Everything was beautiful and nothing hurt

Джим прибирается в парикмахерской. Рукава закатаны, и обе его стройные руки трудятся – он сгребает полотенца, вытирает кафель. Простая работа кажется красивой в рассеянном весеннем свете. Наташа проезжает в коляске по белому кафелю, глядя на свое отражение в зеркалах, и издает странный безжизненный смешок. Она вся в черном и не вписывается в ретро-обстановку, выдержанную в сливочных тонах. Она будто растрепанная черная кошка, забежавшая сюда с улицы. - Парикмахерская в Бруклине? Прямо-таки сочетание очевидного с неочевидным. Руки-ножницы вместо железной руки? - Наташа, не надо. - Суини Тодд тоже был парикмахером. Джим Барнс смотрит на нее в зеркало – исподлобья, очень по суини-тоддовски, смывая бритву над раковиной. - Теперь узнаю тебя, - смеется Наташа. - Ты имеешь право меня ненавидеть. - Ненависти нет, Джеймс. Никогда не было. Но и ты меня не жалей. - Я никогда тебя не жалел. Всегда только мое чувство вины. - Да и этого не надо. Я собираюсь всё изменить, Джеймс. Трое – уже не мало. - Для чего? Джим поворачивается к ней. - Ты ведь не из-за любви сюда приехала? Наташа бросает на него взгляд искоса, и в уголке ее глаза – нехороший Наташин огонек. - Как насчет маленького переворота? Небольшого, но отчаянного сопротивления? - Против чего? - Чем кончилась Война Бесконечности? - Да кто его знает, - говорит Джим, и он первый, кто не отвечает ей: “Победой”. – Хорошие люди не выигрывают такие войны. А даже когда войны выиграны, простые люди могут никогда не узнать, что произошло на самом деле. - Вижу здравый смысл Зимнего. - Он же говорит, что маленьким переворотом из одного мира другой не сделаешь. - Джеймс. У тебя и память на месте, и ноги. И даже обе руки. Кажется, ты из нас троих самый везучий, что для тебя редкость. - Ты знаешь, что память всегда была моим проклятием, - тихо говорит Джим, но его лицо чистое, юное, незапятнанное. Молодость изменила его так же сильно, как изменила бы старость – отпечаток неизгладимый. - И даже теперь? - Я живу в мире, где я никого не убивал. Не совершал преступлений. Я помню всё, что было там, в другом мире… В этих словах нет подлинности до конца, потому что этого, молодого и здорового Джима Барнса никакие воспоминания не сделают бывшим Зимним Солдатом. Его раны остались в том мире. - В настоящем мире. - В другом. Но здесь моя совесть впервые не давит свинцом… я впервые живу иначе. Действительно иначе. Это мир, который я никогда не разрушал. Мне перед ним нечего стыдиться. Не в чем себя винить. – Он бросает взгляд на нее, будто очнувшись от своих мыслей. Она – живое опровержение его слов. - Кое-что ты все-таки совершил, Джеймс. Не стал искать меня, например. - Разве я мог подумать? - Но ты будто врос в это место. Стал похож на него. Вы переплелись, Джим Барнс и это спокойное место, это убежище. У тебя слишком спокойно на душе. Ты помнишь ужасы, но не чувствуешь их. Так легче. Но это не ты, Джеймс. Просто какой-то Джим Барнс с маленькой бруклинской жизнью. Но даже Бруклин-то не настоящий. Она наконец-то задевает какую-то струну. - Ты не всё знаешь. Дело не в том, что я хочу скрыться от всего. - Тогда в чем? Что тебя держит? Джим поворачивается к ней. - Позволишь отнести тебя наверх? – он кивает на лестницу в глубине парикмахерской. - Зачем? - Ты сама всё увидишь. Наташа кивает, сжав губы. Он бережно берет ее на руки. Наташа обвивает его шею руками, и этот близкий, тихий Джим кажется ей кем-то родным, вроде потерянного кузена. От него пахнет свежестью пены для бритья и почему-то скошенной травой. Его живое тепло дает непрошеную передышку. Они поднимаются по шаткой лестнице наверх, и Наташа прячет лицо у него на груди, хотя бы на миг. Утыкается носом в отглаженную рубашку со следами лавандового кондиционера. Она как девочка у него в руках, и ему не тяжело, будто всё лето проработал на ферме. Джим открывает дверь плечом и заносит Наташу внутрь. В комнате светло, свет льется через окно, лишь чуть-чуть приглушенный полупрозрачной шторой. В инвалидной коляске, спиной к двери и лицом к окну, старик с белыми волосами. Джим с Наташей на руках обходит коляску. У старика римский нос, иссеченное морщинами лицо хранит признаки чеканного благородства, достоинства, что старости не под силу победить. Морщинистые руки на подлокотниках кресла чуть-чуть дрожат, ритмично и непрерывно. - Стив?.. – Наташа осекается. Старик смотрит мимо нее, в окно, неотрывно, будто там происходит что-то важное, он не слышит и не узнает ее. – Мистер Роджерс? - Он не отвечает, - говорит Джим Барнс. – Но ты можешь поговорить с ним, он всё слышит. Наташа в этом сильно сомневается. Ей не хочется смотреть на то, что стало с Капитаном Америкой. Она указывает на кресло у двери, за спиной старика, и Джим усаживает ее туда, после чего возвращается к старику, проверить, не надо ли чего. - Альцгеймер, - тихо говорит Джим. - Почему он постарел, а ты нет? - Кому что досталось. - Потрясающее смирение, - бормочет Наташа под нос. – Ты прямо философ теперь. Джим не слышит ее. Он поправляет одеяло на коленях мистера Роджерса… Стива. Расправляет воротник мягкой фланелевой рубашки с заботой в юношеских нежных руках. Он мог бы быть правнуком Капитана Америки, восхищающимся им с детства. Но сколько бы им не было лет, Джим, Джеймс, Баки Барнс – и так всегда восхищался Капитаном. - Хотя бы ради него, - говорит Наташа. – Мы можем исправить всё хотя бы ради этого. - Посмотри на комоде, - отвечает Джим, не отрываясь от старика в инвалидном кресле. Наташа оборачивается. Там фотографии, целый набор фотографий в рамках разной высоты, теснящихся друг за другом, как на семейном торжестве. Она не сразу понимает, кто на них. Стив и Пегги, целующиеся в радостной толпе в Нью-Йорке – окончание войны. Стив и Пегги на свадьбе. Стив и Пегги на веранде на ферме, в лодке на озере, на собственном юбилее, всё старше и старше. На этих фото вся их жизнь. - В этом мире Стив вернулся с войны, - тихо говорит Джим. – И прожил счастливую жизнь. Кто я такой, чтобы отнимать у него это? Наташа сжимает пальцами с блестящими ногтями подлокотник кресла. - Зачем Таносу дарить Стиву счастливую жизнь? Значит, перчатка у кого-то из наших? У кого-то, кому Стив дорог? Джим садится на кровать, на солнышко, на освещенный квадрат, и смотрит на старика. - Это Тони Старк? – не отстает Наташа. – Перчатка у Тони? - Я не знаю, - отвечает Джим. – Честное слово, я не знаю – да мне и нет никакого дела. Это не имеет значения – какая разница, у кого перчатка? Этот мир мог сделать кто угодно. Мы получили то, что заслужили. - И я тоже? – спрашивает Наташа хрипло, будто выдыхает сигаретный дым. Джим наконец бросает на нее взгляд – наконец-то с отзвуком чего-то, похожего на реальную эмоцию, на настоящую боль. Но тут же глушит и ее. - Это правда неважно, у кого перчатка, - говорит Наташа. – Кто бы он ни был, он безумен – Танос ли, или с ума сошел один из наших – и он вовсе не желает нам добра. Он отнял у каждого из нас оружие, возможность противостоять. Локи лишили памяти, а с ней – ума, хитрости, коварства… меня – возможности драться… какая из меня теперь шпионка? Как я проникну в логово врага, как достану информацию, о какой незаметности может идти речь? Стива ничто бы не сломило, его неукротимый дух. Он бы сражался за всех нас до конца, за всех людей – и его сделали старым и немощным. Они вывели всех нас из строя. - А что сделали со мной? – своим юным, бархатистым и в то же время невозможно старым голосом спрашивает Джим. - Ничего, - холодно говорит Наташа. – Ты и так был лишен надежды. Ты и так считал, что ничего не достоин. С тобой ничего не пришлось делать. Только привязать к этому старику. Твоя верность сама по себе проклятие. И, знаешь – это не Стив. И у него не было счастливой жизни. Эти фото – просто набор картинок, которые были созданы одним щелчком пальцев. Он не проживал такую жизнь. И он в любом случае ничего не помнит. Ты не отберешь у него ничего, если уничтожишь этот мир. Неужели Стив Роджерс – настоящий Стив – хотел бы такого? Бездействия? Существования вместо жизни? Неужели Капитан не пожертвовал бы всем, чтобы спасти этот мир? - Он слишком часто жертвовал всем ради мира. - Я хочу уйти отсюда, - говорит Наташа. – Слишком много инвалидных колясок в одном доме. Я хочу уйти! – кричит она. Джим быстро поднимается и берет ее на руки. И уносит прочь. Внизу он усаживает ее в инвалидную коляску. Наташа пытается глотать яростные слезы. Джим смотрит на нее будто издалека, но с сожалением – искренним, пусть пробивающимся сквозь толстую пелену, что глушит всех в этом новом мире. - Я не могу оставить его сейчас, - говорит он. – Когда… когда его не станет, я приду. Я помогу тебе. - Ты согласен, что всё это ложь? – спрашивает Наташа сквозь слезы. - Да. Я знаю это. Но есть сны, от которых трудно просыпаться. Не сдавайся, Наташа. Найди всех. Собери их. Он наклоняется и целует ее в щеку, едва ощутимо, нежно, вкладывая то, что не может сказать словами, будто просит прощения и благословляет ее в то же время. Она слышит, как звенит колокольчик. Это вернулся Локи. - Я не вовремя? - Нет, Локи. Забери меня отсюда. – Наташа разворачивает коляску. Локи протягивает ей стаканчик кофе с подставкой, чтобы не обжечь руки. Наташа забирает его, и Локи, с некоторым недоумением посмотрев на Джима, но так и не определив, что случилось между ним и Наташей, выкатывает ее на улицу, на солнце. - Ты в порядке? Наташа кивает, чуть хмурясь при том. Локи не удовлетворяет такой ответ, но он вынужден принимать, что происходит что-то помимо него. Он томится сквозь то, что он забыл, сквозь то, чего он не понимает в этом мире. Наташа знает, что он не оставляет ее, потому что она его единственная надежда на правду, источник, который он ни за что не оставит. Рядом с ней его одолевает исступленная жажда по его прошлому, еще сильнее, чем когда он один. Эта жажда свела бы его с ума, если бы не та смутная пелена, которая мешает чувствовать в полную силу – ему – Джиму – кажется, всем, кроме нее. Он привозит ее в парк. Здесь солнечные зайчики гуляют по аллеям, деревья ритмично качаются от ветра, и люди так же ритмично прохаживаются вокруг, из света в тень, будто выписывают фигуры полонеза в огромном бальном зале. Осознают ли они сами? Томятся ли так же, как Локи? Или это огромная сеть шпионов?.. - Можешь сесть, чтобы мы были вровень? – говорит Наташа с сомнением. Локи не садится на скамейку – опускается на одно колено перед ней, как Джим, заглядывая ей в глаза. - Если бы ты помнил – если бы вновь стал собой – возможно, и воспользовался бы моей беспомощностью, - говорит она, не зная сама, что скажет, что можно сказать. - О чем ты? - Думаю, ты счел бы меня окончательно бесполезной. Ты всегда считал меня никем – не только меня, но мне ты об этом сказал, говорил в лицо. Ты был пересмешником тогда и посмеялся бы надо мной теперь. И, может быть, перерезал бы мне горло, в отместку за старое. Между его бровей складка. Но он не отшатывается и не просит ее замолчать. - А ты? Будь я собой, что бы сделала ты? - Я бы сделала всё, что необходимо, - жестко отвечает Наташа. - Я не считаю тебя никем, - говорит Локи, будто пропустив слово “тогда не считаю”. - Просто потому, что тебе нужна от меня правда. - Тебе тоже нужно что-то от меня. Хотя бы физическая помощь. Ты приберегаешь правду, чтобы использовать меня. - В тебе больше от настоящего Локи, чем я думала. – Наташа вглядывается в его лицо, чуть хмурясь. - Я не считаю тебя никем, - повторяет Локи. – Ты единственная настоящая во всем этом мире. Ты сама, не только то, что ты знаешь и помнишь. И если мы оба хотим правды… может, этого достаточно, чтобы былая вражда не имела значения? Может быть, он помнит всё на самом деле? Может быть, бог обмана никогда не перестает обманывать? - Ты поразительная, - говорит Локи. – Я не знаю, почему “настоящий Локи” считал тебя никем. Ты живой сияющий огонь в пустом белом мире. - Я сломанная, Локи. Я не сияю. - В тебе горит пламя. Наташа снова сглатывает слезы. - Просто скажи, что нужно делать, - говорит Локи. *** Локи медлит, когда завозит Наташу в ее квартиру. - Что? – спрашивает она. - Я боюсь, что, если вернусь в свою квартиру и лягу спать, я снова всё забуду. Сегодняшний день. Я просыпаюсь, насыпаю хлопья, беру портфель и иду в толпе. Так каждый день. Но даже если было что-то другое, я этого не помню. Наташа молчит, будто взвешивая что-то. - Я здесь уже был? – спрашивает Локи. – Я приходил к тебе и забыл это? - Я не открывала тебе. Она говорит “не открывала”, а не “не открыла”, и у Локи что-то холодное пробегает по спине. - Сколько раз? - Дюжину, наверно. Он чувствует себя больным. И еще хочется с кем-то что-то сделать. Только с кем – с Наташей, чья шея прямо перед ним, пока его белые руки сжались на спинке коляски – или с кем-то другим – он не знает. - Почему ты открыла сегодня? – Он качает головой и отступает назад от коляски. – Мне что-то плохо. Я пойду в свою квартиру, там есть аспирин. В шкафчике с зеркалом. Над раковиной. - Локи. - С зеркалом. - Локи, стой, где стоишь. - Аспирин. Раковина. Мне надо налить воды. Наташа сует ему зажженную сигарету и толкает его руку вверх. Локи вдыхает дым и закашливается. Наташа хмуро смотрит на это. - Ты останешься здесь, другого выхода не вижу, - говорит Наташа. – Это единственный шанс сохранить память. - Я могу запомнить только то место, где нахожусь? – в голове немного прочищается от едкого дыма. - Не совсем. Весь этот мир искусственный. Он распланирован кем-то. Будто на каждой вещи фильтр владельца этого мира. Вроде фильтра реальности. Но этот клочок, моя квартира, коридор и лифт… Я пока держу это. Я помню. Я сопротивляюсь. Ему не изменить это, пока моей воли на то хватит. Считай, что это единственное место, которое владелец не переписывает каждый день. Вроде темного угла, который он забывает вымыть отбеливателем. Взгляд Наташи застывает. - Наташа? – беспокоится Локи, будто отбеливатель только что добрался и до нее. Но дело не в этом. - Переписывает, - медленно повторяет Наташа. – Дело не в фильтре реальности. Не в Камне реальности. Я думала, он использовал его. Но это не так. Всё разваливается каждый день… когда ты видишь молнии во сне, на стыке дней, а он склеивает всё заново. Возвращает на исходную точку. Время здесь не неподвижно. Оно повторяется каждый день. Это полное отсутствие фантазии владельца. День сурка. Этот мир идеален, потому что здесь нет неожиданностей, не наступает ничего плохого, каждый день одинаково хорошо распланирован. Нет. Просто распланирован один-единственный день. У Локи немного кружится голова, и он решает затянуться сигаретой снова, будто впускает поломанную Наташину реальность в свои легкие взамен той, отбеленной и стертой. - И это ведь не так мало, - говорит Наташа. – Один день для каждого. Ты замечал, что все люди здесь будто по отдельности? Владелец – как сценарист. Прописывать взаимодействие между людьми было бы слишком сложно. Один день для семи миллиардов отдельных людей. Это как написать семь миллиардов дней. Даже Камня времени должно едва-едва хватать на это. Вдруг она бьет кулаком по собственной коляске, с жутким лязгом, и еще раз. - Камень времени! Чертов Камень времени! Чем больше Локи курит, тем сильнее голова кружится. - Эта дрянь тебя погубит, - говорит Наташа. – Бросай уже, дилетант. Локи сует сигарету в пепельницу на столе – керамическую, на которой изображен мост. Локи зачем-то разгребает пальцем пепел, чтобы прочитать надпись – Будапешт. Наташа выпрямляется. - Знаешь, Локи, - говорит она абсолютно ровно, - отвези меня завтра к врачу. Нет, лучше к доктору. И лучше сегодня вечером.