Крылья бабочки

      — Музей эротики, музей проституции, музей марихуаны. Секс-театр Casa Rosso, — перечислил Лэнс, неторопливо двигаясь вдоль канала и задумчиво разглядывая белые с синими или красными полосами лодки, мерно покачивающиеся на поверхности воды. — Звучит интригующе, но смотреть там не на что. Сам по себе квартал красных фонарей несколько, а, может, и очень сильно переоценён. О нём много говорят, не жалея подробностей и старательно приукрашивая действительность. В целом, шокирован ты не будешь. Просто легальная проституция, просто девушки, стоящие в витринах, и их потенциальные клиенты, толпящиеся у стёкол. Граффити с карикатурным изображением женщин в нижнем белье. На определённых улицах дожидаются клиентов не только девушки. Зависит от того, какие запросы у посетителя.       — И какие?       — Выше спрос на экзотику. Темнокожие женщины и женщины азиатского типа в фаворе. Человек с богатым воображением, впервые приехавший сюда и предвкушающий занимательное сексуальное приключение, представляет настоящее королевство порока и разврата, где ему позволят увидеть небо в алмазах.       — А видит нечто иное?       — Определённо. Алмазов нет, бриллиантов — тем более. Столкнувшись с реальностью, посетители неизменно разочаровывается. Довольны остаются разве что самые неприхотливые туристы, которым интересно устройство этого квартала, а не контингент, его наполняющий. Либо те, кто наведывается сюда не с целью — разнообразить сексуальную жизнь, а ради чего-то иного. Например, любители живописных каналов и старинной архитектуры. Тебе нравится?       — Да. Очень, — признался Дориан, тоже обращая взор на противоположную сторону канала и поражаясь огромному количеству разноцветных велосипедов, выстроившихся в ряд. — А тебе?       — И мне. Архитектурные ансамбли в этом районе действительно выдающиеся и запоминающиеся. Хранят дух старой Европы, несмотря на такое соседство. Хотя, история этого города и жриц любви всегда шли рука об руку.       — Время занимательных фактов.       — Здесь дорогое жильё. Всё-таки не окраина, самый центр города. Первые этажи залиты красным светом, на втором и выше — пекут пироги и разливают чай в старинные сервизы, полученные по наследству, а в паре шагов расположена церковь. Такое вот воплощение эклектики.       — Центр города, а такая тишина. После Нью-Йорка потрясающе непривычно.       — Это днём тут тихо, а выбор больше и публика солиднее в разы. Вечером шумно. Много туристов, ищущих приключения. По пятам тебя преследует стойкий запах каннабиса. Буквально тянется шлейфом. Самому курить не обязательно, всё равно пропитаешься им с головы до ног. Горят неоном вывески, зазывающие на эротические представления. И, конечно, зажигаются знаменитые красные фонари. При отсутствии в городе знакомых, готовых предложить тебе свои услуги проводника, можно воспользоваться услугами гида профессионального. Стоимость билета невысока, пить можно в каждом баре — водка без ограничений, впечатлений наберёшься, а в конце экскурсии ещё и футболкой обзаведёшься подарочной.       — Ты часто бывал здесь? — поинтересовался Дориан, перехватывая рюкзак, норовивший сползти с плеча, и поправляя тёмные очки, скрывавшие половину лица.       — Нет, не слишком. В мире есть множество стран, которые нравятся мне сильнее, чем Нидерланды. Теперь появилась уважительная причина, чтобы нанести визит старым знакомым и прогуляться по этим улочкам. По сути, это второй раз, когда я выбираюсь в Амстердам, потому для меня всё почти так же ново, как и для тебя.       — А первый?       — Что именно?       — Когда ты прилетал сюда в первый раз?       — Лет десять назад. Может, немногим больше. Время быстро летит. Кажется, что многое было вчера, а счёт пошёл уже на десятилетия. Тогда, кстати сказать, в районе красных фонарей царило оживление, и проституток на улицах было в разы больше.       — Что случилось потом?       — Треть помещений выкупил муниципалитет, а после этого все они были бесплатно отданы дизайнерам, открывшим здесь свои бутики. Правительственный эксперимент, называемый «Мода красных фонарей». Кажется, в будущем планируется повторить опыт и срезать количество борделей ещё на треть, но пока это только в планах, к реализации представители власти приступают постепенно. Шаг за шагом.       — Например?       — Отозвали лицензии у нескольких публичных домов, ссылаясь на закон 2003-го года. Он разрешает ликвидировать организации подобного типа в нескольких случаях. Если возникают подозрения, что данные представители секс-бизнеса интимом только прикрываются, а на деле занимаются торговлей людьми, отмыванием денег или распространением тяжёлых наркотиков, которыми здесь тоже никого не удивишь. Работники и работницы индустрии балуются ими напропалую.       — Не сомневаюсь. Расценки за услуги наверняка невысоки, состояние на этом не сделаешь, а работа своеобразная. У некоторых сдают нервы и начинается поиск выхода из тупиковой ситуации. Кто-то верит, что химия способна помочь, и прибегает к её помощи.       — Официально, закрытие борделей — борьба не против проституции, как таковой, а против финансовых преступлений. Вряд ли власти однажды решатся прикрыть все бордели разом. В конце концов, данный бизнес играет немалую роль в формировании экономики страны и приносит около ста миллионов долларов в год. Приличная сумма получается. Споры о целесообразности борьбы ведутся давно. Но, приняв закон о запрете деятельности, можно создать дополнительные проблемы. Легальный бизнес станет нелегальным, но от ведения его никто не откажется.       — Такое романтичное название и такая грязная суть, — задумчиво произнёс Дориан, позволяя Лэнсу взять себя за руку и переплести пальцы.       Не стал устраивать показательные выступления и вырывать ладонь из захвата. Напротив, сам сжал сильнее, не позволяя разорвать тактильный контакт.       Сравнил ощущения из предыдущей и актуальной поездок.       В Лондоне, где им довелось побывать несколько недель назад, он никак не мог расслабиться и пытался искать подвох в каждом слове и действии.       До тех пор, пока все эмоции, накопившиеся внутри, не проломили ограждения и не хлынули наружу. Пока посреди идеальной комнаты не появилась груда битой посуды и горстка несчастных, сломанных и смятых цветов. Пока весь антураж, свойственный романтическим вечерам, не был уничтожен с концами. Пока лезвие столового ножа, умеренно острого и совсем не опасного, не коснулось кожи, надсекая и обновляя — в переносном смысле — все имевшиеся раны, которые предстояло залечить новыми методами.       Потом стало легче.       Намного.       И ладонь, сомкнувшаяся на горле, по предварительному соглашению, воспринималась, как само собой разумеющееся явление.       Необходимое.       Ещё одна возможность избавиться от зашкаливающего напряжения.       Ещё одна проверка, которую им удалось пройти.       Амстердам воспринимался иначе с самого начала.       Как вариант, потому, что Бауэр отправлялся сюда не с рабочим визитом, а ради встречи со старыми знакомыми.       Как вариант, потому, что Дориан успел продвинуться в своих чувствах и ощущениях, связанных с Лэнсом, на несколько шагов вперёд.       Не рассматривал каждое его действие в деталях, не пытался отыскать второе дно и какие-то помехи, а поставил перед собой цель — наслаждаться, по мере возможности, жизнью.       Всё постепенно прояснялось.       Завалы, перед которыми он стоял в растерянности в момент повторного столкновения, постепенно удавалось разгребать.       Всё ярче становилось осознание того, что одновременно пугало и завораживало.       Переступить через страхи прошлого.       Научиться доверять другому человеку.       Вопреки всему.       Быть уверенным в ком-то больше, чем в самом себе. Или на равных.       Это было весьма рискованное желание, неоправданно рискованное, почти безумное. Он понимал это прекрасно, но...       Всё равно продолжал мечтать.       И ничего не мог с собой поделать.       Казалось, он нашёл единственный способ снова стать по-настоящему живым, и он за этот способ хватался.       За человека, невольно натолкнувшего его на нужные мысли.       Они прилетели вчера вечером, но утром им никуда не нужно было спешить. Телефоны были беспечно отключены, и охрана в огромном количестве не ходила за ними хвостом. Лэнс в кои-то веки сменил стиль одежды, оставив деловые костюмы для торжественного мероприятия.       Проснувшись рано утром, Дориан поймал себя на излишне сентиментальной, совсем ему несвойственной — после определённых событий — мысли.       Медовый месяц.       Их собственный, а не чужой.       Или хотя бы медовая неделя, раз уж прилетели они сюда ненадолго — посмотреть город, побывать на торжестве, поздравить счастливых молодожёнов и улететь обратно в Штаты.       Ему отчаянно хотелось снова упасть в это чувство, однажды превратившее его в слепого, глухого и плохо соображающего индивида.       Тогда Дориан его возненавидел, а ныне мечтал повторить прыжок с разбега и приземление, провоцирующее миллионы брызг.       Упасть и не выплыть.       Утонуть в нём.       Раствориться.       И не пожалеть о содеянном.       — Это тянется с давних пор, — пояснил Лэнс, не подозревавший о направлении мыслей в чужой голове и продолжавший знакомить Дориана с историей города. — В средние века, когда Амстердам превратился из маленькой деревушки в процветающий торговый порт, здесь начали набирать стремительный оборот развлекательные заведения. Стандартный набор. Выпивка, азартные игры и секс. Последнее можно было получить не только в организованных публичных домах, но и у самостоятельно работавших проституток. В то время, — век XIV или XV, — улицы были темны, и люди, поздно возвращавшиеся домой, подсвечивали себе дорогу фонарями с горящей свечой. Женщин, оказывавших интимные услуги, обязали подсвечивать фонари красным цветом. Он стал знаком, позволявшим отличать падших женщин от благочестивых. С тех пор красные фонари традиционно символизируют любовь, выставленную на продажу.       — Для человека незаинтересованного в подобных развлечениях, ты слишком много знаешь, — усмехнулся Дориан.       — У меня был прекрасно осведомлённый гид, старательно изучавший историю и неоднократно прибегавший к услугам местных фей, потому информация, можно сказать, из первых уст. Я просто повторяю усвоенный материал.       — Впечатлениями о феях он тоже делился?       — Да. Он вообще любитель обсудить подобные темы, потому откровений было много. Мне обо всём рассказывали, не спросив: хочу я знать подробности или нет.       — Как всё прошло?       — Сомнительное удовольствие, как по мне, но ему нравилось. По большей части. Недостатки, впрочем, тоже были. Он говорил, что трогать девушек в процессе нельзя. Точнее, можно, но исключительно за дополнительную плату. Одна из них согласилась сделать с ним селфи. Тоже за дополнительную плату. Обычно съёмка здесь запрещена. Если сфотографировать девушек, стоящих в витринах, появится сутенёр и доходчиво объяснит, как делать не нужно. Может на словах, а может и с помощью иных методов. Здесь с этим строго, за порядком и соблюдением правил тщательно следят. В конце концов, официально существующая профессия. Где-то поблизости есть памятник проститутке, его ни с чем не спутаешь. И памятник женской груди. Его тоже сложно не заметить.       — Гидом, надо полагать, был как раз этот Мартейн? — уточнил Дориан.       — Он самый.       — И места лучше, чем район Де Валлен, для знакомства со страной и национальным колоритом, конечно, не нашлось.       — Одна из самых громких достопримечательностей. Не отрицай. Где ещё ты такое увидишь?       — Не отрицаю, — хмыкнул Дориан. — С последним утверждением готов поспорить. Репербан. Те же секс-шопы, стрип-клубы, публичные дома, секс-музеи. Развлечения определённого толка, рассчитанные на любой вкус и кошелёк. Или ты уже списал греховную милю со счетов?       — Не списывал.       — Но?       — Всего одна улица, а здесь — целый район.       — Тем не менее. Уж в Германии ты точно бывал неоднократно и наверняка хотя бы раз заглянул посмотреть на призывно мерцающие красные фонари.       — Искал тот клуб, где начинали свою карьеру The Beatles, желая приобщиться к прекрасному.       — Вряд ли, Бауэр. Очень-очень вряд ли.       — Не веришь?       — Ставлю под сомнение.       — Клуб, в котором играла когда-то ливерпульская четвёрка, я искал тоже.       — Но и на всё остальное успел посмотреть.       — Не без этого.       — Так бы сразу.       — Мартейн в любом случае притащил бы меня сюда, поскольку считал, что я обязан посмотреть на знаменитый квартал изнутри. В итоге, ему этот визит понравился больше, чем мне. Ему приглянулась какая-то из девушек, он заплатил и упал в её объятия, а я остался один, посреди улицы, залитой красным светом, — усмехнулся Лэнс.       — И что же? Проторчал здесь всё время, ожидая появления ветреного друга?       — Нашёл занятие интереснее. Накачивался спиртным в ближайшем баре, слушал откровения незнакомых людей, среди которых тоже было несколько ночных бабочек разных полов, отказывался от предложения покурить вместе. И от предложения заняться сексом. Даже бесплатно, из любви к искусству.       — Почему?       — Возможно, брезгливость сделала своё дело.       — Мне стоит поверить, что ты никогда не спал с проститутками, отдавая предпочтение лишь чистеньким и домашним? В это я не поверю ни за что.       — Нет. Не стоит, — признался Лэнс. — У меня было несколько парней из эскорта, оказывающих не только услуги по сопровождению, но и интимные. Однако все они были в Штатах, не здесь. И ранг у них был совсем другой.       — Час их времени наверняка стоил больше, чем сутки, проведённые в постели, с кем-то из постоянных обитателей знаменитого голландского квартала, — подвёл итог Дориан.       — Из четырёх стандартных пунктов-ассоциаций, связанных с Нидерландами, красные фонари впечатлили меня меньше всего. Сюда я шёл исключительно из любопытства, чтобы, наконец, увидеть своими глазами то, о чём так много слышал. Но, как это часто бывает, агрессивная реклама создавала лишнюю шумиху, а реальность оказалась посредственной. Я слушал восторженные отзывы несколько лет кряду. Но, возможно, восторги эти были спровоцированы полным отсутствием поблизости девушек, что не могло не сказаться на восприятии.       — М? — вопросительно выдал Дориан.       — Риверсайд, — лаконично ответил Лэнс.       — Вот как?       — Да. Мы учились с Мартейном в Риверсайде, и каждое его утро начиналось со слов «Знаете, а в Амстердаме сейчас...». Каждый вечер начинался неизменными жалобами на отсутствие секса и завершался красочными воспоминаниями о данном квартале. Наверное, каждый из нас, тех, кому довелось выслушать стенания Мейерхольта по достопримечательностям родной страны, искренне верил, что здесь империя страсти, равной которой нигде не отыскать, но...       Лэнс сделал выразительную паузу, давая понять, что ожидания не оправдались.       В целом, Дориан был с ним солидарен.       За время прогулки он ни разу не почувствовал себя развращаемой невинностью, которую старательно пытаются сбить с истинного пути.       В этой районе действительно не было ничего такого, что могло бы поразить его в самое сердце, заставив смущённо опустить глаза и покрыться трогательным румянцем. Не было ничего такого, что реально потрясло бы воображение.       Наверное, будь он моложе и неопытнее, всё воспринималось бы ярче, шокировало бы сильнее, оставляя неизгладимый след, а так...       В конце концов, о проституции он тоже когда-то писал.       Для того чтобы статья получилась достоверной, пришлось с головой закопаться в изучение материала, поговорить со многими представителями данной профессии, провести собственное расследование и прийти к закономерному выводу: работа, на самом деле, ещё омерзительнее, чем кажется на первый взгляд.       И даже элемент добровольности при полном отсутствии принуждения, как здесь, в Амстердаме, не делал проституцию работой мечты.       Об убийствах, связанных с индустрией секса, Дориан писал тоже.       Тогда в центре внимания оказалась родственная душа Ричарда Блэктона.       Будь Мэд жив, они бы наверняка быстро нашли общий язык и поладили, а после — спелись и отправились вместе творить шедевры мирового искусства из подручного материала.       Один писал картины кровью, другой делал серию снимков, удовлетворяя потребности внутреннего эстета, впихивающего в один кадр несочетаемые компоненты и запечатлевая всё это на память.       Цепи, шёлк, кружева, залитые красным, и мёртвые тела. Болезненная бледность кожи — стилизация под фарфоровых кукол.       Предварительно накачанные наркотическими веществами жертвы, попросту теряли контроль над собой и не понимали, что их ждёт.       А ждала, что очевидно, смерть.       Различие между двумя криминальными художниками заключалось в том, что Ричард выбирал жертв самых разных, руководствуясь спонтанными порывами, а тот, второй, откликавшийся на имя Кукловод, работал по определённой схеме.       Взвалил на себя обязанности санитара погрязшего в грехах общества и старательно очищал мир от грязи, именуемой проституцией. Все его жертвы были мальчиками или девочками по вызову, работавшими в закрытых, элитных клубах.       Все они стали марионетками одного кукловода.       Насколько Дориану было известно, на счету Кукловода имелось несколько серий снимков.       Он подпитывал свою страсть к сомнительным фотосессиям и задолго до создания марионеток.       Попавшись на одном из убийств, он был отправлен в тюрьму. Суд вынес приговор. Оливера Долана — вообще-то его настоящее имя звучало, как Отто Кляйн, — приговорили к пожизненному заключению.       Долго оно не продлилось.       Преступнику удалось сбежать.       Его объявили в международный розыск.       Последний раз Дориан слышал о нём три года назад. Следы Кукловода вели в Германию, там же и терялись.       Куда он подевался, представители властей до сих пор не узнали. Он, словно сквозь землю провалился или растворился в воздухе.       Возможно, его уже не было в живых, а тот, кто с ним разделался, умело замёл следы.       Почему-то верилось в подобное с трудом.       Во всяком случае, Джейкоб сомневался в реальности смерти Кукловода, склоняясь к мысли, что тот просто залёг на дно и однажды снова вернётся с помпой и размахом, напоминая о своих талантах и заставляя вспомнить дни, когда расследование о марионетках шло полным ходом, а число жертв множилось с космической скоростью.       Дориан, напротив, думал, что смерть — один из самых логичных сценариев финала жизни Кукловода.       Причём смерть определённого толка, почти случайная, произошедшая в тот момент, когда знаменитый серийный убийца был расслаблен и не думал вовсе, что удача способна от него отвернуться.       Авария, отравление угарным газом, включённый электроприбор, спонтанно полетевший в ванну, или неудачное падение в ванной комнате — поскользнулся, упал, приложился головой и больше не поднялся.       Что-то такое, о чём совсем не думаешь, а оно берёт и происходит, ломая все планы, составленные на годы вперёд.       Переход от мыслей о продаже тел к серийным убийцам получился достаточно резким.       Картина, возникшая перед глазами, оказалась непростительно, непозволительно яркой.       Дориан покачал головой, стараясь отогнать воспоминания.       О Мэде.       И о его предшественнике, с которым, правда, лицом к лицу сталкиваться не доводилось, однако и поверхностного знакомства за глаза хватило, чтобы основательно впечатлиться.       — Но это был чистой воды субъективизм, — резюмировал Дориан, без особого интереса посмотрев на пару витрин, закрытых плотными шторами.       Те, что были открыты, интересовали ещё меньше.       Во всяком случае, увиденное его, скорее, оттолкнуло, чем привлекло. И не только потому, что влечения к женщинам он не испытывал.       Набралось немало иных причин.       — Определённо.       — Стоит ли мне воспринимать твой рассказ о совместных школьных годах, как намёк на определённые обстоятельства? — поинтересовался, быстро проходя мимо витрин и глядя больше под ноги, чем по сторонам.       Ему всё ещё не было стыдно.       Он всё ещё не смущался.       А если и смущался, то вовсе не от созерцания полуобнажённых тел.       Его напрягали собственные ощущения.       Всё это казалось неправильным.       Почти тошнотворным.       Пусть даже работницы, демонстрировавшие свои тела за стеклом, считались официально трудоустроенными и шли сюда добровольно, а не были загнаны насильно.       Дориан всё равно не мог отделаться от настойчивой мысли: он попал туда, где торгуют человеческим мясом.       — Обстоятельства? — эхом повторил Лэнс.       — Ты говорил, что первое серьёзное увлечение приходится на школьные годы. Это оно?       — Нет. Это не оно. Мартейн учился именно со мной, нас распределили в одну группу, а тот парень учился в параллельном классе. С Мейерхольтом не было ничего, кроме соседства и общения.       — До недавнего времени я и о Мартейне ничего не слышал.       — Как минимум, ты видел его на общей фотографии в школьных коридорах.       — И как максимум, тоже.       — Не то, чтобы мы с ним активно поддерживали связь после выпуска. Да, в школьные годы наша группа считалась едва ли не самой дружной, но как это обычно бывает, стоило покинуть стены академии, и все начали отдаляться друг от друга. В конечном итоге, наше общение свелось к редкому обмену сообщениями, поздравлениями по праздникам и встречами раз в десяток лет, если вдруг получится пересечься. А тут Мейерхольта заела тоска по старым временам, и он не придумал ничего лучше, чем пригласить всех школьных друзей на свою свадьбу.       — Мне всегда казалось, что на подобные торжества принято приглашать только самых близких людей?       — Мне тоже. Но у каждого человека свои взгляды на жизнь. И свои причуды. Не отказывай другим в возможности иметь какие-то странности, — произнёс Лэнс. — Не вижу в его желании ничего криминального. А ты? Неужели успел вспомнить сотни вариаций детективных сюжетов, начинающихся со встречи школьных или университетских друзей и оборачивающихся неизменным кровопролитием?       — Кажется, ты считаешь меня законченным пессимистом, — выдохнул Дориан, приподнимая угол губ в усмешке. — Небезосновательно, но... не в данном случае.       — Тогда откуда мрачные мысли?       — Их нет. Просто пытаюсь примерить ситуацию на себя. И у меня не получается это сделать. Если бы я решил устроить торжество такого плана, мне бы и в голову не пришло — звать людей из прошлого.       — Вот так неожиданно, спонтанные прогулки по злачным местам превращаются в ещё один откровенный разговор.       — Это раздражает, да?       — Напротив, радует. Я ведь говорил, что хочу узнать и понять тебя. Я всё ещё хочу. Мне нравится откровенность, независимо от того, насколько она спонтанная или заранее спланированная. И осознание, что ты постепенно начинаешь мне доверять.       — Большая часть людей из прошлого, реши я позвать их, ответила бы отказом на начальной стадии, не позволив мне и рта открыть. Я не успел бы озвучить предложение, а дверь перед моим носом уже захлопнулась бы.       — Тем лучше, — неожиданно произнёс Лэнс.       — Серьёзно? — поинтересовался Дориан, притормаживая и приспуская очки на кончик носа.       — Да.       — Почему ты так в этом уверен?       — Потому что твои люди никуда от тебя не денутся. Те, которых ты действительно сможешь назвать своими и через год, и через два, и через десяток. Вот и всё. Если кто-то исчез из твоей жизни, значит, так было нужно.       — А у меня есть такие люди? — спросил Дориан, склонив голову.       По логике следовало ответить на поставленный вопрос самостоятельно, а не перебрасывать его собеседнику.       Никто не мог знать о его жизни больше, чем он сам. Никто не мог знать, как он расставляет приоритеты, кого считает надёжным человеком, кого намеренно держит на расстоянии. Поверхностное представление имели многие, но наверняка поручиться за свои чувства и переживания мог только он.       — Грей, — немного нежнее, чем прежде позвал Лэнс.       — Декстер, — последовало почти грубое.       — Декстер, — охотно повторил Лэнс, усмехаясь тому, насколько яростно Дориан продолжал реагировать на безобидную, пусть и довольно сомнительную шутку, связанную с его именем.       — Думаешь, у меня есть такие люди? — снова обратился к нему Дориан.       — Есть. Они у тебя точно есть. Нас, как минимум, четверо.       *       Случайность, заставившая мир пошатнуться.       Просто маленькое, глупое, но порядком выбивающее из колеи происшествие.       Просто ещё один привет из прошлого.       Крупная.       Яркая.       С оранжево-чёрными резными крыльями, так похожими на те, что ему доводилось видеть однажды.       Бабочка, севшая на ладонь и спровоцировавшая пробуждение давних переживаний.       Точная копия насекомого, вложенного в письмо и превратившегося от неосторожного обращения в пыль.       Дориан услышал о маленькой причуде невесты в середине вечера и насторожился уже тогда, но быстро взял себя в руки и вернул показательно-бодрое расположение духа.       — Брук хотела, чтобы на её свадьбе было много живых бабочек, — заметила во время короткого разговора мать невесты. — Агентство, занимавшееся организацией праздника, учло все пожелания наших детей, потому в конце торжества гостей ожидает каскад из экзотических красавиц... Дориан, что с вами?       — Нет-нет, ничего, — отозвался он, стараясь изобразить радостное предвкушение и восторг от услышанного.       Игра на публику вышла не слишком выразительной. Ещё меньше в ней было достоверности.       Дориан это понимал, но неприятное предчувствие, походящее на занозу, вогнанную под кожу, дало знать о себе и отодвинуло все мысли о необходимости показного — раз уж настоящее составлять ему компанию отказывалось — веселья на второй план.       Мимолётный болезненный укол, слабый, но всё равно ощутимый.       — Находите идею... немного детской?       Спросив, Шарон сдержанно улыбнулась.       Дориан покачал головой.       — Нет. Дело не в этом.       — А в чём, если не секрет?       — Мне жаль бабочек, — произнёс он, моментально находя подходящую отговорку, сглаживающую острые углы и снимающую с повестки дня вопрос недопонимания. — Они не смогут выжить в окружающей среде после того, как их выпустят из коробки. Погибнут все, до единой.       Такие хрупкие. Такие беспечные...       Короткая жизнь.       Несколько взмахов крыльев и вечное забвение.       Либо место в коллекции собирателя, решившего сохранить красоту под стеклом.       — Я знаю, что их не ловят в дикой природе, бегая с сачком за каждой, а выращивают специально для таких случаев. Предназначение у этих бабочек одно — быть декоративным украшением на празднике, подарить своим появлением сказку другим людям. Но мне всё равно иррационально жаль их, — признался, прикладываясь к бокалу и делая небольшой глоток.       — А вы, оказывается, весьма сентиментальны, — заметила Шарон, поправляя декоративную, украшенную мелкими цветами шляпку, не желавшую держаться на волосах и периодически съезжавшую на бок.       — Это странно? — уточнил Дориан.       — Нисколько. Просто идёт вразрез с первым впечатлением, сложившимся в процессе знакомства с вами, — сообщила Шарон. — Признаться, вы показались мне очень сдержанным человеком, неспособным на проявление эмоций. Или допускающим их, но в малом количестве. Теперь я думаю, что вы не столько сдержанны, сколько закрыты от окружающих.       — Возможно, вы правы, — засмеялся Дориан. — Надеюсь, вы не подумали, что я враждебно настроен или что-то в этом роде?       — Вовсе нет, — заверила его Шарон. — Все люди разные, и это прекрасно, на мой взгляд. Будь мы все одинаковыми и предсказуемыми, нам стало бы смертельно скучно в обществе клонов. Согласны?       — Согласен.       — И, да...       — Что?       — Кто о чём, а я о насекомых. Бабочек, как вы верно заметили, выращивают специально для подобных торжеств, и то, что жизнь их настолько коротка, действительно печально. Но посмотрите на это с другой стороны. Возможно, тот короткий отрезок времени, что они проводят в полёте, стоит всех остальных дней, проведённых в неволе, когда весь мир их ограничен стенами коробки.       Дориан отпил ещё немного, прикрыл глаза, и на губах его появилась безмятежная улыбка.       — Думаю, вы правы.       Шарон была не менее сентиментальной, и она этого не скрывала.       Сладость короткого полёта в обмен на всю жизнь.       Серость и пустота в течение длительного времени или всего один миг, но яркий и насыщенный?       Если бы Дориану предложили сделать выбор, на каком из вариантов он остановился бы?       Сомневался и тратил время на раздумья?       Или сумел сразу дать ответ, понимая, что ему ближе?       Чего хочет по-настоящему.       Шарон, извинившись, отправилась к другим гостям, а Дориан остался в одиночестве, способствовавшем, как известно, длительным размышлениям. Попыткам разобраться в самом себе, в значимости событий, происходивших вокруг, эмоций, пережитых за последнее время.       Стоя в отдалении и наблюдая за свадебным торжеством, но не принимая активного участия в разговорах, Дориан всё время искал взглядом Лэнса. Практически не сводил с него глаз, жадно впитывая, подобно губке, всё, что успел сегодня увидеть.       Бауэр в окружении одноклассников чувствовал себя, словно рыба в воде, активно поддерживая разговоры с каждым из них, улыбаясь и уделяя всем огромное количество внимания.       Подглядывая за ними, Дориан, как никогда прежде, проникался словами Мартейна, заявившего, что эти двенадцать мужчин были в своё время лучшей командой Риверсайда.       В первый миг, когда Лэнс рассказал о полученном сообщении и приглашении, Дориан фыркнул, посчитав, что громкие претенциозные заявления — не более чем очередная фикция.       Преувеличение, попытка играть в школьных друзей, присущая многим людям в прошествии лет.       Это был один из немногих случаев, когда предположения не подтвердились, а в корне разошлись с реальностью.       Им действительно было, что вспомнить и о чём поговорить.       Им действительно было интересно вместе, и эта омерзительная зашкаливающая неловкость, присущая большинству встреч с прошлым, отсутствовала полностью.       Глядя во время непродолжительной прогулки по Риверсайду, на общую фотографию, висевшую в коридоре академии, Дориан был склонен думать, что отношения между выпускниками того года легко охарактеризовать, как вежливый нейтралитет.       Реальность оказалась другой.       На фотографиях все они были собранными, сдержанными и невероятно серьёзными, а в жизни вели себя просто и непринуждённо.       В какой-то момент Дориан даже позавидовал Лэнсу и его бывшим одноклассникам.       Окажись он в компании своих соучеников, наверное, загадочно промолчал бы весь вечер, от начала до конца, стараясь держаться в стороне и жалея о безумном решении — выбраться на сборище подобного рода. Он не стал бы с ними откровенничать, не рассказывал о себе и не задавал вопросов другим, поскольку по-настоящему близких и интересных ему людей среди них не было.       Соответственно, вопрос, как сложились их жизни после школы, был едва ли не последним в списке того, что Дориана интересовало.       Единственным близким человеком родом из детства и подросткового возраста считалась Кайла, а остальные проходили фоном. Необходимой массовкой, без которой невозможно обойтись.       С кем-то из них Дориан показательно сближался, но в глубине души понимал, что это фальшь, и он никогда не будет считать ни Барта, ни его компанию, ни кого-либо иного своим близким другом.       Уж тем более не впишется в картину мира, согласно которой однажды ему суждено стать отцом семейства, а фотографии из года в год будут запечатлевать его в окружении родных и близких.       Жена, дети, обязательная собака с большими плюшевыми на ощупь ушами и длинным розовым языком, что бегает по двору и исправно приносит тарелку для фрисби, демонстрируя недюжинный интеллект и таланты к дрессировке.       Шампанское закончилось слишком быстро.       Быстрее, чем Дориан предполагал.       Он отставил опустевший бокал в сторону.       В воздухе пахло цветами.       Много-много жасмина и сирени вместо набивших оскомину роз и флердоранжа.       Огромное количество белоснежных цветов, использованных при оформлении сада. Небольшие корзинки с цветами, то тут, то там. Скромные маргаритки, украшавшие салфетки и пригласительные карточки.       Молодожёны не стали пускать окружающим пыль в глаза, настойчиво демонстрируя всем свою платежеспособность, а сделали ставку на простоту, и от того только выиграли.       В очередной раз выхватив взглядом Лэнса, Дориан непроизвольно улыбнулся.       Тот мог стоять в центре толпы, окружённый со всех сторон людьми, но Дориан всё равно безошибочно находил его. И если прежде продолжал смотреть, то теперь, напротив, постарался отвернуться, как можно скорее, чтобы не нервировать пристальным вниманием.       Он сам ненавидел, когда на него так откровенно пялились, потому не хотел доставлять неудобства Лэнсу.       Приближаться к гостям Дориан не спешил, за Лэнсом хвостом не ходил. Он большую часть времени провёл в тени, чувствуя себя папарацци, пробравшимся на праздник без приглашения, и это восприятие происходящего никак не желало поддаваться корректировке.       Не то чтобы Дориан чувствовал себя лишним.       Не то чтобы его что-то смущало.       Не чувствовал.       Не смущало.       Нет.       Он просто поддался любимой меланхолии и теперь, вспоминая прошлое, примерял на себя определённую роль.       Слова, слова, слова.       И снова они же.       Ричард.       Ты моя экзотическая бабочка, Дориан. И я хочу вырвать твои крылья.       Шарон.       Тот короткий отрезок времени, что они проводят в полёте, стоит всех остальных дней, проведённых в неволе, когда весь мир их ограничен стенами коробки.       Подсознание, решившее влезть на трибуну и толкнуть речь, пока есть шанс быть услышанным.       Сможешь ли взлететь когда-нибудь? Или обречён вечно прятаться в коробке и бояться сделать шаг вперёд, чтобы не повторить ошибки прошлого?       Ты уже начал их делать и повторять, ответил сам себе, вспоминая события вчерашнего дня.       Спроси кто-то посторонний, притом дотошный и хорошо выучивший его характер, что на него нашло, он, не сумев придумать достоверную отговорку, оставил вопрос без ответа. Или постарался перевести разговор в иное русло. Или огрызнулся бы, заявив, что это не чужого ума дела.       Но так сложилось, что он сам себе задавал вопросы, и три варианта поведения, приведённые выше, не работали вообще. Агрессия в разговорах с собой воспринималась, как проявление трусости.       Дориан мог постараться, приложить определённое количество усилий и в итоге убедить себя, что это всё — проявление сиюминутного помешательства.       Или побочный эффект прогулок по улицам, воздух которых был насквозь пропитан сумасшедшим количеством выкуренной завсегдатаями квартала красных фонарей марихуаны.       Чтобы самому пропахнуть ею с ног до головы, здесь действительно не нужно было заглядывать в ближайший кофешоп, хватало одной небольшой прогулки. Однако то, насколько остро пахло ею в воздухе, вовсе не значило, что она обязательно подействует на сознание, изменит восприятие окружающего мира и заставит пойти на принцип, наплевав на все свои прежние убеждения, перечёркивая их одним взмахом руки.       Она и не действовала.       Но что-то ведь заставило Дориана начать играть против правил.       Своих, а не Лэнса.       Фактически, эту партию он проиграл.       Не старался победить, добровольно отдавая трофей в руки Бауэра, при этом улыбаясь и шепча хриплым голосом то, что следовало похоронить глубоко в себе. И никогда — ни за что — не озвучивать в присутствии виновника произошедшего.       Ich.       Liebe.       Dich.       Он выдохнул это, стоя на каменном мосту, напротив Лэнса, глядя в глаза и продолжая крепко сжимать его ладони в своих.       Получилось не сказать, что очень славно.       На первый взгляд, казалось: всё просто.       Стоило побиться немного над произношением, и сразу становилось понятно: простота показная. Всё немного сложнее, чем кажется.       Дориана резануло по ушам слишком звонкое, не совсем уместное «щь» вместо приглушённого, низкого и весьма чувственного «хь», что доводилось слышать прежде в песнях и пару раз непосредственно в исполнении Лэнса.       Замолчав, Дориан подумал, что сейчас Лэнс засмеётся. Не совсем в его стиле, но всё могло случиться впервые. После заявления о затянувшейся прелюдии во время официального интервью, Дориан не удивился бы ничему.       Лэнс не засмеялся.       Губы его тронула лёгкая улыбка.       Протянул руку, чтобы прикоснуться к щеке Дориана, слегка погладив её тыльной стороной.       — У тебя очаровательный акцент, — произнёс, отреагировав на спонтанное признание совсем не так, как когда-то Дориан, оказавшийся в схожей ситуации.       Не изображал внезапную избирательную глухоту. Хотя, на мгновение Дориану захотелось, чтобы Лэнс выдал схожую реакцию.       Ради собственного удобства.       Не думать о безумии, толкнувшем на признание. Не думать, что оно прозвучало, а не только в мыслях промелькнуло.       Отпираться было глупо — он оступался во второй раз.       Впервые это случилось несколько недель назад, сразу после того, как Дориан обнаружил под дверью съёмной квартиры незаконченную рукопись и стаканчик с остывающим кофе — последний привет от коллеги, по совместительству — восторженного поклонника, поделившегося историей жизни, совершившего последнее преступление и сдавшегося властям.       Прочитав сценарий его любовной истории, Дориан схватился за телефон. Позвонил не кому-то, с кем можно было напиться и обсудить во всех подробностях несправедливую суку-жизнь, а Бауэру.       Кроме него, никто и на ум не пришёл.       Поступок был спонтанным, но очень правильным.       Пожалуй, единственным верным.       Тогда Дориану казалось именно так. Продолжало казаться и теперь.       — Неужели?       — Да.       Ответ Лэнса прозвучал без снисхождения и без нарочито демонстративных попыток подбодрить несостоявшегося полиглота — вполне искренне.       — Очаровательный, в смысле — смешной? — уточнил Дориан.       — Очаровательный в смысле — действительно очаровательный, — заметил Лэнс, склоняясь к Дориану, попутно заставляя запрокинуть голову и накрывая приоткрытый рот своими губами.       Привычно и непривычно одновременно.       Как будто бы совсем незнакомое чувство.       На самом деле, известное с давних пор и пережитое, в подробностях, в деталях. Просто намеренно забытое. А ныне получившее второй шанс на жизнь. Заставившее Дориана перестать отрицать очевидное и занимать оборонительную позицию каждый раз, когда появлялись какие-то намёки.       Он смирился.       Принял.       Признал.       Всё, что должно было остаться в прошлом, там и осталось.       А он...       Он больше не может со всей серьёзностью заявить, что до смерти ненавидит и готов пойти на многое ради мести.       Зато с огромным количеством уверенности может сказать, что вопреки недавним гневным воплям, — Сколько там прошло с момента выяснения отношений на горнолыжном курорте? Всего ничего, — он по уши влюблён в Лэнса Бауэра.       Улицы были залиты красным светом, то там, то тут мелькали группки шумных туристов, в бары набивалось море народа, город наполнялся людьми, отправившимися на поиски разнообразных приключений и по-настоящему оживал.       А они продолжали стоять на мосту и, наплевав на всё, самозабвенно целовались, будто влюблённая парочка старшего школьного возраста, а не те самые, серьёзные, взрослые и ответственные.       Жизнь, проведённая в стенах коробки, или несколько минут полёта?       В настоящий момент, данная дилемма была для Дориана самой важной. И, наверное, не столь неразрешимой, как в самом начале.       Одна бабочка села на ладонь.       Другая, прожившая несколько лет в состоянии анабиоза, начала постепенно выбираться из коробки.       Процарапывала тонкие картонные стенки неожиданно сильными, будто стальными лапками. И рвалась — отчаянно рвалась — на свободу, не задумываясь о последствиях.       Не боялась сгореть повторно.       Рациональная мысль о том, что дважды восстать из пепла невозможно, оказалась не властна и не возымела должного эффекта.       Чаши весов, некогда замершие на одном уровне, снова приходили в движение.       *       Человеческие страхи и природа их были вполне благодатной темой для разговоров. Многообещающей. Дающей простор фантазии. Позволяющей рассуждать, не боясь показаться неосведомлённой личностью, попросту примазывающейся к общему диалогу.       Они были той темой, в которой Дориан прекрасно ориентировался. Плавал, будто рыба в воде.       Однако восторженные эпитеты исчезли, когда пространные размышления закончились и начались вопросы о страхах определённого человека.       Лэнса не интересовали переживания посторонних.       Совершенно не волновали.       Он хотел знать только одно, о чём и спросил напрямую.       В отрыве от личных переживаний вопрос его был безобиден, но Дориан почувствовал себя совершенно беззащитным. Не то, что голым, а практически человеком без кожи. Максимально уязвимым и неспособным оказывать сопротивление, зато размахивающим белым флагом при каждом удобном и неудобном случае.       — Чего же, на самом деле, боится мистер Грей? — поинтересовался Лэнс.       Дориан, до того промакивающий влажные волосы полотенцем, замер неподвижно, не обращая внимания на то, что на полу образуется небольшая лужица.       Вскинул бровь, демонстрируя недоумение.       Лэнс продолжал смиренно дожидаться ответа, стоя на месте и внимательно наблюдая за чужими действиями.       Или бездействием.       Заметив некую растерянность Дориана, отлип от двери, подошёл ближе и, перехватив полотенце, принялся колдовать над волосами, бережно собирая лишнюю воду.       Самолёт приземлился в Нью-Йорке не далее, как пару часов назад.       За это время ни Дориан, ни Лэнс почти ничего не успели сделать.       Даже багаж толком не разобрали.       Сразу после возвращения Дориан планировал отправиться домой, сославшись на море не слишком важных дел. Но, поддавшись на уговоры, остался до утра.       В последнее время Бауэр всё чаще заводил разговоры о рациональности перемен и предлагал попробовать ужиться на одной территории. Дориан старательно пропускал намёки мимо ушей, продолжая хвататься за иллюзорную свободу и оставляя себе путь к отступлению. На случай, если у них что-то окончательно разладится.       В конце концов, Лэнс отступал, обещая однажды снова возобновить разговор. Дориан оставался, а на следующий день старался сбежать, как можно раньше. Получалось, конечно, с переменным успехом. Чаще не получалось, потому что его успевали схватить за руку, словно преступника.       Если бы перед тем, как Дориан отправился в душ, они разговаривали о возможном переезде, всё сложилось бы один к одному. Но к тому моменту тема успела измениться, и разговор их крутился преимущественно вокруг дел на ближайшие несколько дней. Потому вопрос о страхах в общую канву не вписывался, зато выбивался из неё отменно.       — Так чего же боится мой храбрый мальчик? — повторил недавний вопрос Лэнс.       Дыхание его, показавшееся горячим, едва ли не обжигающим, скользнуло по влажной коже.       — Например?       — Бабочек? — подсказал Лэнс, прижимаясь губами к открытому, беззащитному горлу.       — Нет.       — Только не говори, что я ошибся, и мне привиделось. Когда она сидела у тебя на ладони, ты был намного бледнее обычного. Я заметил сразу, но не стал задавать вопросы в присутствии посторонних, понадеявшись, что однажды ты сам решишь поделиться со мной переживаниями. Не дождался. Потому пытаюсь восполнить пробелы в знаниях и понять, чем тебе не угодили прекрасные создания.       Дориан усмехнулся, покачал головой, опуская её и прикусывая губу не в показательно-эротичном жесте. Просто так, по привычке, стараясь ничему не удивляться и не задаваться риторическими вопросами.       Например, как получилось, что Бауэр замечает всё, происходящее в его жизни. Не следит нарочно, нервируя пристальным навязчивым вниманием, а бросает мимолётный взгляд, и сразу выхватывает нужное, будто в открытой книге с огромным шрифтом.       Там, на вечеринке, Лэнс действительно не наседал на него с расспросами.       Он лишь улыбнулся, заметив окраску крыльев бабочки, и произнёс, что вышло символично.       — Хороший знак. На счастье, — сказал, неожиданно возникнув за спиной и положив ладонь на плечо.       Так, что Дориан, успевший привыкнуть пребыванию к наедине с собой и не ожидавший появления поблизости других гостей, невольно вздрогнул.       — Да, на счастье, — повторил Дориан эхом, взмахнув рукой и провожая бабочку, поспешно скрывавшуюся в ночной темноте, взглядом.       Дориан не сомневался ни секунды, что Лэнс, увлечённый общением со школьными приятелями и им же посвятивший большую часть времени, не заметил ни растерянности, ни удивления, ни отголосков страха, промелькнувших во время созерцания экзотической красавицы. Себя он обмануть не мог.       Точно знал, что они были.       И растерянность.       И изумление.       И иррациональный страх, затмевавший доводы разума.       Помнил, как в сознании заново вспыхивали яркими точками слова предостерегающего послания, а кошмар прошлого настигал и накрывал мощной невидимой, но вполне осязаемой волной.       Вода попадала в уши, в нос, в рот.       Тянула за собой.       Безобидная прихоть невесты для всех остальных приглашённых на торжество гостей.       Персональный кошмар для него.       Стоило признать: проницательность Бауэра он напрасно списал со счетов.       Недооценил.       Снова.       Это успело стать чем-то вроде традиции.       Думать одно, напарываться на другое.       Неизменно приходить к выводу: интерес, проявляемый к его личности, отнюдь не наигранный, не показной, а вполне реальный.       — Я не боюсь насекомых, — пояснил Дориан, принимая из рук Лэнса влажное полотенце, промакивая влагу, стекавшую по шее, и откладывая на самый край раковины. — Абсолютно не боюсь. Ни пауков, ни гусениц, ни бабочек...       — Тогда как объяснишь собственную реакцию на них? На мой взгляд, она получилась слишком яркой.       — У меня нет фобий, связанных с насекомыми, но имеются воспоминания о любителе искусства, по совместительству, начинающем любителе энтомологических подборок, — Дориан запустил ладонь в волосы и отвёл часть их назад. — Не знаю, сколько видов набралось в его коллекции. Если об искусстве он мог трепаться сутки напролёт, то о страсти к насекомым предпочитал умалчивать. Мне довелось увидеть лишь одну, и та оказалась мертва. Возможно, больше ему и не требовалось. Так, пара экземпляров для создания антуража и иллюстрации собственного послания. Примечательно то, что она была точь-в-точь, как та, севшая мне на руку в Амстердаме.       — В твоей жизни столько ассоциаций, неизменно приводящих к Мэду, — протянул Лэнс, явно задумавшись о чём-то своём. — Есть в этом мире хоть что-то, не связанное с его именем?       — Лгать не стану. Ответить затрудняюсь, — последовало чистосердечное признание.       — Зачем он присылал тебе мёртвую бабочку?       — Она послужила моим олицетворением, — пояснил Дориан, хмыкнув многозначительно и искривив губы в подобии саркастической усмешки, вновь опустив голову; редкие капли срывались с волос и разбивались о блестящую чёрную поверхность. — У него ничего не бывало просто. Исключительно с умыслом. С двойным дном. Здесь тоже без иносказаний не обошлось. Очередная аллюзия от любителя красивых слов и жестов. Он собирался вырвать крылья не только ей, но и мне. У него получилось. Во всяком случае, тогда. Метафора вышла точной. Бабочка — глупой и потрясающе наивной. Сама прилетела, сама села на ладонь, сама позволила пройтись по себе ножом. Ты отлично знаешь эту историю. Полагаю, бессмысленно пересказывать её в очередной раз.       Дориан стиснул зубы сильнее прежнего, сжал пальцы на краю раковины, внимательно глядя на своё отражение в зеркале.       На собственных ошибках научиться было не дано.       Полез по привычке грязными руками в раны.       Расковырял и принялся копаться в них.       Самозабвенно так копался.       С показным восторгом.       Ещё один эпизод жизни, о котором хотелось бы умолчать и на протяжении длительного срока получалось.       Кто из знакомых знал об этом письме?       Да никто.       Ни на работе он никому не рассказывал.       Ни за пределами её.       Наверное, следовало отдать конверт Джейку. Сразу после того, как письмо было получено. Но он замотался, позабыл, а потом необходимость отпала. В результате пассаж о бабочке так и остался частью истории, разделённой на двоих.       С этого дня — на троих.       В присутствии Лэнса заткнуться не удалось.       Бауэр вдавил занозу сильнее прежнего, а после подцепил её профессионально и резко вытащил.       Теперь мог отложить в сторону, в специальный блестящий лоток и, при желании, изучить, разглядев, как следует.       Он слышал историю в общих чертах.       Чем дольше длились отношения с Дорианом, тем больше эпизодов мрачного прошлого открывал он для себя.       Как в настольной игре.       Брось кубики и узнай, что для тебя приготовлено.       Может, придётся пропустить ход. Может, попытка добиться откровенности ознаменуется потерями. Может, удастся сорвать очередной банк и получить доступ к ценной информации.       В последнее время Лэнс, несомненно, мог похвастать завидными достижениями.       Ни единого промаха.       Зато сколько информативных карт, выбитых подряд.       — Удивлён? — спросил Дориан, нарушая воцарившуюся в помещении тишину.       — Нисколько, — отозвался Лэнс.       — Почему? Ты не мог знать наверняка, что я отвечу. И отвечу ли вообще. Не мог ведь? — прищурился Дориан, перехватывая отражение в зеркале. — Или мог? Когда речь заходит о тебе, я уже ничему не удивляюсь.       — О письме слышу впервые, но то, что бабочки имеют отношение к мистеру Блэктону, подозревал с самого начала. Правда, предполагал, что наблюдать их довелось при иных обстоятельствах. Ты говорил о романтическом уик-энде, приуроченном к определённой дате ваших отношений. Дождь из экзотических насекомых отлично вписывался в общий антураж. Шампанское, яхта и предложение загадать желание, которое обязательно исполнится, если прошептать его бабочке.       — Пожалуй, ты прав.       Очередной кивок послужил подтверждением чужого предположения.       Последние слова прозвучали... своеобразно. Дориану они напоминали несколько жемчужин, сорвавшихся с разорванной нити, ударившихся с громким стуком об пол и покатившихся в разные стороны.       Странные ассоциации, странные ощущения.       Не страх.       Осознание.       Попытка спорить с собой, не увенчавшаяся успехом.       Окончательное принятие.       Предвкушение.       Новый виток.       Время делать ставки, гадая: удастся ли Лэнсу прочитать его потребность в жестах, во взглядах.       Во взгляде. Одном. Единственном.       Потому что словами это выразить не получится.       Снова накроет сомнениями.       Снова появится мысль: а нужно ли?       Разумно ли?       Или это вовсе не терапия особая, а новый побег. Стремление спрятаться в определённых ощущениях, чтобы...       Дориан провёл ладонью по лицу.       Лэнс сделал несколько шагов вперёд, сокращая расстояние между ними, оказываясь совсем рядом и вскоре заставляя Дориана повернуться.       Спиной к зеркалу, лицом к себе.       Застыли друг напротив друга.       В молчании.       Без долгих расспросов.       Глаза в глаза.       — Уверен? — спросил Лэнс, приподнимая подбородок Дориана указательным пальцем, а большим, проводя по краю нижней губы.       Чуть прикушенной немногим ранее.       Чуть покрасневшей теперь.       — Разумеется.       — Точно?       — Мне это нужно, — признался Дориан, сделал небольшую паузу и продолжил усмехаясь невесело: — Наверное, в такие моменты ты меня ненавидишь, считая, что я использую тебя в своих относительно корыстных целях.       — Вовсе нет.       Дориан потянулся к пуговицам на своей рубашке, но вынужденно остановился, когда Лэнс перехватил его руку.       — Правда?       — Правда. Подобные истории не забываются просто так, а последствия их не проходят по щелчку пальцев. Долго, муторно, изматывающе — эти характеристики намного больше подходят для характеристики процесса терапии. Истина, известная нам обоим.       — До определённого момента я наивно верил, что мне хватит и одного раза. Не вышло.       — Жалеешь?       — Не особенно. Но всё равно чувствую себя немного не в своей тарелке, — Дориан непроизвольно облизнулся; во рту пересыхало, как и всегда, когда речь заходила о пересечении с определёнными практиками и собственных ощущениях, ими спровоцированных. — Знаешь, до недавнего… относительно недавнего времени я искренне верил, что никогда не рискну испытать всё это на собственной шкуре. Ни за что не позволю себя обездвиживать, не подставлюсь под плётку, не разрешу себя к чему-то принуждать. Для меня наручники были подвигом в своё время. Теперь...       — Теперь? — поторопил Лэнс.       — Всё иначе.       — Тебя всё ещё это смущает?       — Не всегда. Моментами.       — Ты любишь усложнять и во всём обвинять себя. Это лишнее, Дориан. Во всяком случае, в рамках отношений. Ты не заставляешь меня делать что-то против моей воли. Ты ищешь метод борьбы с призраками прошлого, я по мере возможности принимаю участие в этой борьбе. У нас своеобразный способ, но при этом на удивление действенный. И отторжения, надо полагать, у тебя он не вызывает. Следовательно, всё очень просто. Не нагнетай обстановку. Тебе это нравится, мне — тоже. Не вижу проблем. Тебе нужно, я могу дать.       — Лэнс...       — Если действительно нуждаешься в подобной терапии, отказа не услышишь. Я сделаю всё, о чём ты попросишь. И даже то, о чём промолчишь, но втайне мечтаешь. Будешь сомневаться дальше? Или?..       — Или, — с уверенностью произнёс Дориан. — Мне это нужно. Очень.       — Тогда позволь задать последний вопрос.       — Задавай, — откликнулся Дориан, примерно представляя направление чужих мыслей и в итоге не ошибаясь в предположениях.       Бауэр оставался верен себе.       Предусмотрительно уделял внимание каждой мелочи, а не хватался за предложение обеими руками, как только оно прозвучало.       — Отложим до выходных? Будет больно. Не сразу, но будет. Ночные развлечения дадут о себе знать уже завтра, а ты наверняка решил для себя, что полетишь в редакцию при первой же возможности, и все протесты отклонишь.       — Подыщи мне новую рубашку на утро. Из своего гардероба, — хмыкнул Дориан. — Понежнее.       — Значит?..       — Именно сейчас.       *       Несколько предметов.       Джентльменский набор. С поправкой на то, что рассчитан он на джентльменов, обладающих специфическими вкусами и пристрастиями. Довольно безобидными, если погрузиться в изучение предмета и понять, насколько безграничной бывает человеческая фантазия. Но для некоторых — просто таки верх непристойности.       Несколько предметов, привезённых из Амстердама в качестве сувениров на память. Купленных в самом конце прогулки по кварталу красных фонарей и ставших самой приятной её частью.       Все они сейчас находились в поле зрения и недвусмысленно намекали, к чему приготовиться.       Флоггер, наручники, новая повязка, шёлковая. Не чёрная, как обычно, а насыщенного красного, скорее, даже бордового цвета.       Дориан стоял неподвижно в центре комнаты, с трудом удерживаясь от того, чтобы не начать кусать губы постоянно и не выглядеть при этом глуповатой смущающейся малолеткой. После всего того, что проделывал с ним Лэнс, смущаться было по-настоящему глупо, но избавиться от странного предчувствия не удавалось.       В воздухе искрило напряжение, оно же прокатывалось по венам вместе с кровью, оно же заставляло одновременно предвкушать и... опасаться.       Опасения эти были размытыми, не имеющими границ, дёргающими за нервы, не позволяющими окончательно расслабиться.       Вопреки ожиданиям Лэнс не повёл его в красно-чёрную комнату.       Последней остановкой стала спальня.       Знакомая в мелочах, но напрягающая сильнее, чем комната, специально отведённая под взрослые игры — подарок от прежнего владельца.       — Не бойся, — произнёс Лэнс, подходя ближе и расстёгивая верхнюю пуговицу на рубашке. — Всё будет хорошо. Обещаю.       — Я не сомневаюсь, — отозвался Дориан, не отводя глаз, продолжая смотреть неотрывно, но без вызова, с показной покорностью.       Лэнс одну за другой расстёгивал пуговицы, методично вытаскивая их из петель.       Без нарочитой медлительности.       Без малейших сомнений.       Дориан сглотнул, когда все пуговицы оказались расстёгнуты, и полы разошлись в разные стороны.       Протянул руки, предлагая расстегнуть пуговицы ещё и на манжетах.       Казалось, ткань тает под чужими пальцами.       Зрительный контакт всё-таки пришлось разорвать.       Инициатором этого стал Лэнс.       Он не приспускал рубашку с плеч, не сдирал одним рывком, предпочёл потянуть за воротник, стоя у Дориана за спиной. Прихватил ткань, осторожно же повёл её вниз. Медленно. Даже не так.       Мед-лен-но. Чрезмерно медленно.       Предварительно перебросил волосы на одну сторону, прижался губами к шее, чуть выше полосы нового приобретения, надетого не по случаю, но вписавшегося идеально.       Кокетливый атласный бантик, не менее кокетливое металлическое сердечко, контактирующее с кожей. Прохладное, не позволяющее потерять связь с реальностью. Чёрно-белый колер. Последний, недостающий элемент, выхваченный Дорианом незадолго до того, как он отправился в душ, и примеренный перед зеркалом.       — Не так уж плохо смотрится, правда? — спросил Дориан, ощущая мимолётное касание пальцев, прихвативших медальон.       — Идеально, — коротко отозвался Лэнс, целуя обнажённое плечо и слегка сжимая на нём зубы.       Дориан прикрыл глаза и с шумом выдохнул.       — Чёрт, — прошипел чуть слышно.       Бауэр засмеялся.       Медальон отпустил.       Щёлкнула застёжка, и ошейник полетел в сторону.       Лэнс увереннее, нежели прежде, потянул рубашку, заставляя ткань спланировать на пол.       Прикасался, как в первый раз.       А, может, осторожнее.       Дориан запрокинул голову.       Одна ладонь продолжала лежать у него на плече, вторая скользнула по внутренней стороне бедра, поглаживая чувствительную кожу.       — В этот раз ударов будет больше десяти, — сказал Лэнс. — И сами они будут другими.       — Другими? — эхом повторил Дориан. — Как это?       — Поймёшь в процессе, — пообещали ему, поддевая резинку нижнего белья с двух сторон. — Ты почувствуешь это. Обязательно. Объяснить сложнее, к тому же у всех ощущения различны, нет единого сценария.       Последний элемент одежды остался на полу.       Дориан переступил с ноги на ногу.       — Хочешь сказать, что?.. — начал Дориан, но не довёл мысль до конца; к его губам приложили палец, заставив замолчать.       — Возможно.       — Думаешь, получится?       — Приложу максимум усилий.       — Звучит заманчиво, — тихо засмеялся Дориан, позволяя потянуть себя за волосы и покорно запрокидывая голову.       Дориану хотелось, чтобы Лэнс поцеловал его, но, кажется, ожиданиям и надеждам не суждено было исполниться. Потянуться к губам самостоятельно, навязывая собственные желания, было против правил. Дориан старался держаться в рамках послушания — не делать ничего, кроме того, что было приказано исполнить. Сейчас сдержаться было трудно, и он прикусил щёку изнутри, сжимая зубы немного сильнее обычного.       На осознание: что скрывается за коротким «возможно», Дориан потратил не больше пары секунд. Он догадался, и ожидание выплеснуло в кровь новую порцию адреналина. Частично это было ему знакомо, но он никогда не переступал черту. Удерживал себя намеренно, не позволяя довести эксперимент до конца. Жалел, сомневался в правильности поступка, а в итоге снова контролировал себя, не доходя до точки невозврата. На вопрос почему он это делает, ответа не было.       — Если что-то пойдёт не так, если тебе не понравится, останови меня. Я подчинюсь. Помни об этом и ничего не бойся, — произнёс Лэнс.       — Завяжешь мне глаза?       — По желанию.       — Тогда завяжи.       Лэнс хмыкнул, но в ответ ничего не сказал.       Не тратил время на слова, делая ставку на действия.       Дориан внимательно наблюдал за Лэнсом, жадно ловя каждое его движение, запечатлевая в памяти. Понимая, что совсем скоро снова окажется в темноте, и будет волна ощущений, сотни тонких игл под кожей — обострённая чувствительность, сладкая дымка желанной и максимально выверенной боли, тонкая грань между удовольствием и страданием. Закушенные губы, сорвавшийся с них громкий крик или, напротив, тихий выдох. Или стон, не болезненный — полный наслаждения.       Темнота.       Свет.       Чередование их.       Маленькая смерть и новое рождение, моментально за ней следующий.       Бесконечный цикл.       Шёлковая повязка, прохлада гладкой и скользкой ткани благородного винного оттенка. Мягкая поступь темноты, окружившей со всех сторон.       — Дориан? — позвал Лэнс, поглаживая его по щеке.       — Да?       — Руки, Декстер.       Прозвучало жёстко, с нотами приказного тона.       При таком обращении не возникало ни единой мысли об ослушании и спорах.       Наручники были другие. Не те, что обтянуты дурацким разноцветным мехом и впиваются в кожу, оставляя на ней кровоточащие следы при неправильном использовании, а кожаные, приятные на ощупь.       Цепочка защёлкнулась.       Дориан опустил голову.       Тихо выдохнул.       Язык прошёлся по губам, слегка смачивая их, когда Лэнс провёл ладонью между лопаток, слегка надавливая и заставляя прогнуться сильнее. Его прикосновение обжигало, и кровь уже не просто бежала по венам, словно пузырьки в шампанском. Она неслась по ним с шумом, словно в водопаде, и Дориан ловил себя на мысли о злосчастном эпизоде своей жизни, начавшегося со слова «привяжи», закончившегося стёртыми запястьями и размазанной по коже природной акварелью. Оно само собой вспыхнуло в сознании, но тут же погасло.       Ладонь задерживалась на одном месте.       Кончики пальцев касались кожи, скользя то вверх, то вниз. От поясницы к границе роста волос и обратно. Мимолётные прикосновения, вместе с тем — невероятно острые ощущения.       Пальцы и жёсткий край рукава пиджака.       Контраст.       Путь, повторённый хвостами флоггера.       В качестве разогрева и напоминания, что будет дальше.       Не удары, а лёгкое скольжение.       Очередные девять кожаных хвостов, разом опускающиеся на спину.       Больше стандартных десяти ударов, которых Дориану обычно хватало за глаза, чтобы перейти от состояния болезненного возбуждения, требовавшего выхода, до наивысшей точки наслаждения, после — падая с огромной высоты и возвращаясь в реальность, плывшую перед глазами в пляске разноцветных отблесков.       Больше.       Дориан дышал часто-часто, как будто от нехватки воздуха, пока его касалась ладонь.       Когда на смену ей пришла плётка, он задержал дыхание.       И Лэнс это сразу заметил. — Всё зависит только от тебя, — напомнил в очередной раз, не позволяя позабыть о заключённом соглашении и обязательствах, на себя возложенных. — Не молчи, если не понравится.       — Не буду, — пообещал Дориан.       И тут же с шумом выдохнул.       Флоггер коснулся кожи.       Опустился на спину с размаха, обжигая сразу в нескольких местах.       Не столь сдержанно и нежно, как прежде, но и не мучительно, когда хочется орать во всё горло от боли или цепляться во что-нибудь зубами, эту боль глуша. Боли, как таковой-то и не было.       Лэнс соизмерял силу, не пытался оставить на память о себе неизгладимые шрамы, не смывал прежние страдания кровью в прямом смысле этого выражения.       Он, как всегда, был чертовски идеальным, и совершаемые действия, были ему под стать.       Контроль над своими эмоциями, игра на доверие, чужая жизнь в руках, ответственность за неё, а потому — никаких лишних движений, никакого права на ошибку.       За первым ударом последовал второй, а за ним ещё, ещё и ещё...       Дориан попытался считать, цепляясь за реальность и пытаясь сосредоточиться на чём-то.       Не вышло.       Его омывало волной ощущений. Частично знакомых, но не до конца изведанных. Тех самых, от которых он пытался убежать прежде, но в которые добровольно решил погрузиться сегодня и сейчас.       Удары шли не непрерывно, не в режиме нон-стоп — чередовались с периодами покоя, позволяя пока оставаться на поверхности, но тёмная вода, омут неизвестности, всё сильнее затягивал в себя.       Становились сильнее.       Не такие мягкие, как первые, осязаемее предшественников. От них кожа пылала, но не в огне боли.       Снова был баланс, снова была тонкая, — очень-очень тонкая — грань, перейти которую проще простого, но Лэнсу удавалось удержаться, не переступая черту. Не заставляя вопить, находясь в состоянии отчаяния, слово, призванное поставить точку. Дориан по-прежнему жадно ловил губами воздух, но теперь почти не осознавал этого.       Границы восприятия расширялись.       Силуэты размывались.       Тьма.       Свет.       Свет.       Тьма.       Чередование их.       Смазанные контуры и состояние, провалиться в которое было страшно, вместе с тем — невыносимо хотелось. До дрожи практически. Нечто, сродни беспамятству. Поток ярких точек, искрящихся, вспыхивающих, гаснущих, но тут же порождающих взамен одной сгоревшей десяток новых.       Пальцы сильнее — до боли — стиснули прутья изголовья постели.       Звякнула тихонько цепочка.       Удар пришёлся на поясницу, Дориан чуть вскрикнул, прогнулся сильнее прежнего.       Не десять.       Явно больше.       Сколько?       Сколько их было?       Потерпев фиаско с первой попыткой подсчёта, вторую он не предпринимал, но точно знал — прежний порог они уже перешагнули, и мир не обрушился, не превратился в руины. Он преображался, готовя множество новых открытий. Судя по тому, как Дориана накрывало, приятных, а не тошнотворных.       Если сначала удары представлялись ему хаотичными, то теперь становилось понятно — это совсем не так. Уплывающее сознание выхватило особый ритм, с которым плеть опускалась на разогретую кожу. Слабый, слабый, слабый, сильнее, сильнее, снова слабый. Они чередовались, то снова становясь невесомыми, слово касание лёгкого перышка, то наталкивали на мысли об огненных поцелуях, покрывающих спину. И Дориан уже не знал, что ему нравится сильнее. То ли момент передышки, когда он может отделаться выдохом сквозь стиснутые зубы, то ли те моменты, когда с губ срываются стоны. Они казались ему чужими.       Слишком непривычные. Слишком пошлые. Слишком...       Попросту слишком.       Как будто на этом месте был не он, а кто-то другой.       Он привык к ним, их же и хотел, но Лэнс решил, что с него хватит.       Касания снова стали медлительными, максимально сдержанными.       Вместе с тем — частыми.       Боль — редкие всполохи её — окончательно померкли, осталась только темнота, манившая к себе. До неё оставалась пара шагов. Темнота не простая. Не пугающая.       Напротив.       Зовущая, соблазняющая, будто призывающая разогнаться и прыгнуть в бездну.       Узнать, что таится там, за краем, у которого он прогуливался неоднократно, но в итоге отступал.       Дориан любил заниматься сексом без повязки. В такие моменты, видя выражение лица партнёра, он как будто ощущал собственную власть над чужим телом. Упивался этим, наслаждался.       Это играло в обе стороны.       Лэнс неоднократно говорил, что обожает смотреть Дориану в глаза, когда он кончает. Он находил в этом особое очарование.       Повязка в таких случаях не помогала — только мешала.       Сегодня она пришлась как нельзя кстати.       Не будь её, Дориан снова постарался бы ухватиться хоть краем сознания за что-нибудь незначительное, боясь потерять связь с реальностью и выдать Лэнсу на руки очередной карт-бланш.       Принялся рассматривать стену, выискивая неровности колера, считать количество прутьев в изголовье кровати или пытаться анализировать рисунок на наволочке.       Из принципа.       Ради доказательства самому себе...       Доказательства чего?       Вот сейчас он точно не знал.       И ни за что не хватался.       Он больше не принадлежал самому себе.       И не было ничего вокруг.       Ни этой комнаты.       Ни этой кровати.       Ничего.       Совершенно.       Мыслей в кои-то веки тоже не было. Хорошие, плохие, нейтрально окрашенные — все они постепенно растворялись, а новые на смену им не пришли. Не начали раздирать на клочки противоречия, от коих у Дориана то и дело закипали мозги.       Дыхание изменилось, и сердце билось чаще, чем прежде.       Это было странно.       Вместе с тем — восхитительно.       Запредельно.       Его не волновало всё, что было прежде, равно как и не волновало то, что будет потом. Для него осталось только здесь и сейчас, остальное благополучно отпустило. Не мелькали в воспоминаниях лица всех людей, которыми он дорожил, предавшие в итоге или потерянные по собственной глупости.       Была лишь плеть, были эти всполохи на коже, было огромное пространство, в котором он парил, испытывая невероятную лёгкость и зашкаливающую эйфорию, не имеющую границ и предела.       Сумасшедшее счастье и ласкающее пламя.       В этом чувстве не прослеживалось ничего, отдалённо похожего на всё то, что испытывал до сегодняшнего дня. Ни обманчивой лёгкости, порождённой алкоголем, ни мимолётного восторга, спровоцированного каким-то радостным событием жизни. В нём всё было ново, и новизна таила в себе множество граней, скрытых от мимолётного взгляда. Пока скрытых, но готовых распахнуть объятия, принимая благодарного зрителя и проводя по этой дороге, до самого конца.       Спроси его кто-нибудь об испытанных сегодня чувствах, и Дориан вряд ли сумел бы сформулировать чётко, на что они похожи. Но в глубине души признавал, что пережитая эйфория сродни полёту. Тем двусмысленнее прозвучал бы ответ, на фоне разговора, предшествовавшего сегодняшним играм с непредсказуемым финалом.       Правильнее сказать, для Бауэра он был вполне ожидаемым, более того — желанным, а Дориан имел о предмете самое слабое представление.       Проявив любопытство и посетив тематический форум просвещения для, он прочитал огромное количество мнений. Все они были несхожи между собой, различались по множеству пунктов, но неизменно сходились в одной точке.       Это стоило попробовать на собственном опыте.       К этому стоило прикоснуться хотя бы раз в жизни.       Но только с тем, кому доверяешь, в ком не сомневаешься ни секунду.       С тем, кто справится с поставленной задачей, а не забросит вместо желаемого состояния в дроп.       С пересохших губ сорвалось невнятное «хах», и Дориан запрокинул голову, кончая и ощущая влажность простыни, но совершенно не придавая этому значения.       Ему было хорошо.       Невероятно.       Безумно.       Запредельно.       Полёт, однако, вечно продолжаться не мог.       Рано или поздно он должен был закончиться.       Тот короткий отрезок времени, что они проводят в полёте, стоит всех остальных дней, проведённых в неволе, когда весь мир их ограничен стенами коробки.       Слова зазвучали в ушах сами собой.       Дориан вынырнул из непривычного состояния, как из толщи воды, постепенно приходя в себя.       Медленно осознавая, что та чистая, звенящая и опьяняющая самим фактом своего существования реальность отступает, возвращая его обратно.       Он снова в спальне, с наручниками на запястьях, с повязкой на глазах.       И где-то совсем рядом Лэнс, готовый подхватить его в любой момент.       Парение.       Приземление прямиком в объятия определённого человека.       Мягкость покрывала, позволяющего согреться.       Прохладный воздух ласково касался кожи. Пальцы погладили плечо, подбираясь к волосам и перебрасывая их набок. Подцепили край повязки, потянув вверх, возвращая способность видеть.       Даже, когда ткань перестала закрывать глаза, Дориан всё ещё пребывал в пограничном состоянии, но с каждым новым мгновением силуэты становились чётче, а ощущения реальнее. Недавняя мысль о полёте никуда не делась, но мир вокруг прорисовывался детальнее. Всё начинало восприниматься не со стороны — в режиме онлайн.       Наручники исчезли, и Бауэр прикоснулся к одному из запястий, а после — к ладони, переплетая свои пальцы с его, внимательно глядя на Дориана, анализируя состояние.       — В порядке? — спросил, перебирая свободной рукой пряди рыжих волос.       — Как будто бы, — тихо отозвался Дориан, прихватывая край одеяла и сильнее в него закутываясь.       Так, чтобы и плечи были прикрыты.       Об этом вездесущий интернет его тоже предупреждал.       После жара будет холод.       Возможно, головокружение.       Тошнота.       Или обморок.       Сознание покидать его, судя по всему, не планировало, ком к горлу не подкатывал, а вот определённые отголоски озноба давали о себе знать.       — То есть?       — Пока не уверен. Кажется, я всё ещё лечу... куда-то и не могу остановиться.       Слова давались с трудом.       Дориан чувствовал себя маленьким, беззащитным, хрупким даже и абсолютно открытым.       Той самой бабочкой, что вновь, наплевав на имеющийся опыт, прилетела и села на ладонь определённого человека. Доверилась ему, перестав сопротивляться.       В любое другое время он бы наверняка сходил с ума от осознания этого, рвал, метал и ненавидел за то, что с ним сделали или не сделали, а просто предложили. И ждал, когда же лязгнут, соединяясь, края капкана.       Сейчас, когда всё осталось позади, испытывал некое чувство, весьма схожее с благодарностью за состояние чистого листа, провалиться в которое своими силами, несмотря на неоднократно возникавшее желание, не удавалось.       Отпустив край одеяла, протянул руку. Очертил контур лица Лэнса.       Улыбнулся мечтательно.       — Тебе что-нибудь нужно? — заботливо поинтересовался Лэнс.       — Нет, — протянул Дориан. — Ничего. Мне хорошо. Правда... Даже непривычно немного. Потрясающая пустота в голове и такая же лёгкость в теле, почти как в самом раннем детстве...       Не окажись рядом Бауэра, он бы моментально закрыл глаза и провалился в сон, свободный от тревог и старых знакомых, ставших синонимом ночных кошмаров.       Дориан был уверен, что эта ночь и сегодняшние сны будут именно такими. Лишёнными тревог, переживаний, вечной спешки и бестолковой суеты, залитыми кровью для зрелищности. Он был бы рад увидеть не кровавые картины, а белое полотно.       Но вместо того, чтобы позволить себе провалиться в мир сновидений, он продолжал неотрывно смотреть Лэнсу в глаза. И позволил себе зажмуриться только после того, как одно из самых безобидных и вместе с тем жизненно-необходимых желаний исполнилось. После того, как Лэнс склонился к нему и поцеловал, сначала совсем-совсем невинно, потом активнее, увереннее, но неизменно — нежно, без напора и агрессии, ему обычно присущих.       Агрессивная манера Дориану нравилась, но в данный момент Лэнс давал ему именно то, что нужно. Выбирал ту дозировку, которая не повредит, а поспособствует окончательному умиротворению, продлевая состояние странного, почти аномального счастья.       Дориан держался в состоянии между сном и явью, пока Лэнс менял постельное бельё. Однако стоило вновь коснуться головой подушки, и сил на сопротивление сонливости не осталось.       Запомнил он немногое.       Дориан чувствовал прикосновение пальцев к спине, наносивших прохладный обезболивающий гель.       Ощутил касание губ между лопаток.       И, кажется, — в этом он не был уверен — услышал тихий шёпот.       Быть может, показалось.       Быть может, прозвучало на самом деле.       Слова.       Некогда пугающие, а ныне дарившие надежду.       Знакомые фразы, имеющие небольшое расхождение с оригиналом, меняющее смысл до неузнаваемости.       Ты моя прекрасная бабочка, Дориан. И я хочу подарить тебе крылья.