морская болезнь

чимин лениво брёдет вдоль своего небольшого берега, купая ступни в прохладной воде. море сегодня удивительно спокойно. наверное потому, что у самого чимина сейчас на душе тоже штиль, сплошная тишина, прерываемая редкими криками недавно проснувшихся чаек. он смотрит по сторонам, но не видит ничего нового, кроме случайно забредшей сюда собаки. она спит в тени, лишь изредка подёргивает ушами. наверное ей снится что-то интересное. чимин вздыхает – глупая привычка, которая так и не забылась за сорок лет – прикрывает глаза на долю секунды, отворачивается вновь к морю и смотрит в самую даль, туда, где вода приобретает насыщенный тёмный цвет. туда, где обычно тонут люди. чимин ведь даже не может уснуть. не может уйти отсюда. не может ни с кем заговорить (кроме, конечно, животных, которые иногда приходят сюда в поисках еды или ночлега). каждый его день похож на предыдущий. и если бы он был живым человеком, а не бесполезным духом, то уже давно бы сошёл с ума. одиночество тяготило первые пятнадцать лет. эти года тянулись настолько мучительно и медленно, что хотелось просто-напросто исчезнуть. а затем в один момент просто стало всё равно. пришло смирение. глупое существование без возможности заниматься хоть чем-то и контактировать с людьми (чего в прошлой жизни он не любил, а теперь вот страдает) – всё, что у него теперь есть. после смерти, к сожалению, выбор не предоставляется. как, собственно, и при жизни. за некоторые грехи можно вымолить прощение и получить новую жизнь, а за некоторые грехи придётся нести долгие и часто мучительные наказания. чимину не повезло. свой грех искупить он не смог. – штиль – ветер молчит... – тихое пение вырывает духа из собственных тягучих мыслей и он оборачивается туда, откуда доносится приятный голос. – упал белой чайкой на дно, – недалеко от берега на песке сидит тот самый тринадцатилетний пацан. его спутанная кудрявая чёлка спадает на прикрытые глаза, он обнимает свои колени и слегка покачивается. – штиль – наш корабль забыт, – чимин смотрит на него заворожённо, вслушивается в слова, улавливая слишком тяжёлый смысл, – один, в мире скованном сном... – и впервые за много лет по его бледной щеке скатывается одинокая слеза. и впервые за много лет он вновь – пусть и на долю секунды – почему-то чувствует себя живым.