Everything was beautiful and nothing hurt

Локи снятся молнии. Локи просыпается, насыпает хлопья в миску, берет потрепанный портфель, спускается на лифте с мигающим светом, вливается в толпу менеджеров, спешащих на работу, приходит в офис, сидит за перегородкой, уходит из офиса в толпе менеджеров, спешащих домой, греет готовый ужин в микроволновке и падает на кровать. Локи снятся молнии. Локи просыпается, насыпает хлопья в миску, берет потрепанный портфель, день повторяется, и он падает на кровать. Локи снятся молнии. Но они не пугают его. Кто-то, кого он не может разглядеть в сиянии – в самом центре пучка молний, от которых мир трещит по швам, но Локи не боится его. Тот, кто создает молнии – прекрасен. - Забери меня отсюда, - просит Локи. Локи просыпается, и, когда он берет коробку хлопьев, что-то мешает ему, будто он на минуту сомневается, что с этими хлопьями полагается делать. Он не может вспомнить, что ему снилось, но в его коде будто идет какой-то сбой. Он кого-то потерял. Локи наклоняет коробку, и хлопья сыпятся в миску, громко и сухо. Он берет потрепанный портфель, который, вроде бы, отрицает все сбои, вытесняет их, и шагает в лифт. Лифт спускается, подрагивая, и свет мигает, как отблеск молний во сне. Локи понимает, что не может пойти на работу. Локи просыпается и не может вспомнить, что ему снилось. Он насыпает хлопья в миску. Берет потрепанный портфель. Он не может вспомнить, что делал накануне. Когда он подходит к лифту, протягивает руку к стертой кнопке вызова, что-то его останавливает. И Локи спускается по темной лестнице. Зато он приходит на работу вовремя. Но потом ему снова снятся молнии. Локи знает, как это бывает только во сне, знает так, будто это впаяно ему в сердце – что в их эпицентре единственное родное ему существо во Вселенной, связанное с ним сияющей нитью. Когда Локи просыпается, он не берет коробку хлопьев. Он каким-то странным шестым чувством понимает, что выскользнуть из ежедневной петли можно только незаметно. Он не может пропускать работу. Но, пока он не вышел из квартиры, никто не знает, что он делает. Локи подходит к окну, из которого никогда не выглядывал, и отводит сетчатую штору в сторону. Окно выходит в тесный двор, и до противоположной стены дома – всего ничего. Почти все окна напротив – темные, но одно, на его же этаже, светится. Почти у самого окна сидит женщина с огненно-рыжими волосами, стучит по клавиатуре ноутбука. Локи кажется, что это первый человек, которого он правда видит – не тени в толпе, лица которых он не может вспомнить. Нет. Эта женщина настоящая. Такая же настоящая, как кто-то из его сна. Она поднимает голову и смотрит поверх ноутбука прямо на него. Локи отпускает штору. И спускается на лифте. Свет мигает так, будто молнии пытаются пробиться к нему сквозь пространство, время и пелену сна, и Локи едва заметно кивает им. Он не знает, сколько проходит дней, но какой-то день оказывается субботой. Ему не надо идти на работу – будто кто-то сделал уступку, испугался, что, если не ослабить веревки, то Локи может совсем разорвать их. Когда говорят: “Ты устал” – имеют в виду: “Ты опасен”. Подсознание подсказывает ему, что выходной он должен провести в парке, но Локи спускается вниз по лестнице и заходит в другой подъезд дома. Поднимается на лифте, в котором свет не мигает, но стены почему-то разрисованы красными песочными часами. Потеки красной краски похожи на кровь. Что-то намекает ему, что этот подъезд не для него, не следует ему сюда ходить. Коридор на этаже кажется темным, давяще пустым, угрожающим, совсем другим, чем такой же коридор в его подъезде, будто создан из другой материи. Локи вычисляет кое-как ту самую квартиру и звонит в дверь. Проходит изрядно времени, прежде чем он слышит движение по ту сторону двери. - Кто там? – хриплым, каким-то безнадежным голосом спрашивает женщина, и он понимает – та самая. - Это… это ваш сосед. - Что вам нужно? - Ничего. Я не знаю. – Виснет пауза. – Простите меня, я правда не знаю, как сказать. Меня зовут Локи. Локи Лафейсон. Я увидел вас в окне. Ему кажется, что она не ответит. Но она всё еще там. По звуку он понимает, что она щелкнула зажигалкой и закурила, прямо под дверью. Он чувствует слабый мертвый запах табака. - Вы не найдете здесь того, что ищете, - говорит женщина сквозь дверь. - Пожалуйста. Мне нужно просто увидеть вас. Я… я понимаю, как это звучит. Я должен просто убедиться, что вы существуете. Тишина тянется целую вечность. Наконец замок щелкает. Локи толкает дверь. Он не встречается с ней взглядом, и что-то внутри проваливается. Женщина в инвалидной коляске, и она уже развернула коляску спиной к нему и едет в комнату. Рыжие волосы пылают. Что-то дает перебой. Будто картину, которую он ждал увидеть, зачиркали черным маркером густо-густо, испортив всё. Локи медлит лишь секунду, прежде чем последовать за ней. Она кое-как управляется с коляской в тесном коридоре, чуть не застревает в дверном проеме; заезжает в комнату, с хрустом проехав по смятой упаковке из-под чипсов, и подкатывает к столу у окна, у которого он ее и видел. Тушит сигарету в пепельнице. Закрывает ноутбук и наконец разворачивается к Локи лицом. Она невероятно красива; видеть ее, такую, в черном свитере и с пледом на коленях, в серой комнате, по которой разбросаны вещи в грустном беспорядке, невероятно. Она не из этого серого мира, она подлинная, будто кто-то переставил ее в эти блеклые декорации, как фарфоровую куколку. Перед ним женщина, сломанная, в ужасной обстановке, но Локи, вопреки тому, что видят глаза, внезапно чувствует только ужасную, опьяняющую, циничную эйфорию. Он не сошел с ума. Все правда. Он нашел. - Я существую, - подтверждает она. – Но не более того. Доволен, Локи? Она поворачивается к ноутбуку, открывает его снова и стучит по клавиатуре. Локи почти ждет увидеть на экране что-то необыкновенное. Но там всего лишь поисковик. Она забивает в него слова, которые Локи кажутся случайными, одно за другим. - Мне снятся молнии. Каждую ночь. И я не знаю, что это значит. Ее пальцы на секунду замирают над клавиатурой. Несмотря на дешевый свитер и общий раздрай, маникюр у нее безупречный; округлые ногти гладко блестят, когда она подносит руки к вискам. - Чем закончилась Война Бесконечности? – спрашивает она. - Победой, - не задумываясь, отвечает Локи. - Чьей? Он запинается. - Просто проверяла, - со вздохом говорит женщина. – Все так отвечают. Сто процентов из ста. Но он уже не помнит, что она спросила про Войну. - Я будто забыл что-то очень важное и не могу вспомнить. Кого-то важного. Я… я знал тебя раньше? - Я Наташа Романофф. Имя ни о чем ему не говорит. - Ты правда не помнишь, Локи? Потому что если помнишь, то нет смысла играть. Я к тебе спиной, но в любом случае с тобой не справлюсь. – Ее голос чуть надтреснут. Она отпивает кофе из кружки прямо над клавиатурой. - Если у тебя тот нож с собой, то мне бежать некуда. Он хочет сказать, что это какая-то ошибка, но ощущение ножа в руке мелькает так ярко, что к горлу подступает тошнота. В руке пусто, как и в желудке. Он сегодня не ел хлопья. - Ты знаешь, кого я забыл, - произносит Локи. - Я могла бы просто не впускать тебя. - Ты знаешь. - Уходи. Она стучит по клавиатуре. - Я не могу остаться таким. Будто пелена на глазах мешает что-то увидеть. Что-то очевидное. - Я не смогу сдернуть твою пелену, даже если расскажу. Проблема не в твоей памяти. Проблема в самой реальности. Мы не в том мире. - Что значит… Она забивает в поисковик “Мстители” и поворачивает ноутбук к нему. “По вашему запросу нет результатов”. - Ты никого не забывал, - говорит Наташа. – Ты всегда был менеджером. Я всегда была в коляске. Нет момента, когда всё это началось. Ты понимаешь? - Но я не могу оставаться таким, - твердит Локи, проваливаясь в отчаяние. В ее глазах пепел, под которым почти нет ненависти и презрения. Тлеющие угольки, по которым можно идти, не обжигаясь. - Я сделаю всё, что угодно, - он переходит на мольбы. – Только расскажи мне. Тоска по тому, кого он забыл, стискивает ему все внутренности. То, что Наташа всё знает и не говорит ему, то, что руку протяни – и всё узнаешь, но не узнать ведь, сводит его с ума. На миг мутнеет в голове, и он хочет разломать то, что от нее осталось, будто внутри разбитой полой фарфоровой куклы отыщется ответ. Уголок ее рта едва заметно дергается. - Мне ничего от тебя не нужно, Локи. - Ты одна, как и я. Никто за тобой не приходит. Ты тоже кого-то забыла? Или все забыли тебя? Ее голова отклоняется, как от пощечины. - Мне никто не нужен. - Нужен. Еще как. Я смотрел на тебя из окна. Ты за ноутбуком. Утром и вечером. Круглые сутки. Ты ищешь. Ты тоже кого-то ищешь, как и я. Ты сходишь с ума, как и я, потому что следы ведут в никуда. Это игрушечные поиски, игра в прятки в пустой комнате. И никто не приходит. Но я пришел, слышишь? Я могу тебе помочь. Но и мне нужна помощь. Она смотрит так долго, что ее глаза начинают отблескивать странно, будто в них слеза попала. - Просто скажи, что сделать. - Отвези меня в Бруклин, - говорит Наташа. *** День кажется хорошим; деревья шумят по-весеннему, когда их такси тормозит у ряда аккуратных кирпичных домиков на бруклинской улочке. Небо бесцветно-белое, то ли облачное, то ли какое, но воздух свежий, мирный, и Локи думает, сойдет ли эта их прогулка за что-то, что вписывается в правила этого мира и, в частности, предписанной ему маленькой жизни менеджера. Прогулка в Бруклине ведь не намного опаснее, чем прогулка в Центральном парке, куда он должен был пойти? Может быть, ему захотелось здесь поесть бейглов? Он вынимает Наташу с заднего сиденья такси и усаживает в коляску. Ощущение того, что она беспомощна и нуждается в его услугах, странное для них обоих; Наташа принимает это молча, почти не напрягаясь, настолько ей плохо, только горечь в складке губ. Ее безвольная, ничего не выражающая рука соскальзывает с его шеи; Локи втаскивает коляску на тротуар, и дальше Наташа катит ее сама, через силу, медленно, будто никуда не приедет. Она останавливается перед парикмахерской “Натали”; тканевый козырек в бело-синюю полоску над узкой витриной и дверью кажется безобидным. На витрине написаны расценки за стрижку – милым округлым почерком. - Если моя зацепка хоть чего-то стоит, мы можем встретить здесь человека… Локи… когда-то он был одним из самых опасных людей в мире. Не провоцируй его, ладно? - Хорошо. – Локи не чувствует никакого страха, только удовлетворение от того, что дело движется. Он открывает дверь – звякает колокольчик – и затаскивает коляску внутрь, по двум ступенькам. Здесь ряд хромированных старомодных стульев, но клиент всего один – полный разморенный мужчина средних лет, его бреет совсем молодой человек, двадцать с небольшим, миловидный настолько, что, кажется, черты лица еще не до конца оформились. Никаких намеков на опасных людей здесь нет, только на опасные бритвы, но Локи не позволяет себе пока разочаровываться. Наташа смотрит на юношу так, будто у нее вынули все внутренности, и дышать осталось нечем. Осталось проверить, узнает ли ее этот брадобрей, цинично отмечает Локи и удивляется собственному голосу, каким разговаривает про себя. Молодой человек поворачивает клиента на стуле-вертушке, и его взгляд падает на Наташу в инвалидном кресле. Лицо меняется, словно эту Наташу у него на глазах только что застрелили, так что сомнений не остается. Лицо пепельное, словно он сам ее застрелил. Он смывает пену с пространных щек клиента, не отрывая глаз от Наташи, и прощается с обработанным посетителем тихим и вежливым голосом. Когда за тем закрывается дверь, юноша поворачивает табличку на “Закрыто”. Локи он будто и не замечает в течение всего происходящего. Только подходит к Наташе и опускается перед ней на одно колено. - Я никогда не видела тебя таким молодым, - говорит она хрипло, но голос подрагивает от какого-то живого чувства, доселе неизвестного Локи. - Что случилось? – спрашивает юноша. - Училась на балерину, - отвечает Наташа ровно. – В девятнадцать меня сбил грузовик. А у тебя? - Да я всегда тут был. - Родился в 1917-м? Или что-то более реалистичное? - Просто всегда. Сколько помню. Наташа берет его за руки и поворачивает ладонями вверх. Руки у него белые и красивые. - Обе живые, - говорит Наташа тихо и сжимает левую как-то особенно сильно. Потом вдруг целует ее. На лице юноши – боль, будто он не первый век на этой земле. – Всегда хотела. - Я не знал. - Но и не искал. - Прости, Наташа. – Но Локи что-то кажется, что он и не собирался ее искать, пусть бы еще тысяча лет прошла. – Прости. Она зарывается пальцами в его растрепанные русые волосы, водит ими по его лицу, будто хочет испить его допьяна. У Локи снова что-то стискивает внутри: зависть? Не искала Наташа никого, как же. - Джеймс… - Джим, - тихо поправляет ее юноша. – Джим Барнс. Ее рука замирает. - Как хочешь. - Знаешь, если запутаешься в полиэтилене, лучше не дергаться и не дышать, а то задохнешься. И эта моя жизнь очень плотно опутана полиэтиленом. Наташа морщится. - Ты не хочешь сказать, что тебя это вполне устраивает? Он закрывает глаза и утыкается лицом в ее колени. Но Локи не кажется, что Джим Барнс сейчас бросит всё ради Наташи. Джим будто отъединен от нее этим своим полиэтиленом. Он живет в отведенной ему ячейке с парикмахерской “Натали”, как Локи жил в ячейке менеджера. Он знает, что есть другое, Наташино, но в то же время почти не знает этого, или это другое настолько далеко, что почти не режет глаза. В парикмахерской, если вдуматься, хорошо. Светло. Чисто. Это даже симпатичнее обставлено, чем безнадежная жизнь Локи. Так что да, Джима Барнса вполне устраивает то, что есть. Так же, как Локи долго устраивала его собственная пелена. Нет, не так. Будто этот мир для Джима Барнса более реальный, чем то, чего хочет Наташа. - Локи, - говорит Наташа тихо, – иди погуляй. Локи выходит на улицу. И думает купить бейгл. Не для реалистичности – для искусственности. Чтобы вписываться в этот мир.