Ангел и Демон

— Зачем ты мне врёшь? Оставалось лишь опустить глаза — на что я вообще надеялась? Обвести его вокруг пальца? В округе стало так тихо, что казалось, будто каждое дерево развесило кроны и слушает сцену моего эпического падения в глазах Генри — искреннего, несчастного мальчика, которого я имела тупость попробовать обмануть. Я чувствовала на себе его взгляд, но продолжала создавать видимость деятельности, хотя внутри всё вопило в стыде и раскаянии. Мне захотелось повернуть время вспять и никогда не узнать, каким сладким, каким притягательным бывает его Роман. — Генри, он… — что он? Он — всё. Неотъемлемая часть Генри, они — братья-близнецы, сросшиеся сознанием, старалась убедить себя я, оправдать и успокоить, но в редкие просветы рациональности, что посещали меня между периодами затуманенной нежности и любви к Генри Годфри, я понимала, насколько с ним всё плохо. — Я болен, но я не идиот, — произнёс Генри так мрачно, что я пожалела о том, что вообще приехала в этот город. Воздух вмиг накалился до предела, и моя кисть вовсе замерла. — Я хотела как лучше… — банальное бормотание вмиг онемевшими губами. — Тогда почему мне так плохо? — спросил он не требовательно, а с каким-то отчаянием и беспомощностью в тихом голосе. Я обернулась к нему, встречаясь с бездонными, влажными глазами, переполненными моим отражением, моим поступком, что скопился у кромки ресниц тяжёлыми каплями. Почему Генри так плохо — вопрос простой, но в то же время совершенно тупиковый, и ответ на него глубоко в его голове. И глубоко в моём сердце. Эйфория от общения с Романом — стороной, что выбирает не акцентировать внимание на своей болезни и наслаждаться жизнью — схлынула, и передо мной, чуть сгорбившись, неловко втянув шею, стоял Генри. Он возвышался на целую голову, но был растерян и обижен, совсем как маленький мальчик, которого хотелось обнять и убаюкать у себя на коленях, но я не смела даже прикоснуться к нему, хотя кончики пальцев горели желанием почувствовать текстуру тёплого, растянутого свитера, гладкость кожи и шелковистость волос. Он был так близко, он так реален, но холод стеклянной стены между нами был буквально физически ощутим. Не дождавшись ответа, Генри машинально набрал ещё белой краски и стал водить кистью по первому слою, что не скрыл буквы сразу. Он сделал паузу и посмотрел в пол, тяжело сглатывая. — Я проснулся ночью… ты крепко спала, сладко посапывая мне в плечо, — сдавленно проговорил он, будто хочет закричать, но с трудом сдерживается. — Я пошёл… я хотел смыть чёртов гель с волос и уйти. А ты была такой довольной, счастливой во сне, с ним…. — бессвязно бормотал парень, и буквально на глазах его стал охватывать лёгкий тремор, отчего сердце у меня в груди мучительно сжалось. — Потому что я счастлива с тобой… Послушай, — начала было я, приблизившись на один маленький шажочек. — Вы ведь можете примириться с Романом, ну….принять друг друга как часть одного целого… — С тех пор, как ты здесь, наши отношения всё хуже, всё пошло не так. Мы ещё не были с ним большими врагами, чем сейчас. — Что ж, прости, что приехала в этот город и полюбила тебя таким, какой ты есть! — выпалила я, в ту же секунду понимая, что не имею права винить его в чём либо. Я приехала в этот город и внесла раздор в без того сложные отношения. Разбрызгивая краску, я закрашивала буквы, которые, казалось, невозможно скрыть — проще закрасить дом чёрным. — Ты не любишь меня… ты любишь Его. — Я тебя люблю. Нет никакого его — это и есть ты, Генри! — слёзы неконтролируемо катились из глаз, обжигая щёки, пока я размахивала кистью, пытаясь доказать ему очевидное. Я оглянулась по сторонам, опасаясь, что нас кто-то услышит, и продолжила уже намного тише и спокойнее. — Ты просто… бываешь таким, ясно? — Генри лишь невесело оскалился в ответ с необычайной горечью во взгляде, после чего закрыл глаза и лбом уткнулся в уже подсохшую, чёрную букву R. Он вмиг оказался где-то очень далеко, пальцами поглаживая окрашенную текстуру стены, одним плечом привалившись к дому. — Папу звали J.R. — тихо сказал он, вглядываясь будто в саму стену — на таком расстоянии можно было рассмотреть её структуру до молекул, но Генри смотрел ещё глубже, в потусторонний мир, в прошлое. — Зачем он это сделал?.. Зачем… — Генри зажмурился и поспешил отвернуться, не отрывая головы от стены, служившей ему опорой. Он замер на мгновение, и я сделала осторожный шаг, выставляя ладони, чтобы коснуться его спины, но широкие плечи стали содрогаться, и желание обнять парня лишь возросло, перемешанное со страхом разрушить хрупкое присутствие. Но, едва я приблизилась, он снова развернул голову, всё ещё не открывая глаз, и я увидела его улыбку, сквозь которую пробивался беззвучный смех, больше похожий на ехидное хихиканье, недоброе, невесёлое, злое. — Думаешь, я не слышал это тысячу раз от Нормана? — нервно процедил он, досадливо стукнув кулаком стену, словно проверяя её на прочность в самый неподходящий момент, и мои стены пали. Я беззвучно заплакала над тем, что ни ему, ни мне было не под силу исправить. Он медленно повернулся, снова привалившись плечом к стене, будто переводя дух, и окинул меня мутным взглядом. — Ууу, опять ноешь. Опять выяснение отношений. Так и будет, пока не сделаешь выбор, — закрыв глаза, бормотал он, словно пьяный от собственного безумия — голова повисла, пальцы бесцельно рассеянно скребли стену, а мутные глаза приоткрывались лишь на мгновение, блуждая по невидимым объектам, среди которых не было меня. Я приложила ко рту руку, чтобы не зарыдать в голос, и парень снова перешёл на нездоровый тихий смех, затем нахмурился и схватился за голову, роняя кисть, хлюпая носом, полным крови. Она заструилась по верхней губе, и я схватила его за рукав и поволокла в дом, пока по всему городу не пошёл очередной слух. Он еле передвигал ноги, держась за стену, тяжёлыми ботинками поскрипывая по крыльцу. Добравшись до дивана, Генри сложился пополам, практически зажав голову между коленями с мучительным стоном. Я крепко обняла его за плечи, влажной щекой прижавшись к массивному, но такому хрупкому сейчас плечу, боясь лишь одного — что он оттолкнёт меня. Он вытер нос рукавом, и я стала судорожно ощупывать его карманы, глотая слёзы, тщетно пытаясь собрать в себе остатки самообладания и не впадать в панику. -…у тебя есть что-нибудь с собой? Какие-нибудь лекарства? — В ответ Генри лишь отрицательно покачал лохматой головой, и я заставила его разогнуться и откинуться на спинку дивана. — Праааавильно. Накачай меня моей же дурью. — с горькой усмешкой пробормотал парень, и я обхватила его лицо ладонями, похлопывая, всматриваясь в уставшие, нездоровые глаза. — Посмотри на меня, Генри! Посмотри на меня… — он с трудом сфокусировался, но я не знала, в чьи глаза смотрю прямо сейчас. — Я… так устал… — он смотрел на меня с невыносимой мукой, нежностью и болью. Пухлые губы пересохли и потрескались, и даже когда я осторожно прикоснулась к ним своими, Генри практически не среагировал, лишь слегка разомкнув рот. Он медленно вытащил из кармана окровавленный носовой платок и снова согнулся, локтями упираясь в колени. — Что происходит?.. Как часто это теперь повторяется? — потрясённо прошептала я, глаз не сводя с его красивого профиля и аккуратного, вздёрнутого носика со следами крови, что Генри старательно тёр единственной чистой стороной платка. — Очень часто. — Постой, ты куда? — я взметнулась с дивана следом за ним. Несмотря на слабость, парень заторопился к выходу, снова и снова разрывая мне сердце, но смела ли я жаловаться, когда сама довела его до такого состояния? — Не хочу, чтобы ты видела, как я разрушаюсь… не хочу, чтобы ты плакала, — тихо ответил он, ковыляя к двери. — Я плачу, потому что ненавижу себя, — призналась я, задыхаясь и дрожа. Генри остановился, но не похоже было, что мои слова могли как-то повлиять на него сейчас. Он с недоумением и жалостью смотрел на меня. -…за то, что отнеслась к твоей болезни так несерьёзно. Знаешь, я вообще не уверена, что хоть кто-то относится к ней серьёзно, потому что за своё недолгое пребывание здесь, я вижу, как все перетягивают канат первенства, чтобы напичкать тебя лекарствами с какой-то своей целью! — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — обиделся он. — Может и так, Генри. Но я точно знаю, что хочу тебе только добра и сделаю всё, чтобы быть с тобой. — Так сделай. Сделай выбор, — он развёл руками, и едва я кинулась в эти иллюзорные объятия, Генри закрылся, с грохотом захлопывая дверь, к которой ещё даже не притронулся. — А лучше просто оставь меня. Это с самого начала было паршивой идеей. Я никогда не смогу смириться, что ты с ним, а он никогда не отдаст тебя мне. — Генри, замолчи… — Хорошо, если найдёт тебя, когда я окончательно растворюсь. Но скорее всего, он просто зависнет в борделях Сиэтла. Ты забываешь, Мелисса, что ему всё равно, кого трахать. В оглушительном грохоте двери я не услышала, как хлопнула настоящая входная дверь моего дома, дверь реальности, в которую просочилось безумие и повисло на стенах, несмотря на то, что Генри ушёл. Я осела на плетёный коврик рядом со стопкой пластинок, что неведомым образом скопилась, как только в доме появился проигрыватель, который принёс Роман в знак примирения. Слова тугим комком застряли в горле, а дрожь в теле стала настолько явственной, что я просто прижалась к ножке стола и какое-то время находилась в эмоциональном вакууме. Предметы вокруг потеряли очертания, а освещение потускнело, поглотив мысли и оставив меня с одним лишь ощущением страха, сковавшим душу — при любом принятом решении, эта болезнь, эта ситуация отбросит тень на каждого из нас. — Мелисса? Всё в порядке? — его встревоженный голос заглушали разговоры на фоне. — Нет. Генри стало хуже, Норман. Он… он…переключается внезапно и очень часто. Мы, кажется, мы поссорились… — на фоне ухудшения его состояния новость о том, что мы поссорились, казалась какой-то незначительной. Я несла околесицу сквозь слёзы, толком не зная с чего начать, пока на фоне не стало тихо. Очевидно, Норман отошёл в тихое место. — Как часто? — Трудно сказать! Несколько раз за диалог. — Плохо. — Пожалуйста, возьмите его лечение под свой контроль. Я не буду мешать, я ….сделаю выбор. — Мелисса, послушай меня. Тебе сейчас нужно успокоиться. Останься дома и ложись спать. — Но он просто вышел… — Я всё улажу. Я сейчас в отъезде, но прослежу, чтобы ему ничего не угрожало. Всё будет хорошо. Туфта, лабуда, бред. Я рявкнула какое-то прощание и отбросила мобильник, выругавшись. — Чёрт бы тебя побрал! Может, он был прав? Похоже, он был прав — не стоило бередить эту рану, не стоило вообще лезть в его мир со своей любовью. Мне не справиться с тем, где медицина бессильна, способная лишь сделать хуже его и без того хрупкому сознанию. Я всё испортила, я его запутала, я себя запутала… Одна только мысль о том, чтобы оставить всё это и уехать, вызвала прилив новых слёз и жгучую боль в груди под пальцами Романа и Генри, крепко обхватившими моё сердце. Мне оставался единственный выход, очередная попытка спасти его душу от той грани, что тоже мною так любима. Предать ради блага, сделать выбор ради здоровья человека, перекроить своё сердце и отказаться от любви ради любви. Безумие, абсурд, риск… Решительные планы усыпили подобно мрачной колыбельной, и я растворилась в его объятиях, всё ещё в глубине души надеясь, что Роман явится. Явится проститься со мной, с пониманием примет моё решение спасти Генри. От него. Сны бывают так наивны…

♪Sharon Van Etten — Give Out♪

С рассветом пришли и силы. Я села на постели и потёрла лицо, отгоняя остатки сна. В эти первые секунды сознательности больше всего хотелось вспомнить, что события вчерашнего вечера — тоже часть сна, больная, тревожная и безнадёжная, но, как только ко мне вернулось ощущение реальности, она сдавила голову тисками, напоминая, что всё произошедшее — последствия моей упрямости и халатности по отношению к больному человеку. Даже если я сделаю выбор, каким будет отношение Генри? Сможет ли он дальше доверять мне или будет сводить себя с ума подозрениями в моей «неверности»? Я больше не воспользуюсь им. Глоток за глотком я давилась чёрным кофе, не чувствуя ни вкуса, ни аромата, пристально всматриваясь в реальность за стеклом. Не на что тут смотреть, проезжайте мимо, работяги. Роман смотрит на меня с кошачьей улыбкой, одетый во всё чёрное, как демон ранним утром в церкви, и я люблю Генри таким. Он подносит к губам кружку с кофе и щурится от душистого пара, прихватывая напитка ровно столько, чтобы не обжечь язык… Пикап за пикапом, пара минивэнов — все лица обращены на мой дом. Нужно взять себя в руки и закончить покраску. Нужно проверить, как он… Нужно оставить его в покое… Тяжело сглотнув, я закрыла глаза и уткнулась лбом в стекло, уставшая от собственных метаний. Тянусь остановить пластинку, уже обутая, но Роман хватает меня за талию, разворачивает и притягивает к себе — вихрем смущения и застенчивого смеха. Зажав в зубах незажжённую утреннюю порцию никотина, он беззвучно посмеивается, медленно пританцовывая со мной, а я жмусь в его шею, тайком вдыхая сладкий аромат… Что я собираюсь сотворить с нами, Роман?.. — Мелисса, как прошла ночь? Ты приняла успокоительное? — «успокоительным» голосом поинтересовался Норман, едва я успела ответить на его звонок. Изложив байку о том, каким молодцом держусь, я надеялась сохранить в его глазах самоконтроль и тем самым заручиться доверием, чтобы иметь возможность контактировать с Генри. После вечернего звонка Норману я боялась, что истерика испортит мою и без того поганую репутацию, и доктор Годфри вообще запретит видеться с его пациентом. Как будто я бы его послушала… — Я думаю, тебе лучше пока не провоцировать его. — Провоцировать? — Да, тебе лучше сейчас не общаться с ним, он нестабилен и нуждается в медицинской помощи. Очевидно он пропустил приём лекарств и позволил Роману верховодить… — Роман сам меня найдёт, если захочет… — Мы этого ему не позволим. — А что вы сделаете? Прайс привяжет его к койке в своей пыточной лаборатории?! — усмехнулась я. Ответа не последовало, Норман выдержал паузу. — Просто возьмите его лечение под контроль, пожалуйста. Ему стало хуже, и он не глядя принимает всё, что ему дают… — Генри сейчас нужен покой. — многозначительно выделил Норман со тщательно скрываемым раздражением. «Да чёрт бы вас побрал!» — Отпинав ни в чём не повинный табурет, я натянула дедову ветровку и вышла на крыльцо, где ожидала, что поток свежего воздуха слегка разрядит трескучую атмосферу напряжения, что меня окутала. Однако в ноздри мне с отрезвляющей сладостью ударил резкий запах краски. От «шлюхи» не осталось и следа: изуродованная стена дома поросла изящными ветвями, россыпями цветов, летящими лепестками и листьями, плавно огибающими угол дома. Издалека они смотрелись совсем как настоящие, хоть и издавали ставший мне уже родным запах краски — часть аромата Генри — нахлынувший вместе с воспоминаниями приятных, здоровых моментов, и мне до смерти захотелось прижаться к его груди, почувствовать на своей спине его перепачканные краской ладони. Растроганная до глубины своей плачущей души, я прикрыла рот ладонью. Они были прекрасны. Они с его кисти рассыпались и осели на моей стене, всему городу красноречиво заявляя о том, кого он выбрал. А я? Кого выбрала я? Серо-синее небо тяжёлым полотном повисло над городом, а на востоке кроны деревьев окутал сизый ливневый туман. Солнце спряталось за неясными силуэтами туч, забрав с собой все яркие и тёплые тона, и только цветы на стене моего дома выделялись на фоне серости и грядущей бури. Наплевав на знаки природы, я пошла через лесную дорожку к дамбе сквозь редкое ворчание птиц, попрятавшихся по своим гнёздам. В надежде отыскать ответы, я посматривала под ноги с тревожной усмешкой, опасаясь наступить на очередной улей, чьи обитатели узнают меня и вряд ли оставят в живых на этот раз. Я здесь чужак и, похоже, несу лишь беды и разрушения в привычный ход сонной жизни этого городка. Сама не знаю, как оказалась у их двери, но лицо Оливии Годфри красноречиво предупреждало, что я подписываю себе смертный приговор, явившись сюда. — Убирайся с моей территории. — Мне нужно попрощаться с Генри, — солгала я. — У тебя была такая возможность, когда я предупредила тебя в первый раз. — Это вы велели исписать мой дом? — Что? — отпрянула Оливия, словно я плеснула ей в лицо помои. — По-твоему мне что, пятнадцать? Спроси у тех, кому ещё ты трахала мозг. — её ресницы взметнулись к небу, а раскрасневшиеся глаза наполнились слезами. — Как ты могла… он ведь болен. — Как ВЫ могли поступить так со своим сыном? Он у вас один. Вы уничтожаете в нём остатки личности, пичкая препаратами совершенно противоположного действия! Думаете, я дура? Поразительно, что Норман так слеп! Лицо Оливии сделалось необычайно жёстким вопреки привычной напускной угодливости, и она зашипела, как ядовитая змея, которой и являлась. — Я собираюсь сделать недуг своего сына его величайшим достоинством и направить эту силу во благо семейного бизнеса. Я не позволю ему превратиться в овощ, живущий от истерики до истерики, как…. — Оливия закрыла глаза и поджала губы. — Убирайся. Иначе я вызову полицию. — Где. Генри.? — Убирайся! — заорала она и указала пальцем на ворота.

♪Sharon Van Etten — Love More♪

Прокручивая слова Оливии в голове, я не верила, что она всё-таки это сказала. Она повторяла это в моём сознании снова и снова бесконечным змеиным шипением. Я не сразу покинула их территорию, некоторое время поглядывая на окна верхнего этажа с надежде увидеть там Генри. Испытывать судьбу и звать его я не стала, поэтому просто убралась, как и было велено, погрузившись в лесную тень высоких деревьев и абсолютную тьму безысходности, вернее, нежелания делать выбор. Генри не было у нашего дерева, не было и среди цветов недалеко от дома Годфри, отчего луг на откосе, во всём его весеннем цвете и великолепии, словно потерял краски. Эти цветы выглядели неживыми нарисованными копиями под свинцовым небом, а настоящими казались именно те, что на моей стене, потому что они ещё сохранили его касания, его след. Я брела вдоль полей, держа в поле зрения крохотный силуэт сталелитейного завода, что возвышался над кронами деревьев за полями, вдалеке гудел трактор, опрыскивая побеги молодой кукурузы и пшеницы, а на небольшой ферме через просёлочную дорогу толклись животные, занимаясь своими обыденными делами. Я отправилась куда глаза глядят, чтобы обдумать решение своей проблемы, а, едва отдавшись в руки природы, растеряла всякие мысли из головы, зато почувствовала спокойствие впервые за последние сутки. Я такая спокойная, что вот-вот вылилась бы на весь этот город ливнем, разразившись грозой. По траве у оградки топтался белый гусь. Он вдруг остановился и уставился на меня одним глазом, внимательно оценивая степень опасности. В детстве я бегала от них, едва птица успевала взглянуть, а этот не вызывал опасения. Он явно отбился от дома, улизнув через выпавшую доску в ограждении. Несколько куриц с интересом наблюдали, как я осторожно приближалась к нему. «Дружище, ты тут долго не протянешь… с лисами и волками…», предупредила я, на что гусь лишь тихонько крякнул в своё оправдание, и я коснулась его спины. Крылья дрогнули, и он отошёл на пару шажков своими перепончатыми лапками. Я несколько раз погладила его по спине и длинной шее, а затем обхватила обеими руками и подняла над землёй. На некоторое время он впал в тихую панику, болтая напряжёнными лапками, а затем застыл, и я перенесла его через забор обратно во двор. Он снова посмотрел на меня, теперь уже вместе со всеми своими собратьями, а затем встряхнул крыльями, то ли потягиваясь, то ли брезгливо отрусившись, и занялся поиском еды в траве. Я бы забрала его с собой, но не хватало мне ещё иска за воровство местного зверья для полной картины идеальной репутации в маленьком городке. Миновав кукурузное поле, я увидела его за пшеничным — Генри сидел в тени дерева с раскрытой плоской деревянной коробкой на коленях и всматривался в контур позеленевших возвышенностей и ржавых труб Замка Годфри вдалеке. Мои шаги стали громче и заметнее по мере приближения, а сердце застучало так сильно, заглушая их, в груди будто распустились горячие листья, и я прижала ладонь к себе, прибавив шагу, не видя ничего вокруг. Кроме него. Генри отложил кисть, сосредоточенно наблюдая за мной. Я сунула руки в карманы куртки и неловко поёжилась, ступая по мягкой траве. — Ты наверное не хочешь меня видеть, но… я скучала и…. — Я рад, что ты пришла, — тихо ответил Генри, но по его интонации было трудно понять настроение парня. Он был насторожен. — Генри, те цветы на стене моего дома. они прекрасны. Спасибо тебе. Генри кивнул и слабо улыбнулся, явно довольный, что его жест не остался незамеченным. — Послушай…. — начала я, присаживаясь на траву, и он снова настороженно покосился на меня, в точности, как тот отбившийся от дома гусь в миле отсюда. Пересохшие полные губы задумчиво сомкнуты, а волосы растрёпаны от ветра во время пешей прогулки на это место, как и мои. — Прости, что я заставляю тебя нервничать, переживать и сомневаться во мне. Не хочу с тобой ругаться, никогда. Мне невыносимо, когда ты невесть где, невесть в каком состоянии… — Можешь за меня не переживать, — спокойно ответил он, устало моргая. — Я просто постепенно исчезну. Останется только пейзаж, — мрачно добавил Генри и перевёл взгляд на свою небольшую картину с неоконченным пейзажем. — Не говори так. — Ну куда мне с ним тягаться… — О, Генри…. — вздохнула я и обхватила его лицо ладонями. — Тебе не нужно с ним тягаться. Ты всё ещё здесь, и ты можешь любить, а значит ты сильный. — Я не знаю, могу ли… — тревожный порыв ветра тронул молодые колосья. — Конечно можешь. Ты любишь. И Оливию, и Нормана. И если скажешь прямо сейчас, что не любишь меня, я ни за что тебе не поверю, — я поцеловала его в губы, и Генри закрыл глаза, а мои дрожащие ресницы плотно сомкнулись, сдерживая слёзы. Он медленно зашевелил губами, согревая своим теплом, а руки мягко обхватили мои плечи, с бережной нежностью опуская на траву. Его густые, каштановые волосы подвижным облаком закрыли обзор вокруг, а на фоне вдалеке по небу ползли тёмные тучи, окропляя предупредительными каплями всё вокруг. Генри был так расслаблен, что и не заметил начала дождя. Мягким взглядом он скользил по моему лицу, а ладонью — по одежде, и ни одно из его движений не было сладкой похотью, присущей Роману и так любимой мною, но та нежность, с которой он обращался со мной, была неотъемлемой частью, главной чертой этого парня и занимала особое место в моём сердце, и тело моё отзывалось на неё так же исправно, как и на действия Романа. Я люблю его. Я так люблю его, этого мальчика перед собой, во всей его двойственности, со всеми его проблемами, готовая бороться с его страхами вместе с ним, готовая принести в жертву свои желания. Генри горячими губами прикоснулся к коже на щеке, окроплённой первой каплей предстоящего весеннего ливня, и задрал голову к небу, морща прелестный вздёрнутый носик. — Чиёрдд… — сказал он и усмехнулся. Мы не успели подорваться, как ливень хлынул свободным потоком, глухо ударяя каплями по одежде, по коже, за считанные секунды весенним душем заставляя нас вымокнуть до нитки. Генри захлопнул деревянный чемоданчик с красками, наверняка повредив картину, и мы со смехом побежали сквозь туманную завесу частых, крупных капель, на бегу чувствуя, как тяжелеет одежда от воды. Капли гнались за нами подобно пчёлам, и я осознала, что мы бежим не просто в гущу деревьев, когда за ними стала виднеться сторожка. Заброшенная, незакрытая, она стояла с приоткрытой дверью, и я подумала о том, как не хватало нам с Романом этого укрытия в своё время. Мы ворвались в крохотный домик, пропахший сыроватой древесиной и пылью, нарушив здешний покой шорохом одежды, каплями дождя, стекающими на пол по горячей коже, смешками и наконец поцелуями, вмиг отрезавшими нас от реальности. Мы целовались глубоко и сладко, и Генри, вероятно, искренне чувствовал, что мы не виделись давно, но для меня его губы, его руки были знакомыми, только вели себя несколько иначе, робко раздевая меня с трогательной нежностью. — Я так… соскучился по тебе… — признался он тихо, поцелуями покрывая моё лицо и шею, и я чувственно выдохнула накопленное напряжение, пальцами зарываясь в его мокрые волосы. Генри снова прильнул к моим губам, и мои ладони заскользили вниз по мокрой ткани его футболки под рубашкой, затем решительно двинулись ниже, принимаясь за ремень мешковатых джинсов, мысленно умоляя его не передумать, не испугаться. Я так хотела, чтобы он ощутил в жизни что-то кроме боли, чувства вины и ревности, что-то кроме сомнений и страхов, что-то приятное, что-то искреннее. Генри растерянно посмотрел вниз, где был уже практически обнажён, и я провела кончиками пальцев по низу живота парня. — Здесь… пожалуйста… я очень хочу тебя… Он поднял взгляд — глаза, бездонные, тёмные, но такие тёплые — и принялся расстёгивать мои джинсы. Генри стянул с плеч и бросил на пыльный подоконник свою рубашку, а я обхватила его за плечи, обняла изо всех сил, в ответ чувствуя крепкие объятия и горячее прерывистое дыхание на своей шее между ласковыми поцелуями. Он опустил руки мне на бёдра и с силой потянул прилипшие джинсы вниз, обнажая горящую кожу прохладному сырому воздуху сторожки. Губы перекрыли дыхание, вынуждая задыхаться от нежности, а проворные пальцы неосторожно коснулись меня между ног, и я сжала их, собственной рукой прижимая ближе, ошеломлённая своей бурной реакцией. Я судорожно обхватила Генри за плечи, и он продолжил поглаживающие круговые движения, извлекая из меня всхлипы и стоны прямо в его губы. Он не шевелил ими, прижавшись к моему лицу, лишь сосредоточенно массируя пальцами и крепко придерживая меня за поясницу… Нежные губы сменились неприветливой дощатой стеной, а жар его тела переместился к моей спине. Горячей ладонью он надавил мне на поясницу, и я прогнулась, уже ничего не соображая, а только желая. Заскулив в просвет между досками от удовольствия чувством наполненности, я заскребла по дереву, уткнувшись лбом в стенку. Движения, глубокие и резкие, быстро приобрели стабильный, нерушимый темп, и мне пришлось закусить костяшки пальцев, чтобы выдержать столь интенсивный, возбуждающий напор. Сильные руки, перепачканные краской, обхватили меня в сладкие тиски, удерживая от оседания на пол, хотя я могла поклясться, что вот-вот взлечу. Обжигающее дыхание даже через мокрые пряди волос, рассыпавшиеся по плечам, через ткань кофточки опаляло мне кожу снова и снова, пока он дышал рывками в унисон невыносимо сладким движениям. Я потеряла возможность издавать звуки и лишь глотала воздух, широко раскрыв рот, как рыба. Я потеряла возможность соображать и тем более оценивать ситуацию. Я попала в вакуум ощущений, получив заряд анестезии от реальности, я вообще не поняла, что произошло, пока через несколько мгновений, уже переводя дыхание в блаженной слабости не обернулась, подтягивая непослушные джинсы, чтобы прикрыть свою спонтанную наготу. Парень, что только что был позади меня, устало присел на край старого стола, склонившись чуть на бок, тяжело дыша, обессиленный. Он прижимал свою клетчатую рубашку к носу, шмыгая и недовольно морщась недостатком кислорода. Я закрыла глаза и привалилась к стене, чтобы не рухнуть на пол. «Нет…. нет-нет-нет… я не готова… только не сейчас…я не готова, не готова…», повторяла я мысленно, но слова, вероятно, просочились в пространство, и он поднял растрёпанную голову. — По-моему, ты всегда более чем готова, детка. Ниагара готовности, я бы сказал. Меня стала бить мелкая дрожь, а его силуэт периодически затягивался мутной пеленой слёз, что я тщетно пыталась проморгать. Роман встал со стола и приблизился. — Эй-эй, ну ты чего? Тебе же было хорошо. — Слишком хорошо… — заплакала я, и он коснулся моих рук, закрывающих глаза. Я отпрянула, как ошпаренная. — Роман. Пожалуйста, не подходи. Он остановился, где стоял, не смея сокращать расстояние. Глаза застыли на моём лице на пограничной стадии понимания, но всё же в неуверенности. — Что это ещё значит? — Это значит, — захлёбываясь слезами, я пыталась сформулировать то, к чему, вопреки своим ожиданиям, ни сейчас, ни когда-нибудь ещё не буду готова. -…это значит, что я сделала выбор. Он медленно отпрянул, поджав полные губы, зацелованные мной, раскрасневшиеся от ласк, тем самым вырывая с каждым шагом кусочки из моего сердца. Я не смела его винить. Я делаю с ним то же самое. И он достаточно болен, чтобы поверить в этот цирк, будто я бросаю человека, чтобы с ним же и быть. — Прости меня, Роман… пожалуйста, прости. Я не могу его обманывать. Ты не должен… приходить. — Не многовато ли условий? — мрачно поинтересовался он и быстро сократил расстояние между нами, не оставляя мне путей к отступлению. Он обхватил меня за челюсть длинными пальцами, не давая отвернуться и избежать зрительного контакта. Те же влажные волосы обрамляли лицо, та же одежда — он был сейчас похож на разъярённого Генри. — Прости меня… Генри, — попыталась позвать я. Вытащить его из глубин сознания, но Роман рассвирепел ещё больше и заставил меня вздрогнуть от ужаса, изо всех сил стукнув в трухлявую стену кулаком. — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! Я зажмурилась и просто хотела обнять его. Хотела, чтобы этот кошмар закончился, но, похоже, не было абсолютно никакого выхода изо всей этой ситуации. Я пожалела, что озвучила ему свой выбор, который был скорее провальной попыткой, а не осмысленным решением. На что я надеялась вообще? — И чем же ты руководствовалась при выборе? М? — Пожалуйста, не надо… — я ни за что не смогу подобрать слов, чтобы не обидеть его сейчас ещё больше. — Ответь на мой вопрос. — Он… носитель… — А я, выходит, вирус. Болезнь. Зараза, которую теперь и ты будешь вытравливать? — его голос надломился, и моё сердце выпустило потоки крови. Роман отстранился и всадил оба кулака в поверхность стола. — Ну давай, скажи, что все боятся мне сказать. Думаешь, не знаю? Скажи, что я его глюк. А может это ОН — мой глюк? Как тебе такое, а? — Роман перевернул стол, задевая полки с какой-то старой утварью, и она с грохотом посыпалась на пол. Больше всего на свете мне хотелось его сейчас обнять и сказать, что всё будет хорошо, но я знала, что не будет. Я словно где-то между мирами, я не могла попасть ни в его мир, ни в мир Генри, болтаясь в этой сторожке. — Я люблю вас, как одного человека с… особенностями. Вы об-ба п-полноценные… личности. Я всего-лишь хотела,… чтобы вы примирились… — тихо сказала я, дождавшись, пока он хоть немного успокоится и перестанет крушить всё вокруг. Роман поднял голову и лишь горько усмехнулся. — А мне кажется, ты просто хотела и секса, и мимимишечек. — Вы больше, чем это, — плакала я, качая головой. Роман направился к выходу, обозначая, что этот разговор окончен, и я не знала, что ещё сказать. Я потерпела полное фиаско. — Знаешь, я тут что-то вроде местной шлюхи. Ночью обожают, а днём обходят стороной. Обращайся, когда захочешь потрахаться, Мелисса. Генри этому ещё не скоро научится. Он обеими руками зачесал назад ненавистные лохматые волосы, придавая им знакомую излюбленную форму и вышел из сторожки в одной футболке, оставив ненавистную рубашку и ветровку, а я осела на пол, в ужасе хватаясь за голову и мечтая стать сейчас кем-то другим. Кем-то сильным и смелым, как когда-то пожелал Генри, призывая в свой разум Романа.

♪The Antlers — Tongue Tied♪