Ангел и Демон

— И не спрашивай, как я себя чувствую. Только ленивый ещё не спросил, — тихо сказал Генри, неловко поджимая пальцы в некрепкие кулаки и поглядывая в сторону, словно проверяя, на месте ли его рисунок на стене моего дома, что тянется почти к самой входной двери на крыльце. — Прикинусь ленивой, — ответила я. Губы пришлось поджать до боли в попытке скрыть улыбку нежности, тепла и счастья, что неконтролируемо растягивала рот. Рассеянный, слегка потрёпанный и такой родной, Генри стоял передо мной, неловко поправляя прядь волос, что настойчиво лезла ему в глаз. Подстёгиваемая любовью, я кинулась к нему, обнимая за шею, прижимаясь всем телом к высокому силуэту и утягивая в дом, подальше от лживых глаз соседей и зевак. Я уткнулась лицом в горячую шею, вдыхая сладковатый аромат масляных красок с отдалёнными нотками чёрного перца и табака, что слились воедино на любимом теле. Прижалась губами, потёрлась щекою, сама не замечая, как своим прерывистым дыханием перешла на беззвучные всхлипы. — Щекотно, — пробормотал Генри, крепче обвивая меня своими длинными руками, его шея покрылась мурашками, как и всё моё тело в ответ на объятия. — Я скучала… — Мы же виделись вчера, — беззвучно посмеиваясь, содрогнулся Генри, а моё сердце сковало, и я сжала парня крепко-крепко, не прерывая контакта с кожей, отыскивая губы и целуя сладко, долго и крепко — как и наши нечастые объятия. Неделю назад. Мы виделись неделю назад. Он закрыл глаза, отдавая себя, забирая меня, окутывая теплом и нежностью поцелуя, а я дрожащими пальцами поглаживала его уши и скулы, и щёки. Пусть всё так и остаётся: никакой Оливии, никакой болезни. Мы соприкоснулись лбами. — Я знаю, что болен, и постоянно расстраиваю тебя, прости… — Меня расстраивают только люди, что делают вид, будто хотят тебе помочь… Он вздохнул, так и не открывая глаз, но и не возражая мне. Лучи яркого солнца из окна манящим теплом благословили нас вместе, а птицы впервые за несколько дней не притаились — я слышала их бодрое чириканье, а не пугливое молчание. Генри мягко отстранил меня, теперь удерживая за плечи, я инстинктивно коснулась пальцем его пухлых губ, и они медленно растянулись в грустной, нежной улыбке. — Пойдём на фестиваль? — вдруг спросил Генри, и я не сразу поняла, что за мероприятие он имеет в виду. Однако назойливая реклама по радио быстро отозвалась на поисковое слово «фестиваль». — Фестиваль красок? Уверен? — переспросила я, обрадованная и взволнованная одновременно, но Генри лишь пожал плечами, робко отводя взгляд в сторону. — У нас его проводят впервые… по многочисленным просьбам индийской диаспоры, которая сформировалась тут не так давно. — О, да в Хемлок Гроув скоро случится миграционный взрыв! — иронично заметила я, и тон не остался без внимания Генри — он беззвучно засмеялся, а мне захотелось смешить его ещё и ещё, лишь бы видеть эту улыбку и чувствовать бодрое содрогание плеч как можно чаще. Парень коснулся молнии на своей тонкой ветровке и рассеянно поездил бегунком вверх-вниз, будто решая, снять её совсем, или застегнуть повыше. Я разом представила жителей города с их скептическими физиономиями и шепотками и риск смены поведения Генри, но его искренняя инициатива и желание посетить этот фестиваль затмили любые сомнения — слишком мало в его жизни было красок, слишком мало праздника… -…мне всё равно, кто что скажет, — вдруг признался Генри, теряя улыбку, но вскоре расцветая ею вновь. — К тому же, на улице так тепло! Фестиваль устроили на большом футбольном поле неподалёку от парка с каруселями, которое для городских гуляний использовалось явно чаще, чем по прямому назначению. В начале поля по периметру веером расположились навесы с едой, а белые шатры были заранее расписаны разноцветными кляксами с названием города и датой проведения фестиваля. Лавки, пышущие ароматами самых разнообразных вкусностей, тянулись до самого парка аттракционов, словно намеренно не давая посетителям пройти дальше, собственно, к главному действию. Хотдоги и гамбургеры вручались в руки с красными, синими, жёлтыми и белыми салфетками так же часто, как и лоснящиеся карамельной глазурью яблоки и разноцветные шарики мороженого, но дети продолжали тянуть пальцы в сторону каруселей, а с каруселей пулей неслись в гущу толпы вдалеке от еды, сытые, накатавшиеся, жаждущие цвета. К нам вприпрыжку подскочила лохматая, чумазая девица, и я не сразу узнала в ней Эшли — белки глаз светились на фоне разноцветной кожи, волосы слиплись, присыпанные салатовым порошком, словно психоделическим пеплом, а неизменная весёлая улыбка казалась слегка безумной. Я рассмеялась в ответ, как только она захохотала при виде моей ошарашенной реакции. За нею появился Питер, чья очаровательная улыбка выдавала его в любом виде, даже похожего на волчонка со всей этой сероватой краской, покрывшей его волосы и растительность на лице. Он приобнял Эшли и с плохо скрываемым волнением взглянул на Генри. — Похоже вы тут с самого утра, — шутливо скривился Генри, окидывая взглядом их видок. — Идём-ка, приятель, я окуну тебя в твою стихию. Только предупреждаю — чёрных красок там нет, — Питер отставил грозящий палец от запотевшей, перемазанной бутылки и вскоре с удовольствием отхлебнул пива. Мы с Генри казались здесь единственными «чистыми». Его кожа светилась под лучами аномально жаркого солнца, и ритм этого праздника замедлялся, как только я останавливала свой взгляд на его улыбке, на спокойном взгляде, пока Генри обменивался шуточками с Питером. — Если хотите что-нибудь попробовать, лучше здесь, потому что дальше не продают, там всё в краске, — со знанием опытной фестивальщицы заметила Эшли, и вскоре мы уже стояли в сторонке, уплетая печёные яблоки в карамели, усыпанные разноцветным бисером. Я старалась абстрагироваться от тревожного желания постоянно поглядывать на Генри, чтобы убедиться, что переключения не произошло. Я смеялась и улыбалась, поддерживала разговор, но неприятные молоточки в груди напоминали о том, о чём даже он сам, кажется, забыл, расслабившись с друзьями за простым и ярким десертом. — Погнали, а то вообще всё пропустите! — решительно напомнил Питер, и мы нырнули в узкий коридор толпы на пути к стадиону. Держась за Генри, я неловко хихикала, пытаясь увиливать от перевозбуждённых детей, подростков и взрослых, которые, пошатываясь, один за другим проходили мимо, задевая наши плечи, пачкая смесями оттенков, что были покрыты их тела и одежда с ног до головы. Они, смеясь, шли, бежали, спешили вприпрыжку в самую гущу событий, что предстала передо мной, как только я проследила направление неотрывного взгляда Генри. Он, как завороженный, смотрел вдаль, шагая словно на автомате, заколдованный, ведомый восхитительным взрывом цвета, что движимыми полотнами покрыл воздух над головами всех, кто был на футбольном поле. Вероятно, в Хемлок Гроув приехали люди и из городов поменьше, чтобы поучаствовать в красочном зрелище, что так захватило Генри, потому что я никогда не думала, что здесь проживает столько народу, и что все они захотят добровольно измазаться в краске во славу не национального праздника. Генри сжал мою ладонь покрепче и потянул за собой, и очень скоро мы оказались в центре поля в окружении горстей с порошками самых разнообразных цветов. Наши чистенькие тела и одежда стали быстро покрываться туманными дымками разнообразных цветов, но Генри, казалось, не замечал этого, задрав голову, и без того возвышаясь над большинством людей на этом поле, головою - в цветных облаках… Я успела ринуться за порцией порошка справа у края стадиона, где виднелись источники цвета — большие мешки радужных сыпучих красок и вернулась к Генри с горстью синей и красной краски. Он неловко подставил ладони, и я пересыпала ему синей краски, но к нам подскочила Эшли с парой небольших мешочков наперевес и посоветовала набрать как можно больше, и у меня в ладонях оказался ещё и оранжевый и фиолетовый порошок. — Все готовы? — кто-то заорал в микрофон, и хором последовал утвердительный вой, присвистывания и крики. — На счёт три! Раз…… Два…. Мы переглянулись с Генри, и его улыбка запечатлелась во времени отчётливо и ясно, такая широкая, счастливая и абсолютно искренняя. Так же, как он несколько раз казался мне трагически, неизлечимо больным, так и сейчас — здоровым, весёлым и заинтригованным. Он хитро сверкнул глазами, и наши взгляды взметнулись к нему вместе с протянутыми руками и туманными потоками цветного порошка, который аналогично, под музыку и радостные возгласы все запустили к небу как можно выше, как можно ближе к ветру, который мягко подхватил эти дары цвета, покачивая их взвеси над нашими головами в великолепных разноцветных облаках. Яркие солнечные лучи пронизывали цветной туман, оседая на лице Генри разноцветными бликами, отражаясь в глазах. — Сколько цвета… — потрясённо прошептал он, и мои губы растянулись в улыбке, пока на единственную долю секунды все вокруг стихло — десятки пар ног зависли в прыжке и приседе, десятки пар глаз застыли, отражая спектр, десятки ртов застыли в немом восторженном крике, а наши сердца застыли, распалённые от любви и в ужасе от хрупкости момента… Краски пудрой осели на нашей коже и одежде, и Генри медленно закрыл глаза и ладонями провёл вниз по своему лицу и шее, неровной границей окрашиваясь в ярко синий и красный по обеим сторонам. Генри что-то упрямо продолжал бормотать, словно в трансе, глядя на свои разноцветные ладони, но радостные крики, голос в микрофоне, визг детей — весь этот отрезвляющий грохот реальности, к счастью заглушал его слова. — ….Роман… я здесь… это же я… я — Роман, я и есть Роман… Я — Роман! — закричал он, и я в ужасе распахнула глаза, озираясь по сторонам, но никто его не слушал: Питер, конечно, подозрительно нахмурился, а Эшли мотнула головой, будто ослышалась, но по её лицу было ясно, что она ничего не поняла, потому как была одной из тех, кто в этот момент верещал со всеми. Я спешно оказалась перед ним, спиной ко всей толпе, веселящейся в туманной потасовке, похожей на полчище кикимор под прекрасным разнообразием красок, неизбежно смешавшихся в единый безликий серый. За визгом малышни и криками людей, скандирующих хвалы весне и празднику «Холи», за музыкой и барабанным стуком местного юношеского оркестра вдалеке, за песнями кришнаитов никто не услышал правды, а Генри всё повторял: «Я — Роман…. я — Роман…» Я обхватила его голову и встала на носочки, настойчиво целуя в сухие, красные губы, пропитанные ароматом карамели и яблок. — Тише-тише-тише. — зашептала я в ухо, ладонями неустанно растирая красную и синюю краску и наконец обвивая горячую шею, чтобы удержать его ближе. — Конечно Роман, всё так… но, малыш, умоляю, не здесь… им нельзя знать… не сейчас… Генри закивал неуверенно, смущённый своим то ли озарением, то ли приступом безумия, но из всей этой радостной толпы его всё-таки услышал самый безрадостный житель Хемлок Гроув и завсегдатай бара, где Роман смотрел на львов, а я была названа шлюхой. Он был похож на зомби — серо-буро-малиновый с ног до головы, со слипшимися волосами, и единственное, что не было покрыто порошками на его лице — глаза — с презрительно-насмешливым прищуром глядели на нас, я узнала его лишь по взгляду, а затем и по голосу: — Чтобы стать Романом, дружище, тебе придётся всосать мешок-другой в обе ноздри, ахахахаха! — задира зашёлся хохотом, тыча пальцем в сторону мешков с порошковыми красками, и Генри медленно повернул голову, нерешительно и затравленно поглядывая на него через плечо. Несколько человек, что были вокруг нас почуяли неладное и остановились, наблюдая за происходящим. Некоторые раскрыли рты, возмущённо нахмурившись, потому как, в общем-то, никто в этом городе не обижал Генри до этого момента. — Но ты уже явно краски надышался, раз продолжаешь таскаться с этой шлюхой. Это слово. Снова оно. На моём доме, в барах, на городском празднике… Оно припечаталось ко мне, судя по всему, вслед за той краской, которой был исписан мой дом, и теперь понятно, чьею рукой, хотя это мнение, возможно, разделяли многие. Все, кто не знал секрет Генри и Романа. Я почувствовала, как внутри закипает масло, красное как ад. Я бесстрашно закатала рукава, готовая сейчас раскидать тут всех, кто снова скажет «кодовое слово». — Тащи свой пьяный зад обратно домой, или я сама лично тебе врежу, если ещё раз назовёшь меня шлюхой! И любому, кто так считает! — о, я была готова это сделать. Генри притих, и именно эта тишина пугала и совсем не тем, что он не был готов заступиться за меня, а тем, что это был уже не он. Он стоял, с холодным, режущим прищуром уставившись на пьяного парня напротив нас, со сжатыми кулаками, распрямив плечи и подавшись вперёд, поджатые губы совсем затерялись на испачканном, красивом лице. — Я что, должен бояться какой-то приезжей шлюхи? — Ты что оглох? — сказал Генри так холодно и грубо, что наш небольшой круг зевак стал больше и пополнился не только недовольными поведением обидчика, но и шокированными поведением самого тихого и замкнутого жителя Хемлок Гроув. Генри за два шага сократил расстояние между ними и встал вплотную к парню, заставляя его удивлённо отпрянуть на шаг, на что Генри стал идти на него, толкая парня в плечи. — Глухой, спрашиваю? Или яйца проглотил? М? В чём дело-то? Может, ты просто завистливое, мстительное чмо, ведь твоего папашу выгнали из Института Годфри, потому что он напивался в стельку? Здоровяк засопел как бык и схватил Генри за рубашку на груди, сминая ткань в кулак до треска. Он вытянул руку, будто отталкивая Генри от себя, но замахиваясь для удара другой рукой, и тут же получил кулаком в живот, Генри же увернулся, избегая удара под громкий треск его рубашки. Пользуясь долей секунды, он очень сильно добавил по носу парня, с хирургической точностью ломая его. Последующая боль сшибла парня с ног, но и на земле Генри настиг его ударами. Дальше они посыпались один за другим с такой скоростью, что Питеру пришлось вмешаться. Он ринулся к дерущимся, отчаянно пытаясь их разнять, пока жители зазевались, оторопев не от драки, а от того, что в ней участвует Генри. Но вскоре и здоровяка, что просто не успевал отвечать, хотя превосходил Генри по силе и массе, стали оттаскивать от греха подальше. Генри прекратил размахивать руками очень резко, и словно разом ослаб, со стоном схватился за голову, и его повело в сторону небольшой лавки. Я едва успела обхватить парня за плечи, но он всё же успел перевернуть большой таз с чистой водой, споткнувшись о мешок с жёлтым порошком. — Ты такой же как и вся ваша семейка! — хрипло крикнул ему вслед избитый здоровяк. Всё произошло так внезапно, что люди вокруг, оторопев и разинув рты, только и успели проводить нас взглядом. Питер и Эшли стали толкать нас к выходу, чтобы у этой нелепой драки не случилось продолжения, а парня подняли на ноги и не спешили отпускать — вероятно, он хамит не впервые и очевидно имеет не самую светлую репутацию в этом городе. Эшли свернула на обочину, шурша мелкими камнями под колёсами, и в напряжённой тишине салона её ещё не заданные вопросы заскребли мне по сердцу. — Ты чего остановилась? — нахмурился Питер. — У меня такое ощущение, ребят, что я одна не в курсе, в чём дело. Питер закатил глаза и отвернулся к стеклу, а Генри поднял взгляд и отстранил окровавленный платок от раскрасневшегося краской носа. — Какое дело? Говнарь опять напился и захотел повыделываться. Конец истории. — С ним как раз всё ясно. Я говорю о… — Эшли виновато глянула в зеркало заднего вида и быстро отвела глаза, подбирая слова, но явно не справляясь. — Я сумасшедший, Эшли. — Генри…. — потрясённо прошептала я, он лишь смиренно закрыл глаза и продолжил. — Я с детства страдаю расстройством идентичности, чем создаю немало проблем своим близким. Роман Годфри — тоже я. В последнее время стало хуже, болезнь не поддаётся лечению, меня ждёт полное безумие. — безжизненно отчеканивал Генри свой словно заученный текст. — Хватит…. хватит… пожалуйста… — неустанно повторяя, я переплела наши пальцы, подняла его руку и прикоснулась к ней губами, затем тут же прижалась лбом. — Генри, не говори так, дружище. Всё будет хорошо. — мужественно держался Питер, кивая, словно сам убеждал себя в своих же словах. Генри медленно моргнул и беззвучно выдохнул в стекло терпеливое смирение и нежелание спорить и расстраивать друзей. Эшли обернулась к нам медленно, но взгляд её был опущен. В удушающей тишине она лишь извинилась, одной рукою сжимая руль застывшего на обочине автомобиля, и посмотрела на Питера. — Просто отвези Генри к Мелиссе, — сказал он, взглядом давая понять, что все встречные вопросы лучше сейчас оставить при себе. Мы ехали к моему дому в гробовой тишине, потому что каждый понимал, что обсуждать такое лучше сидя напротив друг друга, глядя в глаза, а не наспех в машине, да ещё и когда Генри в таком состоянии — его руки дрожали мелкой дрожью, он как-то бессильно и неуклюже сжимал кулаки, глядя в окно, но ничего там не видя. И, как только мы прибыли на место, он занервничал, но всё же нерешительно открыл дверцу, и Эшли окликнула его, чуть сдавленным, не своим голосом. — Эй, Генри? Я не стану болтать, ясно? Он закивал, поджимая губы и выбрался из машины, а я не знала, что сказать ребятам кроме слов благодарности за помощь и…. понимание.

♪Black Rebel Motorcycle Club — Open Invitation♪

Странно, но после того, что произошло, я не боялась оставаться с ним наедине — каким бы непредсказуемым ни было поведение Романа, я отчего-то была уверена, что он не причинит мне зла. Я была готова ко всему и методично принялась за сушёные травы, отмеряя мяту, ромашку и чабрец почти в равных пропорциях. Залив кипятком травы, я взглянула на Генри и улыбнулась ему — он так же наблюдал за мной, привалившись к дверному проёму, как в ночь, когда мы впервые остались вдвоём. — Постарайся выпить как можно больше, мята хорошо помогает… — сказала я, присаживаясь за стол и наполняя кружку для Генри. Господи, да что я понимаю в этом?! Я правда решила, что могу лечить его какой-то мятой? — Прости я…. я знаю, что это просто чай, и мята никак не изменит… просто…. — Всё хорошо. Не волнуйся, пожалуйста, — Генри утешительно накрыл мою ладонь своею. — Мне помогают травы. Хотя, подозреваю, некоторой травы в моём организме бывает больше, чем я догадываюсь, — горько усмехнулся парень, и я опустила глаза — частички мятных листьев кружили у кромки, как ряска у берега. Я сделала ещё пару глотков и прикоснулась к его виску, изучая ссадину. Краска смазалась, и кожа заметно припухла. Не хватало ему ещё и травм головы в глупой драке… Влажные, выразительные глаза Генри сияли чистым светом спокойствия и безмятежности, пока мы сидели в кухне, попивая чай, перемазанные как чертята. — Нас как будто написали, а затем залили растворителем… — представил Генри заговорчески. — Звучит как-то мрачновато, — улыбнулась я, и мы беззвучно захихикали над собственной чёрной шуткой, вздрагивая в нервном приступе смеха, сбрасывая напряжение дня, пока парень не погрустнел, и его улыбка стала усталой и виноватой. Большим пальцем он стал медленно потирать мою раскрытую ладонь, словно бы невзначай и скорее всего неосознанно, но до дрожи, до жара в каждой косточке, до сладкого кипения в крови… Это всё ты, Генри. Всё это и есть ты… — Я так хочу… подольше продержаться, — почти шёпотом признался он. — Не думай об этом. Просто живи… просто будь со мной. Разве может быть простой такая жизнь? Я снова вела себя невежественно, надеясь утешить его такими банальностями. Но, покуда это всё, что я могу, буду пытаться снова и снова. Я не могла оказать ему правильной помощи, профессиональной терапии и мудростью никак не выделялась, но я полюбила этого больного парня и хотела помочь ему всем, чем могла, окружить тем, что так подло имитируют его мать и доктор Прайс, слепой дядя Норман и трусливый друг Питер. — Идём, нужно отмыть это всё. — я развела руками, показывая на своё лицо и перепачканную одежду. Генри же, в добавок ко всему красочному хаосу на лице, был ещё и заляпан кровью парня, которому разбил нос. Он покосился в сторону душа, смущённо освобождая мне дорогу, и на ходу я взяла его за руку, горячую, сухую от краски, но такую нежную в своей нерешительности. — Может, не стоило говорить ей? — осторожно спросила я, наблюдая, как розоватый гель для душа сочится из бутылки на мягкую банную мочалку. Генри ушёл от ответа под струи воды, отклонившись в сторону и позволяя горячим потокам краски стремительно сбегать с лица по шее, ключицам и груди, оставляя фиолетовые разводы от смешения красного и синего. С меня сбегала вода того же цвета, как только я тоже подставила лицо, едва Генри чуть отошёл, вытирая глаза. Я отдала ему мочалку и быстро вымыла голову, а когда наконец открыла глаза, он так и стоял передо мной с мочалкой в руке, немного растерянный. Я провела руками по волосам и улыбнулась ему, и Генри прикоснулся к моему плечу. Он стал массировать кожу, мягко водя вверх-вниз по ключицам, по груди, где краски, конечно, не было, но его расслабляющие движения спонжем успокаивали и утешали. Я медленно повернулась к нему спиной и почувствовала нежную ладонь на своём плече, пока он старательно водил мочалкой по спине и пояснице. Вдруг стало немного тревожно — а что, если Генри снова переключится и наговорит мне горьких гадостей обо мне, о себе, о нас… Я скучала по Роману, но знала, что он обижен и ни за что не примет моего решения больше с ним не ….видеться. Я втянула шею и осторожно повернулась к нему лицом. Генри робко улыбнулся, убирая с глаз мокрую чёлку, и я забрала у него мочалку, принимаясь выписывать узоры, которых не умею делать кистью, действуя в обратную сторону — отмывая его, а не покрывая краской. Шея, плечи, широкая твёрдая грудь, упругий живот — блестели гладкостью кожи и влагой по мере того, как краска, чужая кровь и мыльная пена обнажали идеальный холст его натуры. Исчез синий цвет, исчез красный, исчез фиолетовый, и он вновь стал собой, первоначальным, здоровым… Моя душа расцветала любовью к этому парню в любом его состоянии, но видеть Генри собой было истинным удовольствием. — Ты такой красивый… — призналась я с робким восхищением, поглаживая его тело ладонями, запоминая рельефный живот, сильные, умелые руки, широкую гладкую грудь и крепкую шею. — Сказала красотка-Мелисса, — усмехнулся Генри, вызывая у меня встречную улыбку. Он чуть склонился и положил руки мне на талию, и тело само прильнуло в его объятия, а руки обвили плечи и шею, и я щекой прижалась к его щеке, медленно опуская влажные, дрожащие ресницы. — Давай уедем туда, где бушует море, где чайки парят в потоках солёного ветра, где ты всегда будешь собой, а я — всегда буду с тобой… Генри крепче обнял меня, поглаживая по мокрой спине, лицом зарываясь в прямые пряди волос, и пол словно ушёл из-под ног, став мягким, как постель. Не прерывая глубокого поцелуя, мы перекатились по одеялу в крепком объятии. Генри уткнулся лицом мне в шею с жарким дыханием и влажностью губ, коленями раздвигая мои дрожащие ноги так настойчиво, что в голове не осталось ни одной ясной мысли, кроме сладкого, душистого дурмана. Я запрокинула голову, пересчитывая звёзды, мириадами посыпавшиеся с нашего неба, обжигающие, согревающие, ослепительно прекрасные… Они покрывали наши тела снова и снова, проникая под кожу и растворяясь в лабиринтах вен. Мы двигались, себя не помня, поджав пальцы, раскрыв губы, раскрыв сердца, за закрытыми дверьми от мира. Я приложила ладони к его вискам, к гладким горячим щекам, и Генри шире раскрыл рот, плотно сжимая веки. — Прошу тебя…. да… даааааа…. И снова «да», и снова, и снова… Голова вжалась в подушку, моя, затем его, ладони очертили ласковые волны по груди, его — крепкой, моей — мягкой, и онемевшими ртами мы обменялись лаской, сомкнулись плотно… его губы такие красные, горячее, чем их пылающий цвет, настойчиво отнимали у меня стон за стоном на распалённой нашим трением постели. И я забыла, что он может быть другим, хотя по-прежнему любила и другого. Он так расслабился, что впервые казался необычайно цельным. — Ну что за слёзы? — тяжёлое, размеренное дыхание парня обратилось в заботливый, нежный шёпот, пока он продолжал двигаться, внимательно глядя мне в глаза. — Сознание теряю… Мы потерялись посреди огромного океана, держась друг за друга в эпицентре шторма. Осознавать, что каждое прекрасное мгновение рано или поздно неизбежно закончится внезапным переключением — тяжело, но ещё тяжелее — убеждаться в этом. Но что поистине ужасно — во всей этой ситуации я не могла просто порадоваться его периодам адекватности, а если мне и удавалось, и я со всей искренностью испытывала счастье за Генри, оно неминуемо сменялось тревогой: вдруг я никогда больше не увижу Романа? Вдруг он больше никогда не закурит передо мной? Вдруг он никогда больше не будет паясничать и грубить, гримасничая, как последний мерзавец? Вдруг он больше никогда не защитит Генри? Я ненавидела себя за это. Генри, очевидно, ушёл рано утром, и я не успела накормить его омлетом и нарядить в свою безразмерную «толстовку бойфренда», что была бы ему тесновата в плечах, зато рукава, что я всегда носила закатанными, пришлись бы впору. Но он ушёл рано утром, а значит это был уже не он.

♪Black Rebel Motorcycle Club — Question of Faith♪

Банки с маринованной фасолью и упаковки с зефиром ревниво глядели с полок, позабытые, несортированные, неоценённые. В последнее время я откровенно пренебрегала работой, решая проблемы личной жизни, поэтому стеллажи нуждались в проверке, чем я и занялась, постаравшись сосредоточиться на работе, чтобы отвлечься от мыслей. Новость о том, что на фестивале произошла драка с участием, пожалуй, самой обсуждаемой парочки Хемлок Гроув — малыша Генри и шлюхи Мелиссы — распространялась со скоростью света, но я мысленно была благодарна посетителям магазина за то, что они воздерживались от комментариев, ограничившись фальшивыми улыбками и недобрым взглядом, что сочетанием было жутковатым, но и на том спасибо. Незатейливая рутинная работа не всегда маскировала тревожное ощущение, что я сделала недостаточно для того, чтобы справедливость восторжествовала, и страх, что всякое моё действие действительно в некотором роде бередит чужие раны и способно лишь испортить всё. Я всё равно не могла оставить мысли об освобождении Генри. Я должна как-то донести намерения Оливии до Нормана, до самого его сердца, опутанного склизкими нитями её манипуляций или чёрт знает чем ещё она его околдовала, раз взрослый мужчина, серьёзный терапевт, не в состоянии заметить очевидного. Настойчивые солнечные лучи выманили меня на крыльцо, и я уселась на лавочку, покачивая ногой. Пузырьки багровой жидкости заметушились в стеклянной бутылке, и я поднесла её к солнцу, рассматривая, как они прыгают, выскакивая за границы алого стикера. Содовая отозвалась покалыванием в горле, и я приоткрыла глаза, щурясь от солнца. Краснее стикера Кока-Колы может быть только эта чёртова машина, нагло стоящая у крыльца, будто явившаяся в наглую из ниоткуда в мгновение опрометчиво прикрытых глаз. Он хлопнул дверью и деловито подошёл ко входу, но, убедившись, что помещение, похоже, совершенно пусто, обратился ко мне, стройный, тёмный, до одурения ароматный и наглый. — Сегодня что, закрыто? — невесело улыбнулся он, нервно разводя руками и очерчивая сигаретным дымом траекторию вслед за рукой. Чуть взлохмаченные волосы обнажали ссадину на скуле и виске. — И тебе, Роман, здравствуй, — я и не думала подниматься с места, потому что знала, зачем он пришёл, но до последнего надеялась, что не посмеет. — Мне нужны презервативы, Мелисса. И я тороплюсь. Я медленно закрыла глаза и мысленно приказала себе ни за что не забывать, что передо мной всё-таки Генри, и всё, что происходит — происходит по вине его болезни. Как же трудно… — Я думала, торопятся только озабоченные подростки. Ей точно нравится по три минуты? Роман облизнул губы и снисходительно улыбнулся мне. Сейчас будет шах и мат. Как я вообще могла думать, что его можно задеть таким высказыванием — с этим у него точно нет проблем, а потому — и комплексов. Он одной ногой по-хозяйски встал на ступеньку и чуть склонился ко мне. — Ну, тебе виднее. Говорят, Мелисса Уинфри имеет богатый опыт, — выдохнул он вместе с дымом. — Говорят, Роман Годфри — …… — Как интересно! Вы-то оба мне и нужны, — раздался довольный голос шерифа Суорна за спиной Романа. Вальяжной походкой, замедленной под гнётом собственного веса, он шагал к нам, поблёскивая стальной звездой. Роман беззвучно выругался и автоматически поднёс руку к виску, непривычным образом прикрывая кожу чёлкой, которую обычно старается зачесать назад. Он глубоко затянулся сигаретой и натянул совершенно искусственную улыбку, даже не заботясь сделать её хоть чуточку правдоподобной. — Здраааавствуйте, шериф! Как поживаете? Я тут решил прикупить презервативов, но мисс Уинфри, кажется, отказывает мне в этом удовольствии. Если он сейчас добавит «Представляете? Мелисса — отказывает!» — я не побоюсь прямо при шерифе двинуть ему по яйцам. — Кончай паясничать, Роман. Ты слыхал об инциденте на фестивале красок? — Каком ещё инциденте? — С участием твоего брата и этой юной леди. — Да я его и пальцем не тронула… — оправдание не удовлетворило Суорна, и он тяжело вздохнул. — А вы в курсе, мисс Уинфри, что можно схлопотать за публичные угрозы? — Я хотела объяснить мистеру В-рационе-только-пиво, что можно схлопотать за публичные оскорбления. Роман снова затянулся, сосредоточенно щурясь, то ли от дыма, то ли обдумывая что-то важное, будто оно было написано у меня на лице, прежде чем его окликнул шериф. — Ты давно видел Генри? — Я без понятия, где этот эмо. — Дома его нет, в автомастерской — тоже. Я даже был на территории сталелитейного завода, где он часто рисует. — Пишет. Может, дома у мисс Уинфри? — предположил Роман, и я почти решилась двинуть ему по яйцам. — Не видела его со дня фестиваля, сэр, и уверяю, что Генри лишь защищался от нападок. Тот парень пытался его ударить. — Это я намерен выяснить у самого Генри, — деловито заключил шериф и обратился уже к Роману. — Передай брату, что я хочу поговорить с ним. Роман ядовито ухмыльнулся и демонстративно затушил сигарету о сетчатую поверхность урны, показал окурок шерифу и нарочито показательно забросил его в отсек для сигарет. Суорн терпеливо проследил за его действиями и проводил взглядом длинный силуэт парня, который исчез за вызывающе красной дверью «Ягуара» и укатил прочь. Остаток дня я провела в состоянии туповатой апатии, просто перемещая товары по стеллажам, не способная больше переваривать происходящее. Я загнала себя в эмоциональный тупик, и мозгу отчаянно нужен был отдых за неимением абсолютно никакого решения этой проблемы, этого любовно-диссоциативного треугольника. Роман избрал самый простой и действенный способ сделать мне больно — измены, за которые я даже претензий Генри предъявить не могла, потому что он находился в глубоком сне, не ведая о действиях Романа. Разрывая с ним связь, я не подумала о последствиях, о том, на что способен Роман, завладев сознанием Генри.

♪Black Rebel Motorcycle Club — Red Eyes And Tears♪

— Что делать, Питер?.. — беспомощно пробормотала я, и цыган поднял на меня взгляд, катая горлышко бутылки между пальцами, а я отметила, что уже минут двадцать катаю арахис по барному столу. Питер неловко поджал губы и хлебнул пива. — Не завидую я тебе, Мелисса. Не хотел бы оказаться в такой ситуации… Ну ладно, я конечно не против двух подружек, но…. — Питер, это совершенно не смешно. — Да, ты права, прости. Но не говори, что я не предупреждал. Несколько пар глаз периодически поглядывали на нас, но мне было откровенно наплевать на них — пусть думают и говорят всё, что угодно. Мы сидели в самом углу бара возле диванов за маленьким, нестабильным столиком, что кренился всякий раз, когда я опиралась о него локтями. — Может, просто увезти его отсюда? Не могу наблюдать, как разрушается его психика… — Я как-то спрашивал Генри, не хочет ли он уехать и попробовать продавать свои картины, скажем, в том же Сиэтле. Но он привязан к городу — он унаследовал Годфри Индастриз после смерти отца и должен был возглавить компанию после совершеннолетия, но… — Он заболел., — прошептала я. — Да. Он не в состоянии управлять компанией, поэтому Оливия взяла на себя эту обязанность. Даже если бы Генри не заболел, он настолько далёк от бизнеса, что так или иначе передал бы правление Оливии. Но, насколько я знаю, она лишь исполняет обязанности главы. — И чертовски хочет быть главой и по документам… — Не знаю, — Питер пожал плечами. — Их компания активно развивается и питает город, в этом её заслуга, но да, Оливию как человека не очень-то любят.

♪Black Rebel Motorcycle Club — Ha Ha High Baby♪

Тупик, в который я упёрлась, оказался из тройного железобетонного слоя. Если и было что-то, что могло заставить меня вскипеть ещё сильнее, буквально выдыхая пламя, то это конечно же Роман и его безупречно эффективный план насолить мне. Он вальяжно и неторопливо вошёл в бар в компании двух девиц, что буквально висли на нём, явно втянувшие не одну дорожку и готовые абсолютно на всё. Издалека виртуозно взмахнув рукой и ловкими пальцами, Роман заказал выпивку, не проронив ни слова, и бармен лишь кивнул, быстро принимаясь за приготовление напитков. Завидев нас с Питером, Роман ухмыльнулся и плюхнулся на диван в паре метров так, чтобы мне было очень хорошо его видно. Диванные собачки устроились по бокам, прильнув к нему, как две липкие конфеты, и принялись что-то шептать парню в уши, томно поглаживая по ногам и проворно подбираясь пальцами к паху. Комок застрял у меня в горле, окаменел и ухнул в пятки. — Меня сейчас стошнит, — призналась я Питеру. Он обернулся, но Роман даже не посмотрел на него, продолжая пристально сверлить меня нахальным взглядом, позволяя наглым рукам бесцеремонно ощупывать его пах, и казалось, будто они царапают моё сердце своими острыми, наманикюренными когтями. Скрип кожаной куртки под требовательными скребущими пальцами других рук обжигал мне уши, заглушая кабачный рок, что так любили включать в подобных заведениях. — Я возьму тебе ещё один, — пробормотал Питер и отправился к бару. Одна из девиц, хихикая, сунула пальчик во внутренний карман куртки Романа, и он перевёл взгляд на её лицо, заинтересовано ухмыляясь, пока девушка старательно ковырялась в кармане, закусив губу. Наконец, она извлекла пальчик, почти полностью покрытый белым порошком и тут же принялась водить им по губам Романа, следом впечатываясь в его рот в наркотическом поцелуе. Он жадно обхватил её за заднюю часть шеи и прижал к своему лицу, насильственно горячо лаская чужие губы, на которых уже давно не осталось помады. Громко скрипнув стулом, я в смешанных чувствах и паническом импульсе стремительно направилась в уборную, спиной ощущая, что Роман последовал за мной. Посреди хитроумно закрученного коридора он настиг меня, разворачивая к себе за плечо. — Я не хочу с тобой разговаривать, — устало и бессильно пробормотала я, стараясь не смотреть ему в глаза и не видеть зацелованных кокаиновых губ. — Ты что, расстроилась, Мел Би? Разве ты не этого хотела? — Роман для опоры предплечьем упёрся в стену. Он так близко наклонился к моему лицу, что я вжалась в стену, застигнутая врасплох. — Прекрати. от тебя несёт их дешёвыми приторными духами. — Правда? Конечно же нет. Посторонняя аура сладкой туалетной воды, что действительно его окутала, заглушалась удушающе гипнотическим, знакомым ароматом. Так пахнет Генри, не считая табака и терпкого чёрного перца. Он здесь, он всегда где-то здесь, и от этого становилось жутко. Я коснулась гладкой, бледной щеки дрожащими пальцами и почувствовала, что губы мои тоже дрожат. — Пожалуйста, не изменяй мне, Генри… Взгляд Романа застыл на моих губах, затем медленно переместился к глазам. Не меняясь в лице, он мучал меня этой паузой. Его глаза как две чёрные льдины в море крови — усталые, воспалённые и холодно-тёмные всматривались в мои, и где-то там далеко, глубоко в лабиринтах безумия в заточении сидел Генри. — Лисси, тебе нужна помощь? — Всё в порядке, Питер. Я уже ухожу, — ответила я, с трудом разрывая с Романом зрительный контакт и вновь слыша барную музыку на фоне. Мы оставили Романа и вышли в космос свежего воздуха под небом, усыпанным звёздами. Капот красного «Ягуара» поблёскивал в лунном свете, и всё моё нутро рвалось остаться с Романом, раскидать этих девиц и провести остаток вечера вместе, потому что я волновалась за Генри. — Питер, мне тревожно. останься с ним. — Лисси, ты шутишь? Это Роман, он со мной не считается. Хочешь, останемся в баре? — Я не могу, он… делает это специально. Просто присмотри за ним, он нестабилен и может переключиться в любой момент. А я пойду… — Ты не пойдёшь домой одна, даже не думай. Ты видела тех придурков? — Питер покосился на парочку местных парней у входа, что курили, подозрительно притихнув. Я вздохнула и сунула дрожащие руки в карманы куртки. — Хорошо, но ты вернёшься в бар, идёт? — Мелисса, он каждый вечер так проводил время, всегда. Ничего нового. Садись, я отвезу тебя домой. Мы ехали по тёмной дороге молча, минуя сонные дома с редкими горящими на крыльце фонарями, а я не могла отделаться от картинок, что мозг мастерски вырисовывал подобно жестокому художественному антиподу Генри. Вместо цветов и портретов я видела секс, наркотики, выпивку, длинные когти на гладкой фарфоровой коже, что, быть может, уже утром будет раздосадованно рассмотрена её истинным хозяином. — Просто…. присмотри за ним, ладно? — повторила я уже на крыльце своего дома, пытаясь убедить себя в том, что Питер что-то может проконтролировать. — Хорошо-хорошо, я поеду в бар, но ты должна понимать, что я не смогу делать так постоянно, и ты не сможешь. Эту проблему нужно решить… как-то иначе. — Как?! Питер, как? — воскликнула я, срываясь. — Ложись спать, Лисси, — вздохнул цыган. — Тебе нужно отдохнуть от этого всего. Просто… ложись. Сон никак не шёл, ни отрывистый, ни глубокий — я балансировала на грани, пока в теле не появилась характерная ломота, а голова заполнилась неприятным теплом пограничного бодрствования. Я представила, что плыву в большом, тёплом море под палящим солнцем, но фантазия снова и снова топила меня в тёмной воде. Стопы и ладони похолодели, и я раскрыла глаза, проснувшись ото сна, в котором не могла уснуть. Телефон разрывался, хотя сигнал его был спокойной мелодией, но именно сейчас она звучала как тревожный сигнальный звонок. Я ответила Питеру, даже не посмотрев на время, но постепенно осознавая, что всё-таки успела уснуть. — Мелисса? Они… они уехали из бара… я полночи их искал. В общем… — Питер, что случилось?! — Девицы позвонили из мотеля в 911, и Романа забрали. У него передоз, Лисси.