Я зажимаю противника в койке!

Торопливо снимая друг с друга одежду, они стонали сквозь какой-то странный, доводящий до дрожи во всём теле, поцелуй, отпуская друг друга, только когда глупые, надоевшие ненужные толстовки проскальзывали по черепу куда-то вверх и падали на пол, где им и место. — Ты хочешь этого снова? — задыхаясь и пытаясь перевести дух, спросил Фреш Санса, всем своим видом показывающего, что — да, он хочет этого прямо сейчас и прямо здесь, в этом огромном, почти пустом, постоянно ненавистном доме. Всё началось ещё в машине, когда Фреш почти случайно коснулся ноги Санса выше колена, побуждая его выходить из машины снова в этот по-смешному одинокий дом. И тут понеслось. Санс только решился поцеловать своего уже не-такого-уж-врага, как тот снова навис над ним. А теперь ещё и спрашивает, хочет ли он этого! Какая наглость! — Просто заткнись и сделай это! — не злясь, но раздражаясь, крикнул Санс, будто был в этой кухне один. — Так заткни меня. — с нахальной улыбкой передразнил Фреш. Они смеялись. Смеялись скорее сами над собой, над своим глупым поведением, чем друг над другом. Некоторое напряжение спало, и они неожиданно благоговейно уставились друг на друга. — А вот и заткну! — дразнил Санс, прищурив глаза. — Я первый! — будто ребёнок, крикнул Фреш. И они, продолжая улыбаться, слились в поцелуе, словно и не было тех глупых баттлов, той ненависти и унижений. Словно между ними всегда было это странное, не свойственное врагам понимание. Это было похоже на странный, но понравившийся всем танец: вот так вот играть с чувствами друг друга. Фреш усадил Санса на край стола, трепетно касаясь его худого тела лишь кончиками пальцев, будто боясь спугнуть. Как же давно он этого хотел! Сансом же сейчас руководила страсть, так внезапно охватившая его, что он явно потерял свой рассудок, проникая своими нелепо длинными пальцами всё глубже и глубже под рёбра Фреша, доводя его до пика. Фреш трогал его везде: где нормы приличия позволяли, и где нет. Пальцы водили по черепу, рёбрам, бедрам. Им нравилось чувствовать друг друга рядом настолько близко, насколько позволяли кости. Всё ближе, и ближе. Фреш вошёл в Санса, отчего тот вскрикнул, сжав пальцы до белизны. Это было болезненно, но руки, ставшие почти привычными и родными, продолжали касаться его тела. Это было ещё более болезненно — было невероятно странно ощущать на своих костях столько нежности и столько любви. До мучительной боли странно. Всё это было так коротко и понятно, будто ясный лаконичный ответ "Да" на вопрос "Ты любишь меня?". Но всё-таки, дух некоторой недосказанности витал в пряном от сигарет воздухе. Поэтому, сквозь этот самый воздух, сквозь частое дыхание кто-то спросил: — Ты любишь меня? И ответом на столь простой вопрос стало не "Всё так сложно", а твёрдое, уверенное, не нуждающееся в лишних оговорённостях: —Да. Недосказанность испарилась, её место заняла уверенность. Уверенность в завтрашнем дне, в людях, в своём отношении и в себе. Это было клятвой, сказанной в огромном городе, в огромном доме, на огромной кухне уже не маленьким и уже не одиноким скелетом, в ответ на волнительный, так просящий об этих двух буквах вопрос. Так передавайте же эту клятву из уст в уста! Пусть мир услышит этот вопрос и эти две буквы! Ведь каждый из нас хочет услышать это в свой адрес! Так не молчите, спасайте, возите на море, целуйтесь, спрашивайте и отвечайте! Танцуйте, танцуйте всю свою жизнь и не останавливайтесь ни на долю секунды!