудреме, ставшей его частым спутником, возвращался домой, где у него будет восемь часов, чтобы принять душ, постирать и развесить рабочую одежду, поспать и утром поехать на работу. И все по новой. Несмотря на порой неконтролируемую сумбурность происходящего Томасу нравились все эти моменты, нравилась духота, гам посетителей, старые раскрошившиеся ступени персональской лестницы - вопиющий контраст в сравнении с вычищенными, сверкающими поверхностями зала и террасы - невыветривающийся запах сигарет из курилки и громкая отборная ругань поваров. Время растворялось и не то чтобы утекало сквозь пальцы - просто переставало существовать. Томас бегал с террасы на кухню и с кухни на террасу, из холодного цеха в кондитерскую, оттуда в бар, затем снова по лестнице на открытую террасу; быстрыми привычными движениями натирал кулер, загребал колотого льда, совал в него бутылку и, прикрыв сие творение маленьким полотенцем, аккуратно ставил кулер у стола, заведя левую руку за спину и расплываясь в вежливой и даже отнюдь не лживой улыбке. За всей этой беготней жизнь казалась наполненной, скоротечной, интересной, и у Томаса на несколько часов исчезало смутное ощущение, будто чего-то важного в жизни ему все-таки не хватает. И это что-то - сама жизнь, тихонько вякал ему внутренний голос за несколько мгновений до того, как затуманенная голова касалась подушки и очертания маленькой квартирки уплывали в никуда махровыми узорами. По утрам этот голос все еще слабо трепыхался, мерзким червячком копошась где-то в груди, но Томас нещадно заливал его горячим крепким кофе и, чувствуя себя вполне даже счастливым человеком, выходил на кипящие улицы Нью-Йорка, спускался в подземку, заталкивался в переполненный вагон и мчался в нем до самого Манхэттена, где среди фешенебельных вычурных домов и примостилась "Синяя птица" - такая же фешенебельная и вычурная. Томас любил свою работу, которая, помимо заработка, давала его в целом весьма непритязательному существованию движение, суматоху, массу новых знакомых и даже пару неплохих приятелей. Коллеги тоже любили его, и, разумеется, сам Томас хорошо относился ко всем, однако он не мог не признать, что дружба с поварами и барменами стала весьма удачным стечением обстоятельств - ни в какой другой реальности он бы не смог похвастаться тем, что абсолютно бесплатно поедал каре ягненка или незаметно прихлебывал алкоголь стоимостью в две трети его месячной зарплаты за бутыль. Нечасто, разумеется, но и на том спасибо. В ответ Томас делился сигаретами с серыми после ночной смены работниками "Птицы", и видимость справедливости восстанавливалась. Едва не проспав свою станцию, Томас выбрался из подземки и глотнул воздуха. Нью-Йорк задыхался в густых влажных объятиях августа, кашлял выхлопными газами и плевался теплыми дождями, не приносившими ровном счетом никакого облегчения, однако этой ночью воздух был свежий - настолько, насколько он вообще может быть свежим в таком огромном городе. Дорогу до дома Томас особо не помнил - он просто шел, курил неизвестно какую по счету сигарету, невидящими глазами смотрел вперед и кончиками пальцев ловил ускользающее лето. Какое было число, он вспомнить не мог, как ни старался - все дни в календаре давно уже превратились в вереницу суматошных, но, тем не менее, абсолютно одинаковых мгновений, что унесли все летние месяцы столь легко, что Томас засомневался бы в том, что они вообще были, если бы не регулярно выдаваемая зарплата, которая летом становилась ощутимо заметнее ввиду отсутствия занятий в университете. Томас потушил укоротившееся тельце сигареты об урну и зашел в маленький круглосуточный магазин из тех, в которых принимают только наличными и продают из-под прилавка пиво после одиннадцати. Собственно, именно за это Томас и полюбил магазинчик, ибо других достоинств он не имел, а отнести к ним извечных пьяных мужиков непонятной наружности и еще более непонятного происхождения было невозможно даже при самом большом желании. - Две бутылки "Гиннеса" и пачку "Мальборо", пожалуйста, - хрипловатым после долгого молчания голосом сказал Томас и прокашлялся. - Классик? - Классик, - кивнул Томас и протянул деньги, взамен получая черный непрозрачный пакет, внутри которого с характерным звуком болтались бутылки. Купюры скрылись за прилавком, и Томас ощутил нечто сродни сожалению и совсем чуть-чуть - чувству вины. Не сказать, чтобы он всегда покупал такое дорогое пиво, как правило, ограничиваясь чем-нибудь попроще, однако сегодня захотелось себя побаловать. Подходил к концу его последний за долгий период "марафон" - так официанты называли больше пяти четырнадцатичасовых смен подряд - и усталость накрывала Томаса больше обычного. Он работал уже смен этак одиннадцать или двенадцать, оставалось продержаться еще парочку, а потом начнется сентябрь, учеба, и количество рабочих часов снизится до минимума, а вместе с ними снизится и зарплата. Во время учебного года Томас работал только по выходным и изредка - вечерами будних дней, чаще всего пятницы, когда в "Птице" устраивалась очередная вечеринка и количество гостей зашкаливало за допустимое на один квадратный метр. Остальное время Томас ходил на занятия, встречался с друзьями или трещал по телефону с матерью, уверяя ее в том, что он хорошо спит, много ест и тепло одевается - в общем, жил вполне себе обычной жизнью. Однокомнатная квартирка в Бруклине вполне ожидаемо встретила Томаса темнотой и громким недовольным мявом откуда-то снизу. - Привет, мелочь, - буркнул он и, наклонившись, потрепал огромного рыжего кота, который мгновенно сменил гнев на милость и затарахтел, подставляя под ладонь хозяина здоровенную наглую морду с прищуренными от удовольствия глазами. Не выпуская пакета и спортивной сумки с вещами, Томас включил свет и отправился на кухню. Вытащил рабочую форму, сунул ее в стиральную машинку, которой не нашлось места в крохотной ванной, схватил одну бутылку, поставил вторую в холодильник и направился в комнату. У него сорок минут, прежде чем постирается форма, и он сможет, наконец, провалиться в сон. Душ, музыка, мешающая заснуть прямо на ходу, кислое яблоко, очередная сигарета, две пустые бутылки пива, легкий туман в голове - все это было привычным и казалось почти нереальным, будто Томас наблюдал за своей жизнью со стороны. Наконец, на кухне призывно запищала стиральная машинка. Прежде, чем уснуть, он включил будильник и с удивлением обнаружил, что завтра последний день августа - а значит, и последний день "марафона". Противный червячок в груди вновь шевельнулся, однако Томас не обратил внимания и провалился в глубокий крепкий сон без сновидений. Очередной насыщенный, долгий и вместе с тем совершенно пустой день подошел к концу. *** Томас никогда не отличался хорошей памятью на лица - нет, он безошибочно и не прилагая никаких усилий мог узнать в почти любом актере того парня, который "ну помнишь, он сыграл полицейского, который попросил права у того чувака в фильме, который мы смотрели полгода назад" или того, который "появился на пару минут в самом начале в баре" - однако запомнить случайных знакомых Томас никогда не мог. Да чего там, он не помнил даже лица соседей по лестничной площадке. Однако когда он следующим утром вышел из дома на последнюю в этом месяце смену и по пути к метро наткнулся на изучающий взгляд темных глаз, внутри смутно кольнуло узнавание. Это был высокий худой юноша - вполне себе обычный, если бы не насмешливый наглый взгляд, которым незнакомец буравил лоб Томаса. Отчего-то смутившись, он сделал вид, что ничего не заметил и ускорил шаг. Перед дверями в метро Томас незаметно оглянулся, притворяясь, будто засмотрелся на проезжающий мимо автомобиль, и глянул на парня. Тот стоял на том же месте и по-прежнему глазел ему в спину. Нахмурившись еще сильнее, Томас толкнул дверь и исчез в подземке, радуясь, что его больше не преследует почти материальный взгляд огромных нахальных глаз. Дорога до работы и первая половина дня прошли как-то мимо Томаса. Мысленно он уже был не то дома в кровати, не то в университете, который появился на горизонте внезапно и без предупреждения не далее, как предыдущей ночью, не то вообще в родительском доме, которого не видел с прошлой весны. Он клевал носом, дрожащей от недосыпа рукой поправлял салфетки на столах, невпопад отвечал посетителям и зарабатывал недовольный взгляд Роджера - менеджера "Птицы". Непосредственный начальник был строгим, колким на язык и скорым на выписывание штрафов за любую провинность. Одним словом - мразью. Именно нежелание схлопотать штраф заставило Томаса тихонько выскользнуть из зала и скрыться от кислой мины Роджера в курилке. Сквозь решетчатую дверь было видно темнеющее небо, затянутое грозовыми облаками, часть набережной, огромный пешеходный мост и точки-фасады домов на другой стороне Гудзона. Закурив, Томас стал лениво прикидывать, с какой вероятностью он промочит ноги по дороге домой. Зонта с собой, разумеется, не было. - Хватай кофе, дружочек мой, а то на тебя даже смотреть больно. Какая по счету смена? - Бен изящно приземлил свой тощий зад на второй стул, закинул одну длиннющую ногу на другую и холеной рукой протянул Томасу одноразовый стаканчик, пальцами той же руки зажимая длинную тонкую сигарету с запахом ментола. Естественно, бабские сигареты - это же Бен, ухмыльнувшись про себя, подумал Томас. Еще заметил, что кофе был из явно бара - ароматно пахнущий, с мягкой молочной пеной, но без сахара, как Томас и любил - а не той мутной жижей, что отдавала горелым и которую бар закупал для персонала. - А? Да не помню… Недели две, - рассеянно ответил он и принял из рук официанта стаканчик. Бен хохотнул: - То-то и оно, у тебя на морде написано: хочу спать. А, и потрахаться еще. Томас не обратил внимания на последние слова - привык. Бен при всем своем грубом словарном запасе именно что грубым казался в последнюю очередь: говорил он манерно, с причитаниями, активно махая руками и очаровательно хлопая огромными красивыми глазами. В особо игривом настроении - а оно не покидало его почти никогда - еще и поводил плечами и вилял бедрами, отчего его длинное, изящное тело шло волной, и молодые официанты, впервые попавшие в "Птицу", либо судорожно лапали его глазами, либо шарахались, как от огня - зависело от ориентации. Томас поначалу тоже шарахался: при приеме на работу он как-то не подумал, что в баре может работать так много геев, хотя подумать стоило - "Птица" была местом "гламурным", как любил поговаривать сам Томас, и геев в нем было больше, чем он встретил за всю свою жизнь, причем попадались они как среди персонала, так и с завидным постоянством среди гостей. Если Бен высматривал в толпе последних особо горячего парня, он вскидывал брови, озарялся мечтательной улыбкой, подбегал к ближайшему из коллег и громким шепотом восклицал: "Ах, тра-ля-ля, ты только посмотри, какой мужчина!". Откуда взялось это идиотское "Ах, тра-ля-ля", как и все другие не менее идиотские привычки Бена, Томас не знал. Но при всей этой манерности, которая поначалу Томаса отталкивала и вызывала отвращение вперемешку с почти суеверным ужасом, Бен оказался вполне себе нормальным парнем. Его все любили - и не удивительно, ведь харизма на пару с острым словцом лилась у него буквально из всех щелей. Парни вешались на него штабелями, и Томас поначалу удивлялся, а потом махнул рукой, поняв, что не хочет ничего знать о любовных похождениях коллеги. Тот, кстати, утверждал, что западали на него не только геи. Томас не верил, пока прямо на его глазах два совсем еще зеленых мальчика по очереди не перешли на "темную сторону", как выразился Галли, хмурым взглядом сверля Бена и его новую пассию. Томас никогда бы не подумал, что гей, пусть даже такой милый, как Бен, может "перевоспитать" натурала: ему даже эта мысль казалась смехотворной. Сам бы он никогда так не смог - не потому, что был гомофобом, а просто. Тем не менее первые дни в "Птице" он старательно избегал общества Бена. Уже многим позже Томас разобрался, что не все геи такие же манерные и расхлябанные, как Бен. Среди них попадались и хмурые высоченные спортсмены, и угрюмые подростки, и стильные молодые парни, одетые с иголочки, и заморыши с обкусанными ногтями, и даже дядечки в возрасте с густой кучерявой бородой. Одним словом - обычные люди. Со временем Томас и вовсе к ним привык, влился в коллектив, и слово "гей" перестало быть для него чем-то далеким, страшным и из ряда вон выходящим. Ну геи и геи - главное, чтобы не трогали его в том самом смысле, в котором Томас трогать себя не разрешал категорически, и тогда с ними вполне комфортно можно уживаться под крышей "Птицы". - Спасибо. Ты читаешь мои мысли. - он поболтал в воздухе стаканчиком кофе. С тех пор, как Бен пробуждал в нем какие-либо неприятные ощущения, прошло столько времени, что Томас сам точно не помнил, и между ними даже установилось что-то вроде близкого приятельства. Работу свою Бен знал хорошо, обладал своеобразным, но оттого очаровательным чувством юмора, не был жадным, склочным или мелочным и всегда мог прикрыть Томасу спину, если они работали на смежных позициях. Как бы странно это ни звучало. - А, пустое, - отмахнулся Бен, качнув рукой со своим стаканчиком. - Галли благодари, это он тебе передал. Говорит, ты сегодня дважды в стул врезался, пока зал открывал. Я хихикал, как подросток, впервые увидевший на экране пипиську, пока с ним говорил, - он мечтательно вздохнул и вновь захлопал своими длиннющими ресницами. Томас кивнул и мысленно велел себе напомнить поблагодарить бармена. Тот, кстати, был натуралом, поэтому Томас мог без всякой задней мысли попивать остывающий кофе и медленно затягиваться сигаретой - чем дольше он будет тут сидеть, тем дольше не появится в зале, а значит - тем дольше не попадется на глаза Роджеру. Эта мысль странно успокаивала. - Кстати, дружочек мой мармеладный, - проговорил Бен, нахмурив брови. Вся его показная манерность на мгновение исчезла, и Томас отчетливо услышал горечь в голосе, - мой бывший муж… ну, который второй, - Бен скривил губы и махнул отчего-то потухшей сигаретой, - женится. Этот сучий ублюдок трехногой собаки женится во второй раз, и это его мне благодарность за все годы, что я потратил, чтобы вылепить из него человека. Томас, не подумав, хохотнул было, однако быстро притворился, будто закашлялся, как только словил обиженный взгляд Бена. Все-таки подобные формулировки все еще были для него в новинку. Про вышеупомянутого бывшего мужа, "который второй", он слышал второй раз за два с лишним года работы в "Птице". Первый был еще в те далекие времена, когда Томас только устроился на работу. Тогда к нему в курилке подошла одна из официанток и со слезящимися от жалости глазами попросила приютить котенка, который обосновался в ее подъезде. Взять животное к себе она не могла, по ее словам, из-за огромной собаки, которую держала ее семья прямо в квартире блочного дома, а соседи грозятся со дня на день котенка не то утопить, не то придушить, не то вообще зажарить и съесть. Томас пожал плечами и согласился - уж котенку в его пустой квартире место как-нибудь да найдется. Недолго думая, он в тот же день попросил у барменов пустую коробку, в которой можно перевезти животное, и в конце смены вывалился из бара, сжимая в руках сумку, пакет с кроссовками и легкую, но огромную коробку из-под шампанского, которая то и дело норовила выскочить из рук и укатиться на проезжую часть. Тогда-то его и окликнул Бен: - Дружочек мой, - помнится, тогда Томас еще вздрогнул от этого обращения - и не столько от самих слов, сколько от пошленьких интонаций, которые проглядывали в каждой растянутой гласной. Бен же как ни в чем не бывало подошел к нему и вытащил бандурину из его пальцев. - Ты как первый раз замужем, честное слово. Смотри, как надо, - с этими словами он зажал ментоловую сигарету в губах, чтобы не мешалась, запустил тонкую кисть во внутренности коробки и с треском вырвал бортики, что некогда разделяли стеклянные бутылки, чтобы они не бились друг о друга. После этого он согнул картон и протянул его стоящему столбом Томасу. Теперь нести будет явно удобнее. Бен вновь перехватил сигарету рукой и спросил: - Томас, верно? Новенький. Я Бен. - Я знаю. Да, третья смена. Спасибо, - замешкавшись, ответил Томас. Он больше всего на свете хотел слинять и перестать покрываться пятнами от смущения, неловкости и чуть-чуть - испуга. Бен не заметил этого - или сделал вид. Пару секунд он блуждал по телу Томаса оценивающим взглядом, а затем цепко схватил его за запястье и потянул в противоположную от метро сторону - выпить пивка за знакомство. Томас мямлил что-то о том, что уже поздно, однако не отбивался - Бен буквально сбивал с ног своей энергетикой и упорно тащил его вперед. - Метро всю ночь работает. Успеешь. По дороге Бен поинтересовался, зачем ему коробка, и, получив ответ, принялся как-то рассеяно рассказывать, что он тоже кошатник. Томас хотел было возразить, мол, никакой он не кошатник, просто так получилось, но не стал - толку-то. - … здоровенная такая киса была. Серенькая. Я ее своему мужу бывшему отдал... ну, который второй. Моя Мася его полюбила, ну я и подумал, что пусть забирает. Мы вообще полюбовно разошлись, до сих пор общаемся душа в душу… Так Томас окончательно убедился в нетрадиционной ориентации нового знакомого - и не сказать, что сильно обрадовался по этому поводу. Что Бен имел в виду под словом "муж", Томас не знал и знать не хотел, но почему-то подумал, что вряд ли браки были настоящими. Скорее всего, простое сожительство. Как выяснилось, почти все официанты после смен захаживали в магазинчик за углом купить бутылку-две пива и позже вместе шли в сторону метро, болтая всяк о своем. Тогда-то Томас и привык к пиву, хотя раньше никогда его не жаловал. И тогда Томас впервые понял, что такое "раздевать глазами" - именно это делал с ним Бен. Пока он раздумывал, что сделать - вломить наглому парню, вежливо сказать, что он сам не гей, или дать деру и больше никогда не возвращаться в "Птицу" - Бен заметил его замешательство и хихикнул. - Расслабься, мармеладный мой, ты не в моем вкусе, - пропел он сладким голосочком. - У тебя на лице написано: "натурал натуральный". Так что хлебай свое пиво и перестань от меня шарахаться, твой зад в безопасности. Томас кивнул, но еще долго шарахался. Потому что как бы там не отнекивался Бен, а смотрел он на него голодными, похотливыми глазами, насмешливо, заинтересовано, будто уже успел десять раз… Стаканчик с кофе выскользнул из Томасовых пальцев и упал на грязный бетонный пол; остаток напитка вылился и расползся темной лужицей. - Я вспомнил! - неожиданно громко даже для самого себя заорал Томас. Бен подпрыгнул от удивления и кинул в собеседника обиженный взгляд. - Чего ты вспомнил, дружочек? Я тебе в первый раз рассказываю, что он женится. - А?.. нет, извини, это я о своем, продолжай, - рассеяно отозвался Томас. Бен пожал плечами. - Да нечего больше рассказывать. Женится и женится. Пойдем уже, а то Роджер нас на перила натянет за то, что так долго… Дверь в курилку распахнулась и в проем влетел менеджер, взглядом метая молнии и крича, что есть мочи: - Вы в конец охренели? В зале один официант, а вы тут прохлаждаетесь. Штраф обоим, олухи! Живо работать, я сказал! Бен обернулся к товарищу и закатил глаза, взглядом говоря: "вот вспомнишь дерьмо, оно и всплывет". - Да идем мы, идем. Чего так орать-то? - Томас поднялся на ноги и со вздохом потушил сигарету. - Еще слово - получишь второй штраф, Томас. Живо в зал, - с этими словами Роджер развернулся и быстрым шагом скрылся в глубине персональской зоны. - Сраный педик, - выплюнул Бен, когда начальник был уже за пределами слышимости. Что имеют в виду геи, говоря о себе подобных "сраный педик", Томас до сих пор не знал, но благоразумно помалкивал в тряпочку. Остаток дня Томас думал о странном пареньке, что встретился ему утром. Он вспомнил, где видел его раньше. Предыдущим вечером, когда уставший и едва живой он покупал свое пиво, рядом ошивался худощавый блондин в потертых джинсах и смотрел на него точно так же, как Бен в первые дни знакомства - похотливо и насмешливо. Однако если Бен в целом был настроен дружелюбно, то этот парень буравил его взглядом едва ли не с яростью. Томас тогда не обратил внимания или просто решил, что переобщался с голубыми обитателями "Птицы", и ему всего лишь показалось. Поэтому он прошел мимо и даже не запомнил незнакомца. Выходит, он видел его уже дважды.