Крылья бабочки

      — Удивительно, — прошептал Ричард, проводя ладонью по его щеке, прихватывая прядь волос и убирая от лица, но не выпуская её из пальцев. — Знаешь, а ведь рыжеволосых людей на земле не так уж много. От природы рыжеволосых, а не крашеных. Всего два процента от общего числа, а, может, и того меньше. Говорят, к 2080-му году натурально рыжих не останется вовсе, потому что их окончательно вытеснят блондины и брюнеты.       — Повод гордиться собой, — усмехнулся Дориан. — Меня можно заносить в книгу исчезающих видов.       Он лежал неподвижно, стараясь не шевелиться лишний раз и не провоцировать неприятное трение.       Запястья порядком ныли; он чувствовал, что с каждым новым движением верёвки всё сильнее впиваются в кожу, и если переусердствовать, можно поплатиться. Останутся синяки, при самом неблагоприятном раскладе — кровавые отметины, которые потом придётся старательно прятать от окружающих, максимально натягивая рукава, так, чтобы они частично закрывали ладони. Перестраховка. На всякий случай. Заметив, сотрудники редакции, конечно, ни о чём не спросят, тактично — за исключением любопытной Лайлы — промолчав, но за спиной не упустят возможности — обсудить странности коллеги.       — Рецессивный ген, — как ни в чём не бывало, продолжил Ричард; волосы отпустил, и в глаза больше не смотрел, уткнулся носом в шею, прижался на мгновение губами, оставляя невесомый след; тёплое дыхание казалось щекотным. — А ещё он зачастую сочетается с геном, отвечающим за развитие рук, потому большая часть рыжих от природы — левши.       — Не сложилось, — коротко отозвался Дориан.       Он левшой не был.       И, говоря откровенно, рецессивные гены вкупе с генами, определяющими, левшой или правшой окажется человек, были последним, что ему хотелось обсуждать в данный момент.       Запястья уже не ныли, зато начали постепенно неметь.       Ричард продолжал делать вид, будто ничего не замечает, и говорить о своём, словно они не лежали в постели обнажёнными, а сидели на веранде какого-нибудь милого, совсем не пафосного отеля и вели светские беседы за чашкой утреннего кофе.       — Знаменитый европейский фотограф Брайан Даулинг... Знаешь такого?       — Что-то отдалённо знакомое. Кажется, Кайла однажды его упоминала. Возможно, я даже видел его работы, но не запомнил.       — Он долгое время работал с Эми Адамс, Джулианой Мур и другими селебрити, но последний свой проект посвятил простым рыжеволосым людям, которых встретил во время кругосветного путешествия. Масштабный проект, заслуживающий к себе самого пристального внимания. Участие в нём приняли сто тридцать моделей из двадцати разных стран мира. Представляешь размах?       — Более или менее.       — Снимал в естественной среде, не привлекая к работе визажистов и используя при обработке минимум фотошопа. При этом результат превзошёл все ожидания. Получилось просто потрясающе. В своём проекте он рассказывает не только о многообразии оттенков волос и неожиданных сочетаниях, которые встречаются, — кстати, ты знал, что рыжие волосы чаще всего сочетаются с серыми глазами, а не зелёными, как принято считать? — но и о том, что постепенно этот фенотип вытесняют другие. Однажды настанет момент, когда рыжеволосых от природы людей мы будем видеть исключительно на картинах, фотографиях, в кино. И никогда не столкнёмся с ними на улицах. Этот проект называется «Исчезающая красота», и я не придумал бы названия лучше. Ёмко, лаконично, в точку. То, что нужно. Да, именно так. Исчезающая красота...       Ричард любил искусство.       Не просто любил — обожал.       Оно было одной из самых сильных — если не самой — его страстей.       Он мог говорить о нём часами, и в любое другое время Дориан с удовольствием послушал бы занимательную лекцию о собственной уникальности, но сейчас ему было совсем не до того.       Он ненавидел грёбаные верёвки, больно стягивающие запястья. Ненавидел ту боль, — почти приятную в самом начале и раздражающую теперь, — что они причиняли. Ненавидел себя за то, что подбил любовника на небольшой эксперимент, а ныне радостно засунул язык в задницу и почему-то внимательно слушает, а не прерывает рассказ о печальной судьбе носителей определённого гена. И Ричарда ненавидел тоже, за то, что тот снова увлёкся рассуждениями, а о неудобстве, причиняемом другому человеку, в пылу азарта позабыл.       — Зачем ты мне об этом рассказываешь? — спросил Дориан, всё-таки пошевелив рукой и зашипев, когда верёвка сделала ровно то, что и должна была сделать.       Впилась сильнее прежнего, сдирая кожу.       — Думаю о том, что у многих художников есть музы, помогающие им создавать величайшие шедевры, чья стоимость увеличивается из года в год, а ценность и важность в мире искусства неоспорима. Мистера Даулинга, например, вдохновляют девушки и женщины с натуральными рыжими волосами. Он не совсем художник, но, определённо, умеет находить нечто по-настоящему прекрасное. Реши я однажды попробовать себя в роли художника, в какой-то мере, последовал бы его примеру. Но писал или снимал на плёнку не рыжеволосых женщин, а рыжеволосых мужчин. И ты... — Ричард замолчал, прихватывая место между плечом и шеей; несильно сжимая зубы, больше дурачась, нежели действительно кусая.       — Я... — едва различимо выдохнул Дориан, запрокидывая голову и закрывая глаза.       Постараться отвлечься и не думать о происходящем, на его взгляд, было лучшим решением.       Ричард в самом начале вечера, когда они обсуждали непривычную для обоих практику, сказал, что ослабит верёвки тогда, когда посчитает нужным это сделать. Дориан согласился. Всё равно был не в том состоянии, когда реально контролировать процесс.       Он находился в прострации и сам толком не знал, чего хочет. Карт-бланш находился в руках Ричарда, последний и заправлял всем. Он же принимал стратегические решения.       Просьбы и напоминания были напрасной тратой времени.       — Ты стал бы настоящим украшением моей коллекции снимков или картин, Декстер. Её главной, самой яркой звездой. Моим бессменным источником вдохновения. Моей вечной музой.       — Действительно?       — Люблю тебя, — проигнорировав вопрос, произнёс Ричард. — Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю...       Дориан подсознательно чувствовал, что на него пристально смотрят, изучают взглядом каждую деталь внешности. С одной стороны, это льстило. С другой заставляло чувствовать себя неуютно.       Поразительно.       В любое другое время он чувствовал себя рядом с Ричардом прекрасно. Ему было хорошо, уютно, тихо. Когда Ричард обнимал его и шептал что-то на ухо, темнота отступала, и страхи моментально исчезали, предварительно скукожившись, будто слой краски под действием растворителя.       Сегодня всё шло по иному сценарию.       Расслабиться не получалось, напряжение не проходило, а нарастало с каждым новым мгновением.       Разговоры выходили куцыми и неполноценными.       Оргазм получился обезличенным и пресным, в какой-то мере, бесящим. Приятного не было, на первый план вырвалась боль в саднящих запястьях, как будто ничего, кроме неё и не было. Может, просто Дориан полностью сосредоточился на ней, а всё остальное благополучно проигнорировал.       Эксперимент на доверие провалился с треском, не оправдав надежд, на него возложенных.       Правильнее сказать, он всё ещё продолжался, но уже сейчас становилось понятно — желаемый эффект достигнут не был.       Палец скользнул по губам, особое внимание уделяя нижней, очерчивая контур, обрисовывая её.       — Исчезающая красота, — повторил Ричард, склоняясь близко-близко и вновь поглаживая щёку. — Один из лучших её образцов. Нет, не так. Лучший.       Ответить Дориан не успел.       Ричард поцеловал его.       Слегка прихватил губы своими губами и тут же отстранился.       Заставил потянуться за ещё одним прикосновением.       Попутно развязал дурацкие путы и медленно растёр по коже несколько капель крови, успевших выступить на повреждённом по неосторожности запястье.       Дориан открыл глаза и повернул голову, наблюдая за действиями любовника.       Ричард повторял пальцами путь вен под кожей, прорисовывал и их, обозначал, пятная природное полотно природной же краской.       В его действиях не было грубости.       Он был максимально сдержан.       Действовал нежно.       Бережно.       Но вместе с тем в каждом движении его прослеживался затаённый восторг, провоцирующий появление многочисленных вопросов и заставляющий насторожиться.       Впервые Дориан видел, чтобы человек с таким благоговейным восторгом смотрел на алые разводы, раскрашивающие кожу.       Впервые за всё время знакомства с Ричардом ему стало не по себе, и вдоль позвоночника пробежал холодок, заставляющий поёжиться, пожалеть о собственной наготе и беззащитности.       Ерунда, подумал он.       Побочный эффект работы с ублюдками разных мастей, попытался поиронизировать над разыгравшимся воображением.       Ничего страшного. Верно?       Аутотренинг работал вполсилы.       Часть сознания верила безоговорочно.       Вторая подбрасывала в затухающий костёр немного топлива, и заставляла пламя вспыхивать с новой силой.       Дориан всё-таки потянулся, прихватил край одеяла, сползшего на пол, и попытался прикрыться, но Ричард заметил этот манёвр и вовремя перехватил за руку.       Пальцы сомкнулись в железной хватке вокруг и без того пострадавшего запястья. Надавили сильнее обычного.       Промолчать в очередной раз не удалось.       — Чёрт! — воскликнул Дориан, прищурив один глаз и зашипев повторно. — Больно же.       Стоило закричать, и задумчивость из взгляда Ричарда моментально испарилась, сменившись осознанием вины и сожалением о случившемся.       — Прости, — выдохнул он, ослабляя хватку и осторожно поглаживая пострадавшее место. — Я не хотел, чтобы так получилось. Не знаю, что на меня нашло. Обещаю, больше это не повторится. Мой первый опыт подобного плана. И, судя по всему, опыт неудачный.       Поднеся руку Дориана к лицу, он прижался губами к запястью. Сделав это один раз, не отпустил окончательно — продолжал целовать снова и снова.       То одно, то другое.       Попеременно.       Дориан посмотрел в сторону окна.       Плотно задёрнутые шторы практически не пропускали в комнату свет — лишь самую тонкую его полоску, говорившую в пользу того, что их с Ричардом игры порядком затянулись. Уже рассвет, значит, скоро придётся вставать, а он не выспался. И вряд ли сумеет наверстать упущенное за пару оставшихся до звонка будильника часов.       — Ричи? — позвал он, нарушая тишину и заставляя Блэктона оторваться от своего занятия.       — Да?       — Принеси аптечку, — попросил Дориан и, спустя пару секунд добавил, — пожалуйста.       — Хорошо, сейчас, — пообещал Ричард, поднимаясь с постели. Однако сразу не ушёл, задержался ещё ненадолго, положил ладонь на затылок Дориану, заставил запрокинуть голову. — Я не рассчитал... Прости. Я, правда, не думал, что всё зайдёт настолько далеко.       Повторил в очередной раз, поцеловал в висок и направился к выходу из комнаты.       — Забей, — бросил Дориан. — Моя идея, мой промах.       Добравшись до одеяла, завернулся в него, словно в кокон, старательно отгораживаясь от окружающего мира и стараясь избавиться от тёмной волны дурных предчувствий, поднимающихся в душе.       Ощущение беззащитности, одолевавшее с невероятной настойчивостью, никуда не делось, — слишком сильное, оно не исчезло бы окончательно от настолько простой манипуляции, — но немного ослабело.       Оставшись в одиночестве, Дориан прижал край пододеяльника к запястью и прикусил губу, заметив кровавый след, оставшийся на ткани. Незначительно, почти неразличимо — россыпь мелких пятнышек, но ему они виделись огромными, расползающимися с сумасшедшей скоростью и окончательно уничтожающими белизну. Стремительно перекрашивающими не только пододеяльник, но и всё постельное бельё в карминные цвета.       Он вдруг представил себя распластанным на этой кровати, с закрытыми глазами, с растрёпанными волосами, ореолом раскинувшимися по подушке, с почему-то ненормально яркими, оказавшимися при ближайшем, внимательном рассмотрении окровавленными губами. Кровь из ран не сочилась — лилась. И было её много. Очень много.       Не переставая кутаться в одеяло, Дориан выключил светильник. Прихватил сигареты и зажигалку, лежавшие на прикроватном столике. Поднялся с кровати и вздрогнул. От соприкосновения с полом голые ступни неприятно холодило.       Сделал несколько шагов, пересекая комнату.       Отдёрнул в сторону занавеску, глядя на ставший привычным городской пейзаж. Он созерцал этот вид практически каждое утро, за исключением тех редких дней, когда оставался ночевать у Ричарда. По большей части, именно Ричард приезжал к нему и оставался до утра, помогая избавляться от ночных кошмаров одним фактом своего присутствия.       Полоска света стала шире, чем прежде.       Одеяло немного сползло, обнажая одно плечо. Дориан приоткрыл окно, и утренняя прохлада ворвалась в комнату, облизывая кожу. Щёлкнула зажигалка, вспыхнул тонкий язычок пламени, в воздухе потянуло табаком без посторонних ароматических примесей.       Дориан упёрся локтем в подоконник, устроил подбородок на ладони и затянулся в первый раз, обдумывая события уходящей ночи. И все те, что ей предшествовали.       Электронная почта, одно новое письмо, в строке отправителя — имя главного редактора, обсуждение очередного хитровыебанного задания, заняться которым поручили ему.       Наверное, впечатлились прошлыми заслугами, которые были, но так и не нашли отражения на бумажных страницах. Вот и оказали честь, доверив работу с птицей высокого полёта.       Как продвигается расследование, Декстер?       Честно? Да никак. Ни шатко, ни валко. С Бауэром почему-то было проще, несмотря на хренову тьму проблем, стоящих на пути, между ним, Дорианом, и чужими тайнами. С этим мудаком — куда сложнее.       Предложи ему кто-нибудь охарактеризовать ситуацию тремя словами, он, не задумываясь, ответил бы: бег на месте.       Именно так. Никак иначе.       Я в процессе работы, мистер Корвен. В глубоком и очень активном процессе...       Красивая обтекаемая формулировка для дерьмового прогресса, который и назвать-то таким получается с большой натяжкой.       Два месяца бестолковых трепыханий, ворох спущенного в унитаз времени и потраченных впустую возможностей, четыре новые жертвы в кровавом списке, несколько угроз, полученных от сомнительного поклонника, по-прежнему идущего на шаг впереди.       Тебе со мной не справиться. Тебе никогда меня не поймать. Ты увидишь моё лицо только тогда, когда этого захочу я.       Надежда и опора криминальной журналистики, взявшаяся за проведение собственного расследования.       Долбоёб ты феерический, Декстер, а никакая не надежда...       Тихий стук и приятный насыщенно-горьковатый запах заставили его отвлечься от утреннего приступа самобичевания.       Ричард, успевший надеть рубашку и натянуть джинсы, стоял рядом. Устроил на подоконнике поднос с аптечкой и двумя чашками дымящегося, свежеприготовленного кофе.       Почти романтика.       Почти в постель.       По сути, он бы в постель и принёс, если бы Дориан не сорвался с места и не вцепился с утра пораньше в сигареты, стараясь успокоить расшалившиеся нервы.       — Спасибо, — улыбнулся Дориан благодарно.       Ткнув окурком в пепельницу, потянулся к аптечке.       — Моя вина, — отозвался Ричард, опередив его и отбрасывая крышку. — Позволь её искупить и поухаживать за тобой. Позволишь?       Дориан кивнул.       Улыбнулся.       Постарался изобразить беззаботность, попутно устроив себе очередной сеанс промывания мозгов, сопровождаемый бесконечным потоком обвинений.       С тех пор, как в его жизни появился призрак, ставший невидимым третьим в отношениях и откликавшийся на имя Мэд, всё стремительно покатилось под откос, а регулярные спаривания в мозг превратились едва ли не в самое востребованное развлечение.       Замороченный поисками неуловимого серийного маньяка, Дориан постоянно выливал свои проблемы на окружающих, срываясь и закатывая скандалы. Собственные нервы были на пределе, страдать в одиночестве не получалось, и он старательно втягивал в свои метания посторонних людей. Многие, сами того не замечая, втягивались.       Больше всего доставалось, конечно, Ричарду.       Хотя бы потому, что он постоянно находился рядом и пытался помочь, а Дориан... Дориан слал его ко всем чертям, крыл матом, а потом снова набирал номер и повторял, будто заведённый, всего одно слово.       Прости.       За последние несколько недель именно оно стало для них наиболее востребованным.       Вчера прощения просил Дориан.       Сегодня — Ричард.       Хотя...       За что бы ему было извиняться?       Дориан сам протянул ему эти верёвки. Сам с порога заявил:       — Привяжи меня, Ричи.       Хрен знает, почему ему захотелось провести этот эксперимент, и почему он не отказался от задуманного в процессе, стоило первому витку своеобразного браслета соприкоснуться с кожей. Дориан, пытаясь разобраться в мотивации своего поступка, всё чаще приходил к заключению, что боль ему была нужна — не то, что нужна, а жизненно необходима. Чтобы почувствовав её, он сумел избавиться от бесконечного напряжения, отравлявшего существования. Сбросить его, иначе посмотреть на происходящее. И постараться искоренить страх, начавший атаковать всё сильнее, заползший в душу, затаившийся там и дожидавшийся подходящего для нападения момента.       Дориан прислонился плечом к стене, подал руку, позволяя обработать её.       Разорвалась с тихим шелестом одноразовая целлофановая упаковка. Ричард осторожно приложил салфетку, пропитанную антисептическим средством, к пострадавшему запястью, стирая подсохшие разводы. Ранку защипало.       — Что на тебя нашло сегодня? — спросил Ричард, прижимая салфетку сильнее.       Дориан покачал головой. Слов не было.       Подходящих.       Неподходящих, впрочем, тоже.       Он не мог объяснить. Не складывалось. На уровне чувств, на уровне ощущений получалось, а когда доходило до открытого выражения эмоций, получалась чепуха.       Он перехватил края одеяла обработанной рукой, подал вторую.       — Сложный вопрос, — произнёс, исподтишка наблюдая за Ричардом. — Возможно, просто захотелось разнообразия, и я подумал, что это — не худший вариант. Ошибся. Признаю и не спорю. Подобные развлечения не для меня.       — За что ты себя наказываешь? — поинтересовался Ричард, откладывая использованную салфетку и нанося тонким слоем прозрачный лечебный бальзам.       Приятная прохлада, смягчающая болезненные ощущения.       — Я не наказываю.       — А если не забиваться в раковину и ответить честно?       Дориан вздохнул.       — За бесполезность, возможно?       — Какого плана?       — Ты знаешь.       — Знаю, но хочу услышать от тебя.       — Два месяца, — отчеканил Дориан. — Четыре новые жертвы. А я по-прежнему нисколько не продвинулся в своём расследовании. Если так будет продолжаться дальше, я и не продвинусь, зато в очередной раз докажу, насколько я бесполезный работник. Единственное, что умею хорошо — проваливать задания, а не приносить начальству сенсации.       — Это не твоя забота, — заметил Ричард. — Ловить преступников — задача полиции. Разве нет? Не помню, когда всё изменилось до неузнаваемости, и правительство официально переложило обязанности копов на плечи сотрудников СМИ. Ты никому ничего не обязан. Им — особенно.       — Правда? Скажи это Корвену.       — И скажу, если понадобится.       — Хотел бы я на это посмотреть.       — Они платят тебе миллионы? Нет. Они обеспечивают тебе безопасность? Снова нет. Они готовы покрывать твои расходы на лечение? Бинго! Нет. Они просто бросают тебя в пекло, на растерзание какому-то свихнувшемуся ублюдку. По какому праву они ставят под угрозу твою жизнь? Понятно, чем это выгодно им. Сенсация, тираж, все дела. А тебе?       — Послушай...       — Не хочу. Два раза удача кому-то редко улыбается. Ладно, Бауэр тебя пожалел и не убил, хотя человек вроде него мог сделать это с лёгкостью. Раздавить и не заметить, потому что человеческая жизнь для них — пустой звук. А что, если убьёт Мэд? Ты ведь понимаешь, что его угрозы — не пустой звук? Понимаешь или нет?       Словами Ричард не ограничился. Схватил за плечи, встряхнул, как куклу.       Глупый вопрос.       Слишком очевиден ответ. Не обязательно терзать жертву расспросами. Всё, как на ладони.       Дориан коснулся языком зубов.       Вспомнил привкус крови. Вспомнил боль. Вспомнил насыщенный запах роз, стоявших на тумбочке.       Отвёл глаза.       — Шли своего Корвена на хер, — не дождавшись ответа, закончил Ричард. — Делай это, как можно быстрее. Клади на стол заявление об увольнении и отправляйся в свободное плаванье.       — Да. А потом грызи ботинки. Он мне платит вообще-то, и, на данный момент, это мой единственный источник дохода.       — Это вообще не проблема.       — Правда?       — Да. Родители заблокировали твою карту?       — Нет. Но не стану же я постоянно запускать туда руки?       — Ну, если этот вариант не рассматривается, тогда я могу тебе помогать.       — Я не хочу сидеть у кого-то на шее. Ты, родители, благотворительная организация — кто угодно. Сразу нет. Я не стану просить денег у других людей.       — Хорошо. Не проси. У тебя есть ценный ресурс. У тебя есть связи в мире журналистики и громкое имя, Декстер! Тебя многие издания с руками оторвут. Стоит подать резюме, и ты тут же получишь десятки приглашений на собеседование. Без работы не останешься. Если ты уйдёшь из этого бедлама, ничего не потеряешь. Потеряют они. А риска в жизни заметно поубавится.       — Я всегда мечтал работать в издании подобного формата и потому...       — Мечтал? Ну вот. Мечта исполнилась. Много радости она тебе принесла? Похоже, вместе с зубами люди того чокнутого магната выбили тебе ещё и мозги.       — Очень лестно.       — Послушай.       — Внимательно.       — Дориан.       — Внимательно, — грубо повторил он.       — Я не собирался тебя цеплять словами и не хотел обидеть. Но пойми и ты меня. Я боюсь, что однажды с тобой что-то случится, а меня не окажется рядом. И я не смогу тебе помочь.       — Я не прошу помощи.       — Именно. Ты не просишь. Ты никогда её не просишь, считая, будто сам в состоянии разобраться со своими проблемами. Даже сейчас ты не просишь, хотя следовало бы затаиться и не размахивать красной тряпкой перед лицом убийцы. Нет, нет... Мне даже думать об этом жутко. Ты же видел, на что он способен. Ты видел, что стало с его жертвами. Неужели хочешь пополнить список их собой? Дориан. Ответь мне. Хватит отмалчиваться.       — Он в любом случае, уже знает обо мне, и вряд ли отстанет, поняв, что я прекратил сотрудничество с «Freedom & Justice». Глупо обрывать всё на середине. Если я начал это дело, я пойду до конца. Из принципа.       Дориан дёрнул плечом.       Ричард зашипел сквозь стиснутые зубы.       Взъерошил волосы, закрыл лицо руками.       — Ты придурок, Декстер, — выдал обречённо. — Сумасшедший придурок, танцующий на лезвии ножа и, похоже, всерьёз пристрастившийся к этому делу.       — И это никогда не изменится, а моя уверенность в собственной правоте никуда не денется, потому предлагаю закрыть тему, — раздражённее обычного произнёс Дориан.       — Ты не понимаешь.       — Как и ты.       — Пообещай мне, что с тобой ничего не случится, — выдвинул неожиданное условие Ричард, обхватывая лицо Дориана руками и пристально глядя в глаза. — Пообещай, что после того, как мразь будет поймана, ты позволишь себе хотя бы на неделю, а лучше на две или три забыть об убийствах, пугающей статистике и серийных маньяках. Забьёшь на свою сраную работу и постараешься немного пожить для себя. Знаю, сделать это будет непросто, но хотя бы одну попытку ты обязан предпринять.       — Ну...       — Пообещай, — повторил Ричард. — Или я, в свою очередь, пообещаю, что наплюю на всё, похищу тебя и увезу далеко-далеко отсюда. Туда, где нас никто не найдёт и не будет лезть со своими омерзительными заданиями. Только ты и я. Повторим нашу прошлую вылазку, но длительность её увеличим. Помнишь, как хорошо нам было на той яхте?       — Помню.       — В этот раз всё сложится ещё лучше. Будем днями напролёт заниматься любовью, разговаривать об искусстве, наслаждаться прекрасными пейзажами, и никто не помешает нам. Не посмеет помешать. Слышишь? Никто.       — А иначе?       — В противном случае будет послан далеко и навечно отправлен в чёрный список.       — Страшная угроза, — фыркнул Дориан, позволив себе впервые за это утро улыбнуться не натянуто, а искренне.       — Давай, — с нажимом сказал Ричард.       — Нет.       — Почему?       — Мне встречное предложение понравилось.       — Похищение, секс, разговоры о высоком. При этом — никакой работы?       — Да.       — Всё будет, — уверенно произнёс Ричард. — Не сомневайся. Я обязательно подарю тебе сказку.       — Иногда мне кажется, что мне слишком сильно подфартило, а на самом деле я тебя совсем не заслуживаю, — признался Дориан. — Иначе как так получилось, что я выиграл тебя в лотерее под названием жизнь?       — Или я тебя...       — Ричи.       — Эй, ни слова больше.       — А кофе?       Протест получился слабым, невыразительным и не слишком актуальным. Задушенным почти сразу, буквально в зародыше.       — Ни слова, — выдохнул Ричард, мстительно прикусывая кожу на обнажённом плече и запуская одну руку под плотную ткань.       Надавив на плечо, заставил Дориана прислониться спиной к стене. Вторая ладонь заскользила по шее, убирая волосы в сторону, коснулась пальцев, сжимавших края одеяла. Разогнула их по одному, позволив одеялу упасть на пол, в очередной раз за это утро возвращая Дориану ощущение собственной беззащитности.       Теперь, при дневном свете и распахнутых шторах — не столь пугающее.       Не столь давящее.       Скорее, напротив, возбуждающее.       Дориан видел человека, рядом с которым находился, движение рук ничто не сковывало. Он был волен делать, что угодно. Сопротивляться или отвечать взаимностью, поддерживая предложенные действия.       Ричард лизнул его нижнюю губу и удовлетворённо хмыкнул, ощутив осторожное, едва ли не целомудренное ответное прикосновение влажного горячего языка.       — Кофе, — снова зачем-то сказал Дориан.       — Кофе потом, — отозвался Ричард.       То были последние слова, сказанные прежде, чем он позволил обхватить себя ногами и втянуть в новый, куда более страстный поцелуй.       *       Дориан Декстер.       Сложный случай.       Запущенный практически.       Пациент, посетивший всего один сеанс из назначенного десятка их, а на все остальные благополучно положивший большой и толстый. Из раза в раз отделывающийся неизменными фразами-отговорками: «Благодарю, у меня всё замечательно. Помощь не нужна. Я справлюсь своими силами. Я действительно очень ценю вашу заботу, Нура, но не стоит беспокоиться».       По большей части, фальшивыми.       Возможно, услышав это в первый раз, она поверила и восприняла всё происходящее, как само собой разумеющееся.       Во второй раз задумалась.       На третий возненавидела упрямого пациента, решившего заняться самолечением там, где этого делать не следовало. И начала бродить за ним тенью, стараясь достучаться до собеседника, но неизменно натыкаясь на глухую стену непонимания. Таков был принцип самозащиты. Своеобразный, не слишком действенный, но видевшийся Дориану единственным возможным.       Нура хотела бы повлиять на ход их как будто бы совместной работы, однако надавить на него она не могла. Силой затащить на сеанс и устроить очередной, не слишком продуктивный допрос — тоже. Он упирался, сопротивлялся, хватался за всё, что встречалось на пути, и в итоге отстаивал право на независимость. Каждый раз это была борьба, столкновение двух непрошибаемых характеров. Дориан, оставшись в одиночестве, победителем себя не чувствовал. Скорее, проводил параллели с кабаном, продирающимся сквозь заросли густого терновника. Пока выберется — получит десятки царапин и всё уделает кровью.       — Займитесь теми, кто действительно нуждается в вашей помощи, Нура, а меня оставьте в покое, — заметил он, в очередной раз столкнувшись нос к носу с приставленной наблюдательницей.       Она потащилась за ним на работу. Подкараулила здесь с утра. Попыталась вразумить. Мысленно уже была послана. В реальности грубые слова с языка не сорвались. Пока, думал Дориан. Ещё не вечер. Ещё будет возможность сказать и в деталях расписать всё, что он думает о ней, о её работе, об их методах ведения расследований, о гарантиях, данных сотрудниками полиции. О нарушенных обещаниях и нелепых смертях, когда в попытке зацепить одного человека разменной монетой становятся люди, ему близкие.       Сезон взрослых игр, малыш.       Чего ты хотел?       Честности и соблюдения правил.       Ха-ха. Три раза.       Прими, как данность. Взрослые жульничают похлеще малолеток. И подставляют так, что на всю жизнь запоминается. Удивительно будет, если однажды ещё раз на уже знакомые грабли наступишь, и они снова впечатают тебе в лоб со свистом и звоном.       Так и будет, поверь.       Иного ты не заслужил.       — Послушай, Дориан...       — Что в моих словах прозвучало настолько двусмысленно, что вы продолжаете настаивать на необходимости встречи? — поинтересовался Дориан, стянув капюшон толстовки, склонив голову и усмехнувшись не иронично, а очень зло, демонстрируя раздражение во всей красе. — Я действительно так плохо формулирую свои мысли? Надо же. Тогда давайте пойдём другим путём. Просто отгребитесь от меня, Нура. Забудьте, что я существую. Сделаете так, буду весьма признателен.       — Дориан.       Он не ответил.       Хлопнул дверью машины, осторожно перехватил стаканчик с недопитым кофе, купленным по дороге в «Старбаксе», и, раскрыв зонтик, зашагал к зданию, в котором располагалась редакция журнала.       Говоря откровенно, он не должен был появляться здесь ещё пару-тройку недель. Начальство милостиво разрешило, дало время залатать раны душевные и физические. Отсыпало немного свободных дней помимо отпуска. В любое другое время Дориан подобному повороту событий несказанно обрадовался бы и без труда придумал, чем занять себя, но теперь...       Теперь его жизнь целиком и полностью потеряла смысл.       Шкала обнулилась и стала пустой. Совершенно.       Хотите начать жизнь с чистого листа?       Обращайтесь к Декстеру. Он в этом специалист.       Подскажет, как в одночасье потерять всё. Только не факт, что вам понравится его методика. Отрицательных моментов в ней гораздо больше, чем положительных. Можно рискнуть, конечно, но...       У входа в здание Дориан обернулся.       Нура продолжала стоять на месте, смотрела ему вослед и хмурилась. Желание показать ей средний палец и ухмыльнуться было необычайно велико, но Дориан мысленно осадил себя и скрылся в здании, проглотив очередной поток возмущений и ненависти, смешанных в практически равных пропорциях.       На свете было немало людей, пересекаться с которыми ему не хотелось никогда и ни за что. Их порядок в списке менялся в зависимости от многих факторов. Сейчас первое место — неоспоримо — принадлежало сотрудникам полиции и всем, кто так или иначе был с ними связан. Нура была. И ещё как. Она работала в команде, занимавшейся поисками Мэда, она пыталась отыскать логику и закономерность в его поступках. До определённого момента ей это удавалось, а потом всё покатилось в пропасть, схема дала сбой, план не сработал. Первая осечка профессионалов позволила Мэду точно прицелиться и выстрелить прямо в сердце своей живой игрушке, забрав у неё самое дорогое. Вторая осечка едва не стоило жизни самой игрушке. Может, жаль, что только едва. Может, не стоило им торопиться. Может...       Пожалуй, стоит задуматься о заказе новых визиток.       Убрать к такой-то матери упоминание издания и вписать другие регалии, сомнительные заслуги, такие же сомнительные звания.       Дориан Декстер.       Двадцать с небольшим хвостом лет.       Человек с разбитым сердцем и разрушенными мечтами.       Человек, ненавидящий всё и вся в этом мире.       Устроил драку прямо в редакции, бросившись на идиота, лишённого чувства такта.       Стрелял в мертвеца.       Отчаянно и самозабвенно пинал его ногами.       Ударил сотрудника полиции, пребывая в состоянии форменной истерики.       Нажирался, как сука, блевал, рыдал, и его это не ебало.       Стал причиной смерти сестры.       Больше не сын своего отца.       Не внук своего деда.       Больше не Маккензи.       Всё ещё — и навсегда — подстилка серийного убийцы.       Тупая, надо заметить, подстилка, раз не поняла откровенных намёков и не сумела вовремя сдёрнуть с глаз розовые очки.       Быть может, благодаря приложенным усилиям, этот любопытный факт биографии для многих остался секретом, но из собственной памяти его не стереть. Слишком ярко, слишком значимо, чтобы позабыть и больше никогда не возвращаться.       Да уж, пожалуй, реши он поделиться с миром всеми достижениями, места бы на визитке не хватило.       По сути, никто.       Человек, которого больше не существует.       Лифт поднимался слишком медленно, в ритме больной улитки. Людей в кабине, кроме Дориана, как назло не было. Окажись кто-нибудь поблизости, он постарался бы отвлечься, прислушался к чужим разговорам, перестал нагнетать обстановку, но всё складывалось против него. Он понял. В ближайшее время так всё и будет. Сколько бы он не убегал от воспоминаний, они всегда будут идти на шаг впереди, подстерегая и встречая там, где он и не ожидает их увидеть. Просто по закону подлости, потому что иначе не бывает. Когда чего-то очень хочется, это обычно не сбывается. Одиночество способствовало порождению ненависти к себе. И не только порождению, но и тщательному её пестованию.       Возможно, стоило пересмотреть своё отношение к ситуации, перебросив всю ненависть на Ричарда. Мёртвым ведь наплевать, что о них думают. Но, мысленно к нему возвращаясь, Дориан приходил к выводу: обвинить Блэктона, в общем-то, не в чем. Он не сказал ни слова лжи, когда расписывал перед поразительно наивным и доверчивым — для представителя данной профессии — любовником грядущие перспективы. Было всё, о чём он говорил прежде. Ни один пункт не выпал из существующего плана. Похищение. Регулярный секс, от которого, правда, удовольствия не было, а тошноты — сколько угодно. Никакой работы. Разговоры, связанные с искусством. Специфическим его проявлением, но всё-таки.       Ричард сдержал слово.       И сказку Дориану подарил.       Единственное, в чём его можно было упрекнуть, так это в том, что название сказки он до последнего держал в секрете. А оно оказалось не слишком обнадёживающим и вселяющим страх, а не радостное предвкушение. История о благородном господине, превращавшем своих женщин в экспонаты, скрытые в тайной комнате. Старо как мир, а актуальности не потеряло, разве что актёрский состав претерпел некоторые изменения. В остальном же...       Дориан сильнее сжал челюсти.       Его продолжала одолевать тошнота, спровоцированная слишком яркими и слишком же навязчивыми событиями недавнего прошлого.       Ему казалось, что он сходит с ума.       Когда он оставался наедине с собой, это ощущение усиливалось в разы.       Побег из привычной среды не помог.       Переезд в новое жильё не только не позволил отделаться от мыслей о Ричарде, а сильнее погрузил в них. Сидя на полу в карикатурной гостиной, глядя в одну точку и глуша вино прямо из горлышка, Дориан сильнее прежнего осязал собственное одиночество и неспособность защититься от бесконечных нападок, устраиваемых, как посторонними, так и самим собой.       Несколько дней подряд, проведённых в алкогольном дурмане, не спасали от призраков. Смеющегося — Кайлы. Ненавидящего — Ричарда. Сдержанно-холодных — родителей и деда, того самого, чья фамилия стала псевдонимом Дориана и его же визитной картой. Последние люди в списке, к счастью, остались целы и невредимы, но для Дориана они теперь тоже стали призраками, а он для них — пустым местом.       В лучшем случае.       Что они на самом деле о нём думают, он знать не хотел.       Правильнее сказать, он и так знал, но возвращаться к моменту, когда перед носом его захлопнулась последняя дверь, было невыносимо.       Вот такая история.       Я выиграл тебя в лотерее под названием жизнь...       Билет был фальшивый, но отлично маскирующийся под настоящий.       И выигрыш мой был таким же фальшивым.       А, может, налоговые отчисления оказались непомерными. Слишком высокие ставки для меня.       Слишком.       Исчезающая красота.       Дориан усмехнулся.       Хотелось впечатать кулак в стену, сбивая костяшки и безучастно наблюдая, как на них выступает сукровица.       Сомнительный — но в отсутствие других, пожалуй, единственный — метод проверить собственную живость, потому что всё чаще и чаще ему казалось, что по венам не бежит кровь. И сам он уже не человек, а то ли тень, то ли призрак, то ли клон некогда живущего и радующегося жизни индивида. Неудачная копия, выдавившая оригинал из жизни, заменившая его собой, вписавшаяся, как родная.       Лифт замер, двери открылись.       Дориан покинул замкнутое пространство, попадая из мира тишины в мир непрекращающегося шума, беготни и безумия, присущего их редакции в любой день, в любое время года.       Редакция напоминала муравейник.       То тут, то там хлопали двери, сотрудники суетились, звуки их голосов, доносившиеся со всех сторон, едва ли не оглушили. За время вынужденного сидения в четырёх стенах Дориан почти отвык от шума. Там не было посторонних голосов. Там была звенящая тишина, разрезавшая его самообладание — остатки оного — на тонкие ленточки, а потом уверенно швыряющая их в мусорное ведро.       — Погода сегодня омерзительная. Я шла от метро, каких-то десять минут, но всё равно успела промокнуть до нитки. И это притом, что у меня с собой был зонтик. Хотя, я точно помню, что в прогнозе ни слова не было об осадках. Обещали ясную погоду. Посмотри, как там охренительно ясно. Льёт как из ведра.       — Кофе. Дайте мне кофе. Иначе я весь день буду чувствовать себя зомби.       — Половину королевства за кофе и пару пончиков.       — О, Стюарт, отлично выглядишь.       — Лайла. С добрым утром, госпожа сплетница. Какие новости в стенах редакции? Ты? Не в курсе? Действительно не в курсе? Как это возможно? Ты же всегда всё обо всех знаешь.       — Представь себе. Действительно не в курсе.       — По такому случаю сегодня не то, что дождь лить должен. Тут снег обязан выпасть.       — Эй, люди, телефон разрывается. Может, кто-нибудь соизволит ответить?       — Кому так отчаянно названивают?       — Ну... Вариантов вообще-то немного.       — Добрый день. Да, это редакция «Freedom & Justice». Мипсон. Отдел новостей. Нет. Я не могу позвать его. Нет, я ничего никому не собираюсь передавать. К сожалению, не могу ничем помочь. До свидания.       — Слушайте, это уже начинает бесить.       — Не только тебя. Кажется, этот будет продолжаться вечно.       — Дайте же мне кофе!       — Забирай.       — Спасибо.       — И подавись, нытик чёртов.       — Ты милашка, Эл.       — Просто перестань действовать мне на нервы.       — Кстати, куда подевался твой ухажёр? Кажется, раньше он заглядывал каждый день, а теперь...       — Без комментариев.       — Как думаете, зачем Корвен вызвал её к себе? Наверное, материал паршивый и придётся переделывать? Ваши ставки, господа?       — Привет, Декстер.       — Привет, — отозвался он, проходя мимо и не задерживаясь надолго рядом с кем-нибудь из коллег.       Часть разговоров никоим образом его не затрагивала. Часть была связана напрямую. Он и сам понимал, чей телефон раскаляется от звонков. Знал, кого так настойчиво атакуют коллеги из других изданий. Несмотря на то, что история его нахождения в заложниках была уже не первой свежести, сотрудники многих газет и интернет-изданий продолжали обсасывать её со всех сторон, выдвигая всё новые и новые теории произошедшего. Притягивая интерес публики за счёт пляски на чужих костях. Отчаянной такой пляски, зубодробительной и нервомотательной. А ещё — плевавшей на этические нормы и неприкосновенность личной жизни.       Тот факт, что Дориан поставил точку, написав статью по горячим следам, их не особо волновал. Они хотели урвать свою порцию славы, пока тема с серийным убийцей по прозвищу Мэд не остыла совсем. Пока она не была окончательно забыта или забита новыми громкими скандалами и происшествиями.       — Декстер?! — Элинор, поприветствовавшая его недавно, вдруг осознала, кого увидела перед собой.       Она почти добралась до конца коридора, когда на неё снизошло озарение, и фамилия коллеги снова прозвучала в стенах редакции. Громче прежнего. Гораздо громче, а потому привлекая к внезапно появившемуся привидению повышенное внимание.       Дориан, стоявший у двери кабинета, замер.       Повернулся на крик.       Элинор шла обратно.       Из других кабинетов высунулось несколько любопытствующих, решивших посмотреть, чем спровоцирован ажиотаж. Действительно, Декстер решил выбраться на люди или это было пространное восклицание, не имеющее ничего общего с реальными событиями.       Дверь поддалась, и Дориан шагнул внутрь знакомого помещения.       Все вещи были на своих местах.       Нетронутые.       Всё было так же, как и в день, когда он был вынужден взять тайм-аут.       Вернувшись, он снова влился в привычную жизнь.       Как будто ничего не произошло.       Как будто бы он просто поставил всё на паузу, а теперь снова влился в активную деятельность.       Как будто все самые страшные, омерзительные, кровавые события ему приснились, а не происходили в реальности.       — Почему ты здесь? — поинтересовалась Элинор, проходя в кабинет за Дорианом и плотно прикрывая дверь. — Насколько я знаю, тебя официально освободили от работы на несколько недель, и ты сейчас должен быть дома. Или я ошибаюсь?       — Нет, — коротко отозвался Дориан, опускаясь в кресло и включая компьютер, приветливо мигнувший экраном.       — Тогда?..       — Я не могу находиться дома, — неохотно признался Дориан. — Если я посижу там ещё пару дней безвылазно, свихнусь окончательно, и тогда мне уже ничто не поможет. Понимаешь?       Элинор согласно кивнула.       — Ну вот.       — Я звонила тебе несколько раз, но мобильный ты выключил. Оставила несколько сообщений на автоответчике, но ты так и не перезвонил. Домашний телефон тоже не отвечал.       — Я переехал, — сдержанно произнёс Дориан. — Прости, на новоселье не приглашаю. Новое место жительства на редкость дерьмовое, но сейчас это то, что мне нужно. Лучшего я пока не заслужил.       — Дориан…       — Да?       — На самом деле, я рада тебя видеть. Очень рада, — сказала Элинор. — Я беспокоилась о тебе.       — Почему?       — Сложный вопрос, — хмыкнула она. — Возможно, всё дело в том, что мы друзья? Ну, или хотя бы приятели, если не любишь разбрасываться громкими словами. Как думаешь, весомая причина для беспокойства? Или стоит придумать другую?       Несколько секунд Дориан молчал, осмысливая сказанное. Потом улыбнулся. Коротко, сдержанно.       С непривычки — слишком сложно.       Улыбка — не улыбка, а трещина на фарфоре.       Или кровоточащий надрез, сделанный против воли. Чем шире улыбка, тем больнее.       — Спасибо.       — Не пропадай больше, — попросила Элинор, положив ладонь ему на плечо и слегка сжав. — Хорошо?       — Договорились, — отозвался Дориан. — И, да... Прости, что оставил тебя без преданного поклонника. Я, правда, не хотел, чтобы так вышло, но сдержаться не получилось.       — Забудь, — посоветовала Элинор, нахмурившись. — Я уже забыла, оказалось несложно. Тебе будет ещё проще. Признаться, я не уверена, что у нас с Уиллом действительно могло получиться что-то стоящее. Да и вообще... Думаю, я достойна лучшего.       — Эл...       — Я серьёзно, Декстер. Не принимай близко к сердцу.       — Постараюсь.       Элинор улыбнулась и выскользнула в коридор, прихватив несколько папок. Дориан откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и посмотрел в знакомый — до мелочей — потолок, который, разумеется, за время его отсутствия нисколько не изменился.       — Ты снова здесь, — произнёс, запуская ладонь в волосы и отбрасывая их назад. — Снова работаешь. Ну, или пытаешься создать видимость. У тебя ведь всё хорошо, правда? Жизнь продолжается.       Нет, ответил сам себе.       Она, может, и продолжается, а тебя из неё вышвырнуло. Ты теперь стоишь на месте, застыв в неизменном виде. Вроде статуи, которая годами на одном месте торчит. И всё течёт, и всё меняется, а она какая была, такая и осталась.       Возможно, это временно.       Возможно, так будет всегда.       Ткань задралась слишком сильно, и Дориан невольно поморщился.       Стоило оттянуть рукав сильнее, и взгляд моментально напарывался на несколько шрамов, расположенных близко друг к другу, на идеально выверенном расстоянии. Памятные отметины перестали кровоточить, более того, они успели зажить, но по-прежнему выделялись на общем фоне, заставляя постоянно цепляться за них взглядом. Они провоцировали повышенный интерес, они притягивали внимание посторонних, а потому — вымораживали.       К тому же, наталкивали на определённые мысли.       Привет, мистер, миссис, мисс.       Посмотрите на меня.       Видите? Что вы думаете на этот счёт?       Те, кто был в курсе дела, не думали ничего.       Точнее, думали, но умело скрывали эти мысли. И соображениями делиться не спешили, понимая, что жалость Дориану-бедняжке не нужна.       Те, кто благополучно пропустил момент, могли записать его в клуб позеров, занимающихся селфхармом исключительно из любви к кровавому искусству, ради привлечения внимания и получения очередной порции сопереживания.       Уилл попал во вторую категорию.       Он, будучи представителем пишущей братии — трудился, правда, в редакции соседнего издания, — искренне считал, что масштабы катастроф зачастую подаются утрированно.       Значит, в реальности не было и сотой доли тех зверств, о которых Дориан и все его коллеги, уделившие внимание делу Мэда, написали в своих статьях.       Гротеск, преувеличение, напускная яркость, смакование деталей и гипертрофированное насилие — инструменты, служащие одной цели. Продать людям сенсацию, заставив их ненавидеть одного и сочувствовать другому.       О чём не замедлил высказаться, когда они столкнулись у автоматов, торгующих шоколадными батончиками и горячими напитками.       Картонный герой с покоцанными запястьями. Ничтожество, строящее себе имидж на искусственно раздутой трагедии. Показательно бедный, несчастный мальчик, не способный вынести тяжесть этого мира.       — Если бы тебе реально было так тяжело, что появилась мысль — покончить с собой, ты бы это сделал, а не просто полосовал руки, — процедил Уилл насмешливо. — А это просто игра на публику, не более того.       Их разнимали коллеги из обеих редакций, но Дориан вцепился в Уилла мёртвой хваткой, мечтая доказать, что сам счёты с жизнью сводить не собирается, а вот свернуть шею кому-то другому, чрезмерно разговорчивому, будет совсем не против. Или хотя бы укоротить язык. Оказать определённую услугу на будущее, чтобы в следующий раз человек сначала думал, а потом говорил, не выливая на окружающих всё дерьмо, возникающее в голове.       Уилл в приливе азарта не только разбил Дориану нос, но и разорвал футболку, ухватившись за край её и дёрнув сильнее, чем планировал.       Дориан видел его глаза, полные изумления и неподдельного ужаса, когда правда открылась, и стало понятно, что шрамы остались не только на руках. Тонких розоватых чёрточек, ещё не успевших побелеть, было множество. На ключицах, на плечах, на торсе. Длинные, короткие, прямые, замысловатые, вырисовывающие на коже подобие уродливых, неправильных созвездий.       Дориан тяжело дышал, прижимал ладонь тыльной стороной к носу. Кровь падала крупными каплями прямо на пол.       — Это тоже я. Сам, — произнёс, растирая кровь по лицу и усмехаясь. — Всё ради признания и славы, конечно же.       Выглядел, наверное, монстром.       Вряд ли хуже, чем в тот миг, когда пытался стрелять из пистолета без патронов, но, в целом, не намного лучше.       Ему было всё равно.       Почти всё равно.       Он жалел о том, что Уилл, делая выводы, ошибся.       И он, Дориан, на самом деле, далеко не картонный, а шрамы, оставшиеся на руках, далеко не единственные, которыми он мог похвастать. Или же, напротив, которых он стыдился. Глядя на которые, снова и снова проходил через все существующие круги ада. Растирая которые мочалкой, всё равно не получал никакого эффекта, кроме саднящей кожи и желания завыть в голос.       Позже Уильям пытался оправдать свой поступок ревностью. Говорил, что его бесила повышенная опека, исходившая от Элинор в сторону Дориана. Он считал, что Элинор должна уделять внимание ему, а не распыляться на мальчишек, вышедших из подросткового возраста, если верить документам, но продолжавших оставаться тотально незрелыми.       Элинор посчитала, что он со своим ценным мнением и установками, направленными на контроль её времени, может идти на все четыре стороны. Или в задницу. Или на хер. Или куда-нибудь ещё. Главное, чтобы на её пути больше не появлялся и не пытался диктовать условия. С кем общаться, о ком заботиться, кому сочувствовать, кому звонить, пытаясь удостовериться, что с человеком всё в порядке. Насколько это возможно при сложившихся обстоятельствах.       Дориан поправил рукава, прикрывая ненавистные отметины. Потянул ящик, выдвигая, и с трудом сглотнул. Поразительно, как он умудрился забыть об этом послании. Последнее письмо Мэда. Последний привет, за которым последовали решительные действия.       Дориан вытащил конверт, швырнул его на стол.       Повторно лезть туда не нужно было.       Без того помнил каждое слово наизусть.       Немного.       Десяток, а то и меньше строчек. В дополнение — небольшой презент.       Исчезающая красота.       Лучший экземпляр.       Яркая звезда в персональной коллекции.       Дориан вздрогнул, вспоминая грубость верёвок.       Сначала тех, что вручил Ричарду самостоятельно. Затем — тех, что обвили запястья против воли.       Поехавший крышей коллекционер и его показательное восхищение прекрасным.       Не будь Дориан таким слепым, беспечным и потрясающе влюблённым, он бы понял, что именно смущало его в тот день, утро, ночь... В тот миг, когда верёвки повредили кожу, и на месте повреждений выступило несколько красных капель. Мог. Но не понял. За это и поплатился.       Да, в глазах Ричарда угадывался чистый восторг, но причины появления его были совсем не те, о которых может подумать обычный, нормальный человек. И уж точно не те, о которых думает человек влюблённый.       В глазах Ричарда был чистый восторг садиста, представляющего, как блестящий кончик иглы впивается в беззащитное тельце, протыкая его насквозь и пришпиливая к ткани, чтобы в дальнейшем поместить под стекло.       Письмо тому доказательством.       Тонкие резные крылья.       Ярко-оранжевые, что символично.       Обратившиеся от неосторожного обращения в пыль.       Экзотические бабочки такие красивые и яркие. Такие хрупкие. Такие беспечные. Доверчиво садятся на ладонь, не подозревая, что человек способен с ними сотворить. Они не в состоянии понять, что находятся в опасности. Не догадываются, что тот, к кому они прилетели, собирается сделать.       Ты моя экзотическая бабочка, Дориан. И я хочу вырвать твои крылья.       Что ж, Ричард, останься он в живых, мог бы гордиться собой. Задуманное ему удалось на славу.       Вырвал.       Да ещё как.       Без обезболивания, одним махом.       Схватил. Рванул.       Швырнул на пол использованный материал.       Оставил истекать кровью.       А когда она подсыхала или застывала, добавлял ещё.       Напоминал.       Не позволял забыть.       Ты моя бабочка, Дориан...       Была у него мысль вырезать бабочку на теле. На щеке, под правым глазом. Он приноравливался даже.       Один раз нарисовал её, чтобы обозначить контуры. Не понравилось. Стёр.       Лучшее творение и украшение коллекции не давалось просто так, с ним проблем было больше, чем со всеми остальными, вместе взятыми.       Ни выстрелить с первого раза ни получилось, ни слова о бабочках в живом материале увековечить.       Так и не открыв конверт повторно, Дориан смял его и швырнул, не глядя, в ведро, предназначенное для бумажного мусора. Промахнулся.       На столешнице остался тонкий слой цветной, чёрно-рыжей пыли.       Засушенная бабочка рассыпалась на части.       Живое.       Неживое.       Живое — всё вокруг.       Неживое — это он.       Даже в задёрнутых жалюзи больше жизни, чем в нём. Наверное.       Почему именно Кайла? Почему не он? Ей хотя бы было, за что держаться и к чему стремиться. Если бы он умер, а она выжила, всё сложилось бы иначе. И количество счастливых людей было бы в разы выше. Кайла никогда не разочаровывала родителей. Кайла не заслужила такого страшного финала.       А теперь?       Что теперь?       Ничего.       Что осталось у него?       Что ещё может пробуждать в нём хоть какие-то эмоции?       Есть вообще что-то такое?       Пусть отдалённо похожее, но...       Ответ он нашёл не сразу.       Правильнее сказать, на ум это слово — фамилия — пришло сразу, но полностью осознание настигло немногим позже. Уже после того, как пальцы пробежались по клавишам, вбивая определённый поисковый запрос, и на тускло мерцающем мониторе отразилось несколько ссылок, обещавших поделиться новостями из жизни богатых, знаменитых и таинственных, страшно боящихся, что фамильные секреты вылезут наружу. Новостей, как всегда, было немного.       С самим Дорианом по частоте упоминаний в прессе сейчас никто не сравнился бы. Недостижимая величина. Практически герой. Выживший. Знающий правду о Мэде, а не строящий догадки, как большинство журналистов, работавших с данным материалом. Ходячая сенсация, за общение с которой ведущие прайм-таймовых программ готовы друг другу глотки перервать.       Но вряд ли Бауэры сильно сожалели о том, что пресса не удостоила их вниманием, а упоминала постольку поскольку.       Сплошь положительные статьи. Соседство в предложениях со словами «волонтёрство», «благотворительность». Гранты для талантливых специалистов в IT-сфере.       С ума сойти.       Прекрасные люди.       Ни единого промаха, ни единого проступка.       Кристально-чистая репутация.       На фотографиях — знакомый равнодушно-холодный взгляд и эта характерная еле-еле улыбка. Вроде есть, а вроде нет её вовсе.       Видел Дориан их благотворительность.       Сначала — разломать, потом отвалить тьму денег за починку испорченной игрушки.       Напрасная трата средств.       Жертва в пользу бедных.       — Ты был прав, Бауэр, — произнёс Дориан тихо, сжимая в ладонях стакан с остывшим кофе. — Ты был бесконечно прав. Люди не любят, когда посторонние суют нос в их дела. Даже те из них, кто со стороны выглядят безупречными. Нет, не даже. Особенно. Зачастую именно они и хранят самые страшные тайны. Жизнь вообще странная штука, Бауэр. Видишь, как всё повернулось? Я ебанулся и разговариваю с фотографией, а ты, человек, едва не убивший меня однажды, и мысли о возможной мести, которую я вряд ли осуществлю — моя единственная теперь причина жить. Твоё здоровье, Бауэр. И долгих тебе лет жизни.       Кофейно-мятный привкус растекался по языку.       Дориан грустно улыбнулся и отсалютовал монитору — человеку, отражённому там, — стаканом.       Глупые-преглупые бабочки, спокойно садящиеся на ладонь случайного человека.       Думают, наивные, что он будет вечно восхищаться их красотой.       А капкан вот-вот захлопнется, уничтожая их. С особым цинизмом ломая тонкие хрупкие крылья.       Раз и навсегда.