За все грехи

      Если бы Хейджи сказали, что однажды столкнётся с самым настоящим демоном — он бы не поверил и решил, что над ним глупо смеются.       Обычно все "демоны" и еретики трепещали перед его именем, опасались его, разившего во имя Господа и изредка пятнавшего кровью недостойных его одеяния. Не смели даже пытаться перейти дорогу и признавались во всём ещё до стула допросов, если не убегали ночами в панике. Один лишь взгляд на свиту — всего-то пара юных послушников, обучающихся грамоте, сестра Казуха с какими-то медицинскими познаниями и секретарь Отаки с парой стражников — многих приводил в священный трепет, и доносы, проклятые и богоугодные доносы текли бурной рекой, не останавливаясь ни перед чем.       Однако все они были лишь жалкими людишками рядом с этим исчадием Ада, которого однажды послал Господь, дабы испытать волю инквизитора и его верность Себе.       Хейджи невольно засмотрелся в самую первую их встречу, когда на коне въехал на пепелище маленького городишки. Впечатляющее зрелище для некоторых непривычных мирян, как с неудовольствием подметил Хейджи, пока остальных просто рвало в кустах.       Вокруг убогие остатки каменных и глиняных домов, даже богатые и самые пожаростойкие обуглились и казались подплавленными. Доски же, крепившие крыши, сгорели дочиста, отчего наверху зияли дыры. Повсюду пустота и тишина, лишь в центре жалкий пепел, валявшийся прямо на улице, как если бы пожар достал людей — людей ли? — за краткие мгновения времени и сжёг, оставляя лишь характерную для поджаренных ведьм вонь. Закат лишь прибавлял ужаса, окрашивая всё в алые отблески пламени, словно они сошли в самую глубь Ада.       И в самой середине площади среди черных угольков — обнажённый бледный парень на цепи у обгоревшего столба, едва лишь порозовевший от солнечных лучей. Тот даже не поднял головы — то ли не услышал топот коней, то ли не счёл нужным.        — Человек! — воодушевился послушник, готовый рвануть на помощь бледному исчадию ада. Глупец! Люди не выживают в огне!        — С каких пор люди выживают в таком пожаре? — процедил Хейджи, присматриваясь только больше к подозрительному парню с непривычно светлыми волосами. Из-за них отправили на костёр? Уже не так важно, всё равно с парнем не всё так просто. Да и застарелые следы пыток видны: остались в виде шрамов.       Демон открыл глаза, пробивая на дрожь и вызывая панический ужас людей, не оставляя ни капли сомнений, за что же именно того пытались сжечь.       Алые глаза самую малость светились, подобно кошачьим. Отблески закатного пожара находили в них своё отражение, напоминая о произошедшем здесь кошмаре.       Демон, самый настоящий.       Хаттори медленно спешился с коня, не спуская с того глаз. Возможно, просто проверка Господом своих слуг? Предыдущий инквизитор отчего-то поспешил с приговором, хоть тот и оказался оправдан. Или какие-то фокусы?        — Казуха! Отаки! Проверьте, не сохранилось ли хоть клочка документа! — отдал он приказ, смело и в то же время медленно подходя к бледному парню, демонстративно не хватаясь за крест на груди. Парень невозмутимо ждал его, даже не пытаясь бежать, лишь самую малость любопытство нет-нет, да мелькало в ужасающих глазах.        — За что горел, дитя моё? За ересь?       Парень молчал, будто что-то пытаясь разглядеть в нём, пока сам Хаттори бегло осматривал цепь и связь с почему-то каменным столбом. Выдернуть будет несложно, а потому загадочный парень легко может атаковать в любую минуту... мог бы, если бы не читаемые в жестах измученность и усталость.       Сколько тот здесь, что почти смог расшатать штырь? И почему до сих пор не вытащил?       Хейджи легко ухватился за цепь, сперва перебирая звенья и проверяя их. Но нет, каждое было идеально, без единого намёка на ржавчину. Значит, свежие, недавно выкованные? И почему-то потратили на того, кого собирались сжечь? Но почему не обычные верёвки?        — Это же опасно! — опомнился послушник и зашептал молитву. Наверно. Это было бы разумно при встрече с демоном.        — Если бы он был опасен, он бы тут не сидел, — фыркнул Хейджи и в доказательство с лёгкостью выдернул штырь и наматывая цепь на руку. — Видишь, сын мой? Если бы он хотел, то сделал бы в любой момент.       Алые глаза уставились на него с интересом, пока сам Хейджи слегка потянул за цепь.        — Пошли со мной. Не обещаю освободить, но оставлять тебя здесь не имеет смысла, — он не стал говорить, что с его точки зрения слишком милосердно для того, кто может быть причастен к такому деянию. Но как тот уничтожил город? Ещё и так быстро, что большинство не успело уйти с площади? — Как тебя звать, дитя моё?        — Хакуба Сагуру, — неохотно назвался тот, с явным трудом вставая. Внешне на нём не было ни ожога, что казалось странным и интригующим.       Что же произошло?       Хейджи невозмутимо направился к коню, ведя за собой необычного пленника, что едва волочил ноги. Не похоже было, чтобы тот представлял особую опасность, но бдительности он никак не терял. Хакуба послушно шёл за ним, даже не пытаясь сбежать — разумный ход, далеко не спрячешься, если твои враги в седле.        — Тут осталось где-то укрытие на ночь? — хмыкнул Хейджи, бегло оценивая силу пожара. Со стороны его въезда не осталось ничего Волей Господа.        — Разве что в деревеньке неподалёку, — отозвалась вернувшаяся Казуха. — Пожар был таким мощным, что сгорело абсолютно всё.        — Хм-м... Кажется, пожар был дня три назад, как раз во время засухи... — задумался Хейджи, неохотно вспоминая вчерашний промозглый дождь и позавчерашний праздник, после которого он покинул прошлый город. Всё же казни очень утомительны, а покоя инквизитору давать совершенно не хотели.        — Сын мой, ошибусь ли я, предположив, что пожар начался во время твоей казни? — Хейджи бегло взглянул на Хакубу, проверяя реакцию того на слова.        — Нет, — негромко отозвался тот, продолжая глядеть в ответ. Неудивительно, что сил у того было немного — сначала долго-долго выдирать вбитый штырь с цепью, а после голодать и попасть под дьявольский ливень. — Не ошибётесь, падре.       Последнее было сказано с нарочитой насмешкой, слишком уж неуважительно выделено интонацией. Однако сейчас Хейджи это проигнорировал, решив сначала решить более насущную проблему.       Грешника он всегда успеет наказать.       С легкостью вскочив на коня, он отправил того медленным шагом, удерживая цепь в руке. И, немного подумав, поднял Хакубу к себе — остальные слишком уж боялись демона со светящимися глазами и тихо шептали молитвы, пока солнце медленно укатывалось за горизонт.       Хотелось бы всё же найти ночлег.       Хейджи направил коня к тюрьме: даже если та и погорела, то всё равно подобие крыши должно было остаться, подземелье же.       Демон слегка расслабился и повис, никак не мешаясь. Даже глаза закрыл, будто бы покорившись судьбе.       Но Хейджи отчего-то был уверен, что покорность фальшива. Тот тих и смирен, пока их цели совпадают — крыша над головой.       Около остатков тюрьмы он снова спешился и помог слезть — просто свалил на землю на спину — Хакубе. Отчего-то заныл копчик, пока демон недовольно вставал с земли под громкие бесполезные молитвы.        — Идём. Сегодня Господу угодно послать нам крышу над головой, — не без иронии хмыкнул инквизитор, не сомневаясь, что совсем недавно тюрьма была заполнена его соратником. — Поблагодарим же его за это!       Не мешкая и не давая вставить ни слова демону — наверняка богохульного, Хейджи вошёл во внутрь, проверяя состояние.        — Факел мне! — почти сразу приказал он, протягивая руку назад. И, получив его от сестры Казухи, бесстрашно направился прямо в зиящую пасть погорелого подземелья. И хоть это прямое безрассудство, Хейджи подчинился своему порыву.       Внутри было пусто, как и ожидалось, даже никакой зверёк не нашёл себе ночлега, кроме разве что мышей — да и в них Хейджи уже не был уверен, слушая хруст под ногами. Мощный же был пожар, с чего бы?.. Да и такой быстрый...       Цепь натянулась — о ней он едва не забыл, в отличие от пленника.        — Сегодня спим здесь, — отдал приказ Хейджи, уводя Хакубу в одну из камер и даже отпуская того, позволяя свалиться на жесткий камень тюремной постели. Сам он расстелил себе на полу, не желая заморачиваться даже с ужином — не в том состоянии были его спутники, чтобы есть после увиденного, всё равно назад полезет.        — А ты заботлив... — растерянно отметил Хакуба, наверняка смотря в спину усмехающемуся Хейджи.       Простая наивная душа — так мимо него не пройти, а сам инквизитор, как верный пёс Господа, спит чутко.       В другом городе он отправит незнакомца вновь в тюрьму, где за того возьмутся палачи.       А пока пускай спит, наслаждаясь кратким мигом мнимой свободы.

***

      Вторая встреча произошла вновь в подземелье, но по совершенно иной причине, чем раньше.        — Он не раскаивается! — Казуха растроенно выдохнула — впервые столкнулась с кем-то упрямее себя.       Хейджи лишь вскинул бровь, охотно отрываясь от очередной бумажки — Господь явно знал толк в наказании собственных слуг! Он был почти уверен, что Ад выглядит именно так: бесконечные стопки доносов, возвышающиеся до потолка, с необходимостью каждую оформить правильно.        — Он?        — Да Хакуба этот! — взвилась сестра, рассерженно скрещивая руки на груди. — Ещё и палачи наши всё время рядом болеют! То поясница отваливается, то им кажется, что их собственные руки-ноги режут! Работать невозможно!        — Спокойнее, сестра. Гнев — грех, а ты сейчас в него впадаешь, — с превеликим удовольствием отбросил Хейджи перо, чуть размазывая чернила по пальцам и почти сразу накидывая чёрный плащ на плечи. — Я разберусь.       И быстрым шагом ушёл, не давая Казухе опомниться и спросить про бумажную работу.       Болеют, значит? И именно палачи?       Сам собой вспомнился сгоревший городок — как раз после казни, её попытки. На что рассчитывала Казуха, отдавая приказ на пытки?       Внизу холодно, даже жар и чад факелов не спасают от пронизывающей до костей дрожи. Воздух влажно-противный, похожий на туман, словно окутывает что-то внутри, мешая дышать.       Хейджи неохотно прячет руки в рукава, сцепляясь пальцами за запястья. До чего же глупый жест, внушающий иным мудрость!       Крики отовсюду уже привычно въедаются в уши — Господь ждёт покаяния еретиков, жаль, только немногих не удастся спасти на земле. Мольбы, хриплые и жалкие, вытеснены где-то на край сознания, почти уже неслышимые. Хейджи обязан привести грешников к Нему, подобно верному псу, что ведёт неуверенных овечек к пастуху, потому давно вынужден закрыть уши от чужой боли. В конце концов, это его миссия как инквизитора.       Шаг за шагом в склизкой смеси тумана и чада, в неверном свете тусклых факелов, мимо живо поднимающейся стражи к единственной темнице, откуда нет ни звука. Прямо к неправильному пленнику, подвешенному за руки, едва держащемуся на ногах и всё же присевшиму, вытягивая руки наверх, но упрямо отвечающему алым отблеском глаз. До чего же непокорный грешник!        — О? Сам пёс Господа решил про меня вспомнить? С чего бы такая честь злокозненному демону? — голос вновь насмешлив, однако ещё и переполнен странным любопытством.        — Отец! Мои руки раздирает на куски, а ему хоть бы хны! — мгновенно жалуется палач, протягивающий свои руки. Никаких повреждений, но на лице читается неприкрытое страдание.       Совпадение?.. Ой едва ли.       Хейджи осеняет крёстным знаменем палача, медленно смакуя буквально каждый слог, каждую букву молитвы.        — In nomine Patris. Et Filii. Et Spiritus Sancti. Amen¹, — почти нараспев произносит он и мягко улыбается палачу. — Ступай, сын мой. Я сам займусь этим исчадием Ада.       Неторопливость и сосредоточенность. Это почти бесполезные ритуалы, но сейчас они успокаивают, погружают в то, что другие бы назвали медитацией.       Хейджи это называет близостью к Господу.       Потому он ждёт, пока палач уйдёт, и закрывает изнутри. Демона необходимо укротить, и просто словами это не сделать — всё же Хейджи инквизитор, а не экзорцист.       Он медлит, снимая чёрный плащ и укладывая его на стол. Если он прав, то негоже пачкать одежду. А потому и белый балахон бережно опускается на плащ, так, чтобы не испачкаться о пол. Остались лишь штаны да крест, обжигающий холодом в ледяном и душном подземелье.       Демон явно растерян и пожирает его глазами — неужели там похоть плещется? Что за грешник, заблудшая душа...        — Покайся, сын мой. Господь милосерден, — мягко улыбается уже тому Хейджи, невольно сомневаясь, что это заметно в полутьме.        — А иначе что? Ты меня трахнешь? — спрашивает тот и... неужели это хвост?.. Должно быть, чудится. Чад от факела, игривая тень, причудливая игра воображения. Не более.        — Benedicite², — начинает Хейджи, протягивая руку к плетям и поглаживая их, выбирая по руке. Не слишком гладкую, не слишком жесткую. И рукоять, что не выскользнет из руки, что ляжет не хуже меча. — Omnia opera Domini.       И одним резким движением проверяет, вслушиваясь в громкий и резкий звук жил, будоражущий воспоминания.        — Domino.       Хлёсткий удар по груди демона обжигает чуть покрасневшую кожу самого инквизитора. Так и есть, каждый удар почему-то отражается на нападающего.       Грудь саднит, но даже так Хейджи не издаёт ни единого лишнего звука, лишь слова торжественной молитвы продолжают течь, похожие на таинственные заклинания.        — Laudate et superexaltate eum in saecula...       И пусть огонь почти бесполезен, от полупотухших факелов больше дыма, чем пользы, как и от малых свечей с благовониями — к вони ладана Хейджи привык с детства, он знает, что скрывается в демонически алых глазах.       Непонимание.       Оно буквально витает в воздухе, лезет в нос и щекочет ноздри — демон явно не привык к столь спокойной реакции на отражение.        — Benedicite, caeli, Domino, — ещё один удар обжигает обоих, одаряя одинаковыми красными следами на груди. Больно. Но отступать уже поздно, не для этого Хейджи выбрал праздничную и длинную молитву. — Benedicite, angeli Domini, Domino.       Хакуба выдыхает, откидывая голову слегка назад, будто пряча лицо подальше от плети, разившей сейчас не хуже меча Господнего.        — Вы специально выбрали молитву с обилием слова Domino, чтобы сечь при каждом упоминании?!        — Benedicite, aquae omnes, quae super caelos sunt, Domino, — всё же не сдерживает ехидный оскал Хейджи, знающий наизусть все сорок строк. Не такая уж и длинная молитва, можно будет ещё пару раз повторить.       Хакуба глухо стонет при ударе, странно изгибаясь перед ним и вызывая совсем смутные желания-воспоминания о временах, когда грех похоти ненадолго подтачивает камень смирения. Желания, что точно так же были выбиты плетью для служения Ему.        — Benedicat omnis virtutis Domino, — отзывается Хейджи, слегка отстранённо разглядывая дрожащего — от боли? — демона, хватающего ртом воздух.       Однако что-то точно неправильно. Тот никак не пытается отстраниться от плети, напротив, слегка льнёт к ней? Неужели не больно? Неужели всё отражается на инквизитора?        — Benedicite, sol et luna, Domino, — проговоривает он, стараясь не думать о сходстве луны и подозрительно бледной кожи демона. Сейчас время концентрации, никак не порочных мыслей и любований. — Benedicite, stellae caeli, Domino.        — Хватит! Почему в этой чёртовой молитве столько одинаковых слов?! — слегка раздражённо выдыхает Хакуба, явно утомлённый однообразностью.        А ведь это всего лишь восьмая строчка.       Что-то обвивает талию и прежде, чем у Хейджи появляются хоть мельчайшие догадки, что же это, его притягивают ближе к демону, отчего они сначала сталкиваются лбами, а после рот затыкают совершенно непотребным образом. Кожа к коже, почти ничем неразделяемые, пока демон обнимает его за шею и цепляется за цепь, чтобы удержаться в стоячем состоянии.       Появляются и другие ощущения, иные, чужие. Хейджи чувствует чужой жар, протекающий в крови, усталость в руках, отчего-то приятное ощущение близости и странное удовольствие от соприкосновения пахов и дразнящее нечто около сосков. Ничто из этого водопада чувств не принадлежит ему, но выкинуть их из головы жутко сложно, когда гибкое тело тщательно цепляется, а во рту — не иначе, как от неожиданности Хейджи его открыл — властвует мокрый язык, отчего-то приятный на ощупь.       Весь мир, окружающий его, искушает чувствами демона, накрывает ими с головой, которая аж кружится от такого изобилия.       Хейджи хоть как-то приходит в себя, когда голой спиной оказывается прижат к ледяной стене, но уже немного поздно. Ноги на талии сцеплены, не давая легко уйти, пока хвост — а это точно он — удерживает ноги Хейджи, связав под коленями. Кто бы мог подумать, что даже измождённым демон окажется таким сильным?        — Падре, я хочу покаяться, — насмешливо шепчет тот в самое ухо, не давая легко уйти от щекотки. — Господь же милосерден даже к таким низким демонам, как я?        — Господь милосерден ко всем, если они искренне желают раскаяться, — отзывается Хейджи, с трудом игнорируя наваждение. По телу пока разливается жар, пронизывающий до самых кончиков пальцев.       Он сможет.       Рука поднимается, занося плеть. Удар. Звонкий, громкий. Он эхом отражается от стен, пугая одним лишь звуком.       Но боли нет. Какого?..        — О, я прекрасно контролирую, что и как вернуть, и с отдачей ли. Но это вы явно поняли и сами, падре, — выгибается под рукой Хакуба, пока губами касается ранее неосторожно открытой шеи и посылает мурашку переполненному грехом сосуду для души.       Хочется оттолкнуть куда подальше. И — в то же время нет. Желания и разум переплетаются в тугой узел, что не так-то легко разрубить.       Это не его желания. Но они жутко приятные, ощущаются как собственные, что пугает.       Это грех. Даже больший, чем он совершает, когда изредка сражается мечом. Один из самых страшных, да ещё и смешанный с мужеложством. Ему не будет прощения, если впадёт в него, никто ему их не отпустит, просто не сможет.       Хейджи пытается как-то оттолкнуть, но ноги предательски подкашиваются, сгибаются в связанных коленях, пока тело вот-вот поддастся демонической магии нахала. Даже руки почти что готовы уцепиться за плечи Хакубы, если тот продолжит так делать.       Суккуб, самый настоящий, пусть и не такой, как описан в Библии. Но это уже не так важно, как вкрадчивый соблазнительный шёпот — Господи, что там бормочет этот демон? Шум моря в ушах всё перекрывает, не давая услышать ни слова.       Поражение близко, это чувствуют оба — заметно по новой волне эмоций, демон чему-то радуется, чем-то взволнован.       Господи, дай сил найти выход!       Но царствует Дьявол, даже хвост перестал удерживать ноги и принялся щекотать кончиком живот...       И в этот момент мир скользит куда-то вверх. В первый момент даже неясно в полутьме, что же случилось, просто алые глаза оказываются вдали, а по затылку что-то ударяет. Саднит мокрую спину.       И тишина, в которой трещит факел и слышны их неровные дыхания.       Он... сполз по стенке на пол?       Опоминаются они одновременно: где-то сверху и по бокам слышен негромкий глухой звук, такой же, когда босые ноги ударяются о пол, пока сам Хейджи сползает ещё больше вниз, отталкиваясь ладонями от стены.       И встаёт, оказываясь точнехонько напротив Хакубы, лицом к лицу. Тому не хватает совсем немного длины цепей, чтобы коснуться, но дыхание ощущается прекрасно, жарко-холодный воздух они сейчас делят на двоих.        — Куда же вы, падре? — шепчет тот почти в губы, и действительно хочется вернуться. Но чьё же это желание? Едва ли Хейджи.        — Почему?.. — он знает, что его поймут, услышат невысказанный вопрос.       Суккубы известны неразборчивыми связями, но тут долго выжидал, да и совсем не сразу напал. Если забыть про то, что было в начале... Господи, тот же прямо предложил тогда!        — Потому что умные и красивые инквизиторы встречаются нечасто. Верно, падре?

***

      Если бы Хейджи знал, насколько греховными станут его мысли после второй встречи, он бы не пошёл к пленнику. Послал бы Отаки записывать показания, попросил бы Казуху найти смертника среди нераскаявшихся, но не пришёл бы прямо в приглашающие ноги искусителя.       Но было как-то уже поздновато. Оставалось лишь горячо молиться на коленях перед сном, прося Деву Марию избавить его от подобных картин, пока демон вкрадывался туда всё чаще и чаще.       До чего же неловко просыпаться в мокрой от белой жидкости постели, когда всю ночь демон приставал к нему во сне, слизывал капли пота, шептал в уши что-то странное, прижимался и тёрся. А днём — будто зная о содержимом снов — просил встречи "с падре", отказываясь говорить с кем-либо ещё и усиливая остальным ощущения от переносимой боли.       Хейджи мрачно возрился на свой меч — легко лежащий в руках двуручник, которым он почти овладел и одной рукой. Пусть Орден поощрял больше духовное развитие, лично он предпочитал тренировать и тело — времена опасные, Арагона Арбуэсе* уже убили, могут добраться и до него тоже.       Но даже тяжелые и изнуряющие тренировки вместе с ежедневной кучей доносов не спасали от отвратительных мыслей. Люди сдавали друг друга, пока Хейджи мечтал заткнуть их — разбираться в каждом логове змей не хотелось, тело ныло от боли, желало массажа и чего понеприличней, и так уже целую неделю. Бедный двуручник уже весь в чернилах от записываемых сообщений, а перья ломались каждый день, не забывая рвать бумагу и ставить кляксы, после чего приходилось переписывать пострадавшую бумажку и желать сжечь всех разом. Так проще, хоть и приходится каждый вечер каяться за столь дурные мысли и заказывать ещё перьев на следующий день.       Можно, конечно, вновь приказать Отаки записывать... Но без этого сложнее удерживать себя от дурных мыслей в сторону демона, хотя и не уберегало от греха гнева.       Прости, Господи, всех идиотов, особенно страдающих словесным поносом в доносах. Это же просто невозможно...       В дверь постучали, и о мече пришлось забыть, убрав быстро его под стол. Посетитель? Или снова пришли жаловаться на несговорчивого демона?.. Хм, бумаги или демон? Что хуже?        — Брат, я принесла тебе немного еды, — порадовала его сестра Казуха. Всего лишь хлеб да вода, но насколько же они лучше всех этих проблем! В такие моменты величие Господа славится особенно охотно, а все болтливые грешники прощаются легче.        — И... тот пленник... он теперь просто молчит. Даже мне ничего не сказал, пока я его осматривала, но руки теперь болят жутко... — тихо пожаловалась та, вызывая вздох инквизитора.       За что ему столько проблем на голову?        — Пусть его приведут сюда, — сдался он, задумчиво поглядывая на шкаф. — Если он так сильно хочет меня видеть — пусть. Это будет его же наказанием... И, сестра, позови плотников посильнее.        — Л-ладно... — согласилась Казуха, явно не совсем понимая ход его мыслей, но не особо перечившая в подобные моменты.       Хейджи же с мрачным удовлетворением принялся за бумаги в шкафу, выгребая их на второй стол — вот какой занятой инквизитор, не затягивайте, господа, аудиенции!       Освободив часть полок, он снял пару и поставил их сбоку, после чего спустился и сам ненадолго в подземелье — за одним прекрасным устройством.       И чего же ему раньше не пришло в голову воспользоваться силами демона для решения подобных проблем?.. А заодно можно и немного наказать нахала.       Вернулся он как раз к тому времени, как плотник вбил в стенку шкафа штырем цепи слегка недоумевающего Хакубы. В одних только глазах читалось искреннее непонимание, зачем было звать, чтобы приковывать к шкафу. Слава богу, что тот молчал со своими пошлостями до тех пор, пока плотники не ушли!        — Падре любит поиграть? — поинтересовался тот, как-то странно выгибаясь. Но красиво, чёрт бы того побрал.        — Падре придумал новое наказание, — мрачно отозвался Хейджи, доставая из-под плаща "аиста".       Недоумение только усилилось.        — Ох, так падре хочет закрепить меня перед более интересными занятиями? — почти промурлыкал демон, наверняка воображая себе нечто непристойное.        — Именно, — легко согласился Хейджи, отчего демон даже не сопротивлялся, пока на нём крепили устройство, сковывающее лодыжки, колени и руки с шеей. Только хвост нет-нет, да выныривал из ниоткуда, обвиваясь вокруг бедра Хейджи и слегка трясь о него.       Хакуба даже кляп позволил себе положить в рот, предварительно лизнув пальцы, да закрепить на шее небольшую "вилку", непозволяющую слишком уж опускать голову вниз.       Полюбовавшись проделанной работой, инквизитор сделал то, что демон не мог никак ожидать: захлопнул дверцу шкафа, прищемив чёртов хвост — а это оказалось неожиданно больно, и вернулся за стол.       Как раз вовремя — очередной посетитель пришёл рассказывать всё, что тому было известно.       И хоть словесный поток никак не прекращался, а за время опроса сломалось аж два пера и кончилась бумага — пришлось сестру Казуху просить принести ещё, в этот раз Хейджи чувствовал некое удовлетворение.       Всё же забавно принимать посетителей, пока в шкафу заперт устающий от затекающих конечностей демон, ещё и недовольный ситуацией в целом.       Хейджи чувствовал каждый момент на себе: как напряглись руки, как начали ныть лодыжки, как разболелись живот, поясница и ягодицы. Как тому очень хотелось опустить голову, но вилка колола в подбородок и ключицы.       А ещё тому приходилось слушать все многочасовые добровольные доносы под скрип перьев и тихие плески чернил с потрескиванием свечей вечером. Так те речи и заканчивались: люди внезапно понимали, что их ересь из них полезла от святости Хейджи и убегали замаливать грехи, заодно на бегу готовясь принять все наказания за свои дела — а ведь всего лишь наверняка приняли чуток ощущений от Хакубы.       Как же удобно иметь демона в шкафу...       Вечером Хейджи открыл дверцу даже почти довольным, несмотря на всё нытьё слабого тела.        — Готов ли ты к раскаянию, сын мой? — спросил он и тут же попятился от хвоста, едва успев вытащить кляп. Гневные искры пытались безуспешно испепелить его, но этим всё проявление негодования и ограничилось.       Какой хороший смирный демон, однако. Неужели всё же действительно решил вернуться на путь истинный?       Всё же физические страдания — лучший способ помочь раскаяться!        — Почему... всё твоё тело ломит?.. — простонал всё же тот, откидывая голову ещё немного назад. — Плечи, руки, колени...       Ах, тот обменялся ощущениями в надежде на более лёгкую судьбу. Наивный демон. Хейджи даже и предположить не мог, что его многодневные тренировки дадут такой неожиданный эффект.        — Предавался молитвам во славу Господа, — слегка ухмыльнулся он, едва сдерживая смешок над недоумением Хакубы.        — Знаю я ваши молитвы... Одни сплошные разврат и чревоугодие... — пробурчал... ревниво?.. демон, отводя взгляд и алея. Это что же тот такое видел, что краснеет после недавнего?!        — И как? Похожи ощущения от моего тела на разврат? — вскинул бровь Хейджи, отходя к столу и заходя за мебель, легонько поглаживая перепачканную въевшимися чернилами и жиром столешницу — должно быть, не от самой благочестивой пищи. Или чего хуже? Увы, уже не узнать.        — Нет... не похоже... — протянул Хакуба, возвращая свой дьявольский взгляд назад. Алые, светившиеся не хуже кошачьих, глаза едва ли преследовали, а в полутьме, лишь частично рассеянной жалкими огарками свечей, даже казались просто подвешенными в черноте теней.       Должно быть жутко. Но не было, потому Хейджи всё же ухватил свой двуручник. Тяжелый. До чего же он скучал по ощущению, когда усталые от долгого письма пальцы обхватывают рукоятку! Когда кисть легонько ноет от тяжести, пока ноги как-то сами становятся в позицию!       Воспоминания вновь нахлынули: вот он сбегает ненадолго из монастыря ради тренировки у старого идальго**, а после получает взбучку от настоятеля. Жёсткую, до крови на спине, не чета чужой боли от плети и от аиста, тогда было невозможно даже накинуть одежду, не то что спать.       И молитвы-молитвы-молитвы, каждая разящая как удар.        — In nomine Patris. Et Filii. Et Spiritus Sancti. Amen, — шепнул Хейджи в такт воспоминаниям, крестясь. — Ave, Maria, gratia plena³.       Священник не должен проливать кровь. Он не должен на территории церкви даже думать об этом.        — Dominus tecum: benedicta tu In mulieribus, — продолжил Хейджи, на доли секунды забывая о настоящем мире, жалкие мгновения времени, что принадлежали ему как человеку — тому разрешено ошибаться и немного грешить. — Etbenedictus fructus ventris tui Iesus.       Совсем немного. Он не может проводить за настоящими схватками часы тренировок.        — Sancia Maria, Mater Dei, — а потому нельзя жалеть себя в эти редкие мгновения. Хейджи танцует с мечом, не сдерживаясь, подчиняясь ритму молитвы-заклинания. — Ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae.       Пауза. Мучительно-быстрая и сладостно-медленная одновременно.       Кончик клинка сам собой оказался совсем рядом с носом замершего демона, будто даже не пытавшегося моргать — сейчас тот быстро-быстро исправлял это, пока дыхание у того отчего-то сбилось.        — Amen.       Хакуба лишь со свистом выдохнул, наверняка пытаясь изогнуться больше, но "аист" мешал тому. Это было странно — слышать подобные движения, такую внезапную волю к свободе — замок тихо и неохотно скрипел-звенел, пока можно было почувствовать лёгкие покалывания около подбородка и шеи.        — Падре... — вновь тот самый шёпот, что тогда влился раскалённым железом в уши и не покидал теперь сны. Тело бросило в жар, но чей тот был?        — Где твоё раскаяние, сын мой?        — Раскаяние? Покаяние? Всё, что угодно, падре, — выдохнул вновь тот, слегка изменяя всё же позу — если судить по звукам: света уже почти не было. Впрочем, было довольно логично, что тот тщетно дёргался: в шкафу мыщцы неслабо затекли, наверняка хотелось расслабиться.       Погасли свечи, оставляя их во тьме — даже дьявольские глаза погасли.       Где-то там, снаружи, ещё кипела жизнь. Братья и сёстры молились Деве Марии, крестьяне сбирались в кучки, тихо обсуждая инквизитора и готовясь сдавать друг друга.       Но здесь, в кабинете, поток словно замер, оставляя их двоих наедине. Тихо, нет ни противных насекомых, ни звуков, кроме как дыхания.       Хейджи может уйти. Наказать чересчур ретивого грешника, оставить того на ночь в шкафу, вынуждая дышать спертым — в лучшем случае — воздухом. Тот будет страдать до самых первых петухов, что прервут слабую дрёму. Если, конечно, уснёт, весь замерзший, голодный и мучаемый жаждой с болью.       Или же может как-то облегчить участь. Хотя бы разделить кусок хлеба с похлёбкой.        — Падре...       Голос казался смутно-смутно знакомым, будто и до этого давным-давно его так звали. Но с чего бы? Он никогда не видел этого демона до недавних пор.       Хвост неожиданно коснулся почти что робко руки Хейджи, вынудив того вздрогнуть. Как давно он подошёл к Хакубе? Почему тот ограничился только этим?       Почему этот демон такой сложный?..       Вновь губы коснулись губ, пока Хакуба едва удерживал себя в сидячем положении — Хейджи знал это, буквально чувствовал напряжение едва ли не каждой мышцы чужого тела.        — Падре... — вновь искуситель льнул, как только мог, жалко цепляясь ладонями за черный плащ.        — In nom...        — Что толку? Молитвы для меня давно пустой звук, — дыхание вновь обожгло лицо Хейджи, словно оказавшегося над пропастью и чудом удерживавшего равновесие. Внизу огненная Геена вместе с лукавым демоном, пока рядом — возможность попасть в Рай, минуя Чистилище. — Deus nobis reliquit⁴.        — Что за ересь?! Он не покидал нас! — возмутился инквизитор, однако не торопясь отстраняться от Хакубы, отчего звук вышел довольно приглушённым.        — Падре, как давно вы орудуете мечом? С каких пор вашей братии разрешено проливать кровь? — Хейджи аж вздрогнул от подобных вопросов, однако ни шанса оправдаться ему не дали. — Я слышал о вас. Пусть я не был уверен, как именно вы выглядете...       Ложь. Отчего-то он это знает. Оба знают. Пока губы касаются, лгать невозможно: нет никаких границ между их ощущениями.       Да кто же Хакуба на самом деле? Как обрёл подобные силы?        — Но о том, что можно и нельзя инквизиторам — наслышан от вашей же лживой братии. Падре... как давно сомневаетесь в Нём? — и пусть имя не названо, интонация не даёт ни секунды усомниться, о ком же речь. — Фанатизм — признак сомнения. А вы фанатик, падре, не так ли? Не от того ли вы избивали себя-меня, пытаясь наказать за мельчайшие еретические мысли?        — Что за ересь... — хочется отшатнуться куда подальше, но хвост, благословлённая Дьяволом конечность, удерживает на месте, очень осторожно обвиваясь вокруг талии. Время словно замирает, растекаясь уже знакомым ритмом и жаром в груди.       Слова жгут. Грудь, сознание, мысли, всё подряд, проходясь лесным пожаром по всему Хейджи, расплавляя его и собирая назад.       И не только слова. Вновь чужие греховные желания накрывают, но более плавно, будто опасаясь спугнуть. Но только ли чужие? Сны никто не отменял.       До странного жарко в привычной одежде, но в этот раз демон более осторожен, не хочет спугнуть жертву. Почему же тот так хочет именно Хейджи? Или так с каждым инквизитором?!        — Суккуб, — полупрезрительно шепчет он, пытаясь хоть немного отстраниться. И тут же замирает, чувствуя на доли какого-то времени необъятные брезгливость и страх.        — Даже не думай об этом! Буду я ещё прелюбодействовать с кем попало! — шипит Хакуба, аж кусая нижную губу в знак протеста. Неприятно, но доходчиво.        — И откуда мысли, что я не "с кем попало"? — насмешлив Хейджи, в то же время чутко прислушивающийся к обуревающим их обоих чувствам. Кажется, кто-то снова жутко недоволен. Какая досада.        — Это то немногое, что я могу сказать после того, как встретился с вами взглядом. Это зелёный пожар инквизиции я узнаю всегда: вы сжигаете меня на нём всегда, как только смотрите. Неважно, что вы вкладываете во взгляд — нежность, презрение, настороженность, да даже если изучаете! Всегда! Всегда я сгораю по-настоящему! — неожиданно получает ответ. Искренний, от всей души, что только бывает у демонов и еретиков. — Вы правы, это не первая наша встреча, и даже не третья... Но разговор слишком долгий, стоит ли того моё покаяние?        — Каждое раскаяние Ему важно, — Хейджи всё же отстраняется, пусть и с неохотой. — Но ты прав. Займёмся этим завтра, при свете дня: я запишу каждое твоё слово.        — Нет смысла. Никто не поверит, — почему-то звучат слова удивительно горько. Может, из-за некого чувства осадка?        — Какие только истории мы уже не слышали, — губы сами кривятся в усмешке — болезненной и не свойственной ему обычно. — Даже дети и сумасшедшие приходят рассказывать нам о грехах. А мы записываем, всё в бумаги. И битвы с драконами, и о чертях из зеркал и шкафов... Что только не слышат эти стены, знаешь ли.        — Но не каждый из них демон, верно?       С этим сложно не согласиться.        — Именно поэтому твоей истории нам придётся поверить. Рассказывай правду, а Господь сам определит тебе место.

***

      Хейджи смотрит на демона перед собой. Сейчас, при свете яркого и жаркого солнца, тот не выглядит ни угрожающим, ни очаровывающим. Так, обыкновенный человек с цепями на руках. Просто сидит с закрытыми глазами — от аиста Хакубу всё же освободили да почистили слегка, после чего усадили на стул перед столом инквизитора, приковав уже к стене. Сидит и ждёт.        — Не мог бы ты начать с самого начала? — не выдерживает всё же инквизитор, слегка царапая кончик пера ногтём. Ожидание утомляет, неудивительно, что это из худших наказаний.        — Падре...       Хейджи слегка вздрагивает от обращения, смутно догадываясь, что демону не нравится. Но приближаться не торопится — бумаги есть бумаги. И так пошёл на поблажку, освободив весь день и прогнав братьев и сестёр.       Взгляд встречается со взглядом. И лишь когда Хакуба смиряется с ситуацией окончательно, дело движется вперёд.        — Не думаю, что моя история как человека сильно интересная. Очередной безродный рыцарь, подавшийся в тамплиеры ради славы и возможностей хоть чем-то занять себя. А после был пойман инквизиторами и осуждён на ссылку в монастыре, — голос звучит ровно, несмотря на не самые приятные события.       Стоп. Монастырь? Тот что, из Англии?!       Хейджи недовольно цыкает языком: и вот как теперь добраться до драгоценных записей?! Те бы подтвердили историю, но Англия... Англия! Не так-то легко будет добиться сотрудничества испанскому инквизитору...        — И что было дальше? — спрашивает он, делая для себя едва заметную пометку в листке. Может, удастся кого уговорить проверить записи... — Тогда, кстати, ты был под тем же именем?        — Не самое английское, знаю. Но на то была странная воля моего отца, — вздыхает Хакуба, устало опираясь о руки головой. — А дальше...       Странная пауза, пока в глазах словно вспыхивает пламя, а на губах появляется нежная улыбка.        — А дальше я сгорел в зелёном пламени ваших глаз, Падре. Даже тогда вы были инквизитором ордена святого Доминика, всё в тех же неизменных чёрном плаще и белом одеянии, — горько смеётся тот, смотря прямо в глаза Хейджи.       И инквизитор молчит, замерев. Невозможно двинуться ни на пульгаду*** под таким взглядом, тело просто не подчиняется, словно закованное в какие-то цепи. Что-то внутри ухает, пока лицо демона оказывается неожиданно близко — буквально в тех же пульгадах, если не меньше — на коленях возникает странная тяжесть.       Инквизитор снова пойман в чужие чары, но в этот раз причина другая — с ним делятся остатками чувств от воспоминаний.       По всему телу проходится пожар. Чужой, но плавящий всё сразу. Так себя чувствует демон под его взглядом?..       И правда, иначе и сказать нельзя.       Горит. Всё тело неожиданно оказывается во власти Хакубы, который пока лишь касается лбом лба. И смотрит, смотрит слегка засветившимися глазами.        — Сгорел... при первой же встрече. Даже тогда вы хотели услышать моё раскаяние — до чего же дурацкий поворот судьбы! — шёпот вновь касается губ, очаровывает, шелестит. — Падре... Вы моё личное Чистилище.        — Что было дальше? — упрямится Хейджи, пока разум окончательно не покинул его. А это будет явно скоро — гибкое тело прижимается к его совсем не хуже, чем во снах, и даже лучше, чем смутно помнится.        — Дальше... бесконечные разговоры. Вы учили меня религии — её правильной версии, как и завещал святой Доминик. Неохотно читали Библию вслух, заставляя учить какие-то отрывки наизусть. Вы и я, свечи и Библия перед чем-то большим, чем просто связь.       Буря проходит по всему телу, а в голове словно роятся воспоминания. Его ли? Хакубы ли? Того его? Чьи же?       Жарко. Отчего-то тесно, но до греховного приятно. Тела переплетены, но этого словно мало, хочется ещё — как можно больше и ближе, насколько вообще возможно для двух людей.       И ещё одно странное ощущение, до сих пор незнакомое, но словно символизирующее их близость.        — Падре... — шёпот звучит неправильно, почти как стон — Хакуба наверняка разделяет с ним чувства сейчас. Но что же это?.. И отчего так хорошо?..       Это грех. Точно он, сомнений нет. Тот, от которого с такой лёгкостью отказался Хейджи, пока не знал всей его силы.        — Что же было дальше? И отчего ты так уверен, что тот человек и я — один и тот же? — выдыхает инквизитор, пока кружится голова и хочется обо что-то опереться, пока окончательно не пал.        — Дальше?.. — эхо щекочет губы и давит, переполненное боли. — Пожар в монастыре.       Молчание. Краткое и до жути красноречивое.        — И... что-то вроде сделки. Не с дьяволом — это было что-то другое. Сделка, подарившая мне бессмертие... то, чего я жаждал тогда больше всего — возможность увидеть вас ещё раз.       Чужие пальцы неожиданно зарываются в волосы, нежно поглаживая по коже и перебирая осторожно пряди. И в то же время они удерживают голову на месте, не давая отстраниться.        — Я найду вас везде, Падре. Я буду вечно преследовать вашу душу, вмешиваться в вашу жизнь. Сколько бы времени не проходило перед очередным перерождением — я найду вас, чтобы вновь сгореть в зелёном костре инквизиции.       Хейджи давится смешком, сам того не ожидая.        — Гончая Ада, погнавшаяся за Псом Господа! Что за абсурд!       Глаза демона сверкнули неким удовольствием, отчего голос даже кажется переполненным мурчания.        — Хорошее сравнение. Близкое к правде. Как и гончая, не отпущу, взяв след, и не поможет никакая молитва, — медленно тянет тот, почти касаясь губами. — Вы мой, Падре.       Необходимо возразить, но слишком поздно: язык Хакубы, пользуясь ситуацией, ловко проникает вновь в рот Хейджи, дразня и пробуждая полузабытые ощущения. Руки осторожно удерживают на месте, пока ноги снова обвивают его талию, удерживая на месте.       Кабинет не темница, со стула сложнее соскользнуть вниз, особенно когда хвост буквально привязывает колено к ножке мебели. И хотя руки у Хейджи свободны, тот совершенно не представляет, что ими делать, да и не слушаются те, пока в голове вновь скользят чужие воспоминания и чувства.       Хейджи же никогда не прелюбодействовал... Так откуда же в голове обрывки о контрасте их тел? Воспоминания, каков же Хакуба на вкус? Мысли о том, что так всё и должно быть?..       Это неправильно. Неугодно Господу.       Но почему же рука сама слегка гладит Хакубу по спине, отчего тот вжимается только больше и стонет прямо в рот, вынуждая глотать звуки и слюни, пробуждая странную жадность?..       Что же будет правильным?.. Оттолкнуть демона, собраться с силами и швырнуть того навечно в темницу. Или же прижать к столу, пробуя-вспоминая?.. Слушая отчего-то приятный голос?       Сложно. Голова плавится и раскалывается одновременно, пока демон даже не думает прекращать. Разве что руки спускаются на плечи и залезают осторожно под плащ. От них хорошо, даже слишком. Причём обоим — Хакуба аж ёрзает на коленях, пока улавливает сам удовольствие Хейджи.       Сейчас всё разделено на двоих, он это чувствует. И усталость, которая медленно поддаётся и уходит, сменяемая приятными ощущениями, и желание чего-то большего и греховного.        — Падре... — губы обжигают шею вновь, пока ладони мягко поглаживают грудь прямо через одежду. Пока через одежду — в этом Хейджи отчего-то уверен. И никак не отстраниться, напротив, до невозможности хочется прижать к себе демона, позволить тому показать самые глубины греха.       Он даже не замечает, когда именно его собственные руки предают идеалы и начинают поглаживать бока Хакубы, то и дело натыкаясь на разные шрамы. Тот и рад этому, выгибаясь и не отрывая своего пристального взгляда от Хейджи.       Алые глаза очаровывают, манят, не дают покоя. В них столько эмоций, что можно было бы запутаться, если бы не связь между ними.       Самый настоящий шторм. Нежность. Похоть. Страх. Неимоверная жадность.       Демону нравится будить похоть в Хейджи, вынуждать того гореть под своими ладонями и вызывать прерывистое дыхание. Тот хочет ещё и ещё, будто мечтает о чём-то, пока непонятном до конца инквизитору, но что очень хорошо известно тому.       Греховная плоть упирается в живот, отчего и без того немногочисленные мысли окончательно путаются. Что хуже — сам Хейджи почти отчётливо ощущает бедро демона собственной плотью.       Смущает. И в то же время хорошо.        — Не беспокойтесь, Падре. За вами я последую куда угодно... И в Ад в том числе, — внезапный шёпот будоражит душу, очень хочется верить вкрадчивому голосу в самом ухе. И языку, нежно касающемуся самым кончиком его шеи — тоже.       Дрожь охватывает тело, грех сжигает разум — кто же знал, что тот бывает такой силы?..       В Ад тоже, значит?       Позиция меняется, и вот уже Хейджи смотрит в глаза слегка ошарашенного демона — едва ли тот ожидал оказаться вжатым в чёртов стол и вляпаться в проклятые чернила — последнее, правда, было абсолютно ненамеренно и случайно.        — В Ад, говоришь? — эхом отзывается Хейджи, удерживая руки демона своими и продолжая смотреть в преисполненные греха алые глаза. — Как интересно.       Хакуба явно растерян, вслушивается в ощущения и получает лишь "внезапно" взявшееся раздражение.        — Довольно самоуверенно с твоей стороны, — хмыкает инквизитор, отстраняясь и невольно, почти инстинктивно принялся стирать "грязь" с ладоней. — Но ты прав, тебе никто не поверит. Кто поверит в байку о священнике такого сана, что так легко пал жертвой низменной страсти?       Ладно, в это легче всего поверить — увы, даже инквизиторы лишь люди. Errāre humānum est⁵.

***

      Хейджи не оглядывался.       Лошадь мчалась быстрее обычного, пока ветер пытался выбить из инквизитора глупые мысли, а деревья приветливо шелестели и будто бы и впрямь не скрывали разбойников.       Вперёд, в иной город по дороге, оставляя пыль за собой и дурацкие воспоминания вместе с грехом.       Это похоже на побег. Он знает это, недаром столько времени ушло на подобное решение.       Вперёд, оставляя бессонные ночи и яд, пробудившего такие мысли и желания. Для того внешне ничего не изменится. Каждый вечер обход преступников, извечные миски с водой и кусок священного хлеба, даже никто не пытает. И не хочет.       Только вот одного упрямого еретика увели, что сопротивлялся годами. Но те же даже не общались, едва ли демон знал об этом. Хотелось бы, потому что тот бы легко понял, что это значит.       Праздник. Казнь. И уезд инквизитора в другой город на встречу с иными еретиками.       А демон остался там, в прошлом.       От этого до противного пахло трусостью, буквально било в нос, отчего хотелось разогнаться как можно больше. Вперёд. Сейчас Хейджи тому ничем не поможет, демону стоит остыть в темницах.       А ещё... просто страшно сорваться и спуститься вниз, к пленнику. К выжидающим алым глазам, вновь коснуться чужих губ и почувствовать такую близость, что не бывает даже с Господом. Возможно, даже больше — едва ли наученный горьким опытом Хакуба скажет хоть слово.       Вперёд. Прочь от такой возможности.       Но горело в крови и ещё кое-что, так же вынуждавшее мчаться больше, от чего на щеках играл лёгкий румянец, а губы сами кривились в усмешке.       Как быстро Хакуба раскусит ловушку? Как быстро освободится? И действительно ли помчится, подобно Адской Гончей, за ним?       В возможностях демона Хейджи ни капли не сомневался — недаром в последнюю встречу тот легко оказался на его коленях. Всего лишь толкнуть кузнеца в ненужный момент болью, и штырь входит слабее обычного в стену. А там уже и выдернуть назад несложно, как и шантажировать "проклятием".       Потому Хейджи мчался вперёд. Соврав горожанам о пункте назначения, свернув с указанного пути, когда город исчез за горизонтом и ещё немного, летел на лошади и скалился самому себе, пользуясь, что сейчас его никто не видит.       Вперёд. Избавиться от греха или невольно впасть в него только сильнее — а едва ли он сдержится, если Хакуба всё же дойдёт до него и вцепится назад... Если, конечно, тот успеет.       Гонка с грехом началась. Адреналин переполнял инквизитора, смутно чувствавшего, что что-то делает не так, но всё равно не в силах был отказаться от подобного пари с демоном.       Разумеется, неозвученном пари. Дурак он, что ли? Так точно проиграет, это условия почти сдавшегося. И Хакуба точно это заметит, тот далеко не дурак и довольно образован.       Вперёд. Навстречу мутной рутине, почти ненавистным доносам, которые вечно надо записывать, утренним и вечерним молитвам, простому общению, кратким, но всё же изнурительным тренировкам. Ко всему тому, что изгонит грех из мыслей, если кто-то будет слишком медлить.

***

      Хейджи медлит перед тем, как войти в свою келью. Ощущение неправильности не даёт покоя, пока сердце под крестом бьётся отчего-то сильнее. И в то же время нет?..       Быстрым движением он касается собственной груди перед тем, как горько усмехнуться и опустить кисть к дверной ручке.       Ощущаемый и настоящие пульсы не совпадают.       И потому усмешка лишь становится шире, когда скрипящая дверь неохотно открывается и показывает скрытого за ней гостя. Тот мог бы быть незаметен... Если бы не алые огоньки, мгновенно вспыхнувшие от пламени свечи в другой руке Хейджи.        — Ад находится немного не по этому адресу, — хмыкает инквизитор и осторожно закрывает за собой дверь.       Он должен позвать стражу. Поднять тревогу. Хоть как-то просигнализировать, что происходит что-то неправильное в этой келье.       Однако в тишине лишь щёлкает закрываемый замок и на долю секунды прерывается чужое дыхание.        — Так и вы не там, падре, — тягуче-медленно отзывается Хакуба, упрямо не сводящий взгляд, но сейчас ничего не делая и позволяя себя кратко осмотреть издалека.       Надо же, даже заставил с себя цепи снять. Практически свободный человек, что раздобыл себе где-то по пути штаны с рубахой и почему-то упрямо рвался назад в неволю.       Хейджи тянет, пока подходит к демону. Откровенно не торопится, продолжая рассматривать и всё так же удерживая в руке свечу. А после задувает ту и быстро крестится, на краткие мгновения прикрывая глаза и отчаянно жмурясь.        — Падре?        — Да, сын мой?       Хвост робко касается руки, почти что щекоча ладонь самым кончиком. И пальцы осторожно обхватывают его, изучая на ощупь.       Гладкий. Немного скользкий, зато тёплый и, кажется, приносящий удовольствие — в темноте можно услышать тихий всхлип.       Второй ладонью, убрав свечу в сторону, Хейджи накрывает волосы демона, больше проверяя свою теорию про рожки. Совсем небольшие, но совершенно неострые, отчего закрадываются дурацкие мысли почесаться о них.        — Падре?.. — демон льнёт к прикосновениям, но опасливо, явно опасаясь сделать что-то не то.       Чужие ощущения медленно вливаются, перемешиваясь с его собственными и практически сливаясь с ними. Надо же, Хейджи даже успел соскучиться за это небольшое время — всего-то четыре дня.       Ладонь медленно гладит демона по волосам, после же мягко касается щеки. Большой палец даже почти нежно проводит по нижней губе, вызывая учащённый пульс.        — У меня есть к тебе предложение, сын мой, — спокойно шепчет инквизитор, лишь самую малость жалея, что не может уже смотреть в эти отблески демонических глаз.        — Я не собираюсь оставлять тебя, — мгновенно вскидывается Хакуба, сразу же замирающий от горького смешка Хейджи.        — Ты, кажется, собирался за мной куда угодно? Даже в Ад, верно? — отзывается инквизитор и наклоняется ближе. — Именно туда я и хочу залезть. В самый настоящий Ад, устроенный прямо в Церкви!..        — Падре собирается захватить престол?.. — сколько же недоверия в голосе.        — Кто знает... Власть нужна лишь для того, чтобы вести стадо к Раю. Люди слишком глупы, чтобы это понять, и достаточно глупы, чтобы... — Хейджи не договаривает вслух, но и так знает, что его поняли правильно. Надеется на это.        — Только если падре...        — Возьму на себя. Как тогда.        — Тогда согласен, — тихо отзывается демон, пока Хейджи усмехается лишь более болезненно. — Что-то случилось за эти дни?        — Так... заглянул на огонёк Великий. Но не думаю, что сейчас время для этого, сам увидишь, сын мой, — недовольно фыркает он перед тем, как прервать распросы.       И тут же замирает, неуверенный до конца, что же делать дальше сразу после касания губ.       Как же неловко... но нечестно будет остави...       Да кого он обманывает? Хейджи просто хочет этого сам.       Потому он почти сразу смелеет, прижимая демона к себе и пробуя сам углубить их контакт, слегка обжигаясь о тело рядом. Воспоминания из снов бурлят в голове вновь, самую малость кружа голову, пока опешивший демон приходит в себя.       Мазнув губами по подбородку, Хейджи всё же пробует Хакубу на вкус и тут же недовольно хмурится: точнёхонькое попадание, точно так же, как и во снах.       И если демон не лгал... То неужели это прошлая жизнь вмешивается в эту? Странно, слишком странно, но сейчас не до этого.       Следующий момент тоже неправильный и очень смутный. Вот он только пробует на вкус, а вот уже обе ладони под хлипкой тканью рубашки поглаживают бока и задирают явно лишнюю одежду. Кровь словно кипит уже в который раз, пока где-то над ухом вновь необычный стон, да и хвост уже обвивается вокруг бедра. Точно не отпустит, не в этот раз, когда слишком ждал подобного.       Ощущения вновь делятся на двоих, отчего даже кажется, что Хакуба везде: под руками и под одеждой, под губами и у шеи, крепко сжимает бёдрами ногу и будто сам пойман в ловушку. Чужие фантомные воспоминания щекочут спину, пока сам демон почти что отчаянно прижимает к себе обеими руками.       В какой-то момент — сложно разделить их, когда поглощён подобной связью, — всё же и одежда, наверняка вместе со спасительным крестом, Хейджи оказывается на полу, пока демон льнёт к нему больше, обжигая Геенной и нагло обвивая хвостом уже греховную плоть.        — Падре... — шёпот погружает только глубже в грех, особенно такой тихий и прямо в ухо, позволяющий почувствовать дыхание и щекочущий кончик языка. — Прошу... Назовите меня по имени.       Сквозь туман просьба почти неслышна, но всё же она как-то доносится и выполняется.        — Са-а...гуру, — так... странно звучит. Давно ли Хейджи охрип? Давно ли голос отливает всеми оттенками греха? Давно ли он сам настолько потерял голову?       Алые глаза переполнены нежностью и слишком уж хорошо сочетаются с румянцем — последнее, что запоминается перед чем-то совсем новым и неизведанным, сделанным одним лишь хвостом.       А ведь... может быть и лучше?..        — Падре Хейджи?.. — от обращения инквизитор вздрагивает и обнаруживает свет Луны на лице обеспокоенного демона. Он что, выпал из реальности?.. Но на сколько? Почему?       Пальцы проходятся сквозь волосы Хейджи, чуть поглаживая кожу.        — Я рад, что с вами всё хорошо. Было бы грустно следовать за вами в Ад, не напомнив все прелести Рая, — тихо смеётся демон, улыбаясь как-то лукаво и даже хитро щурясь. — Всё хорошо, доверьтесь мне.       Верить демону?.. Хах, какая глупость. И кто из них кого ещё пленил?..       Хейджи лишь фыркает, неохотно устраивая голову на демоне и слушая чужой спокойный пульс.       Это всё же было приятно, хоть и жутко непонятно и смазано.        — Не трожь только мои уши. Щекотно.

***

      Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Всё хорошо, Великий не вызывает у него ни капли гнева. Не стоит злиться на высокопреосвященство.       Выходило так себе.       Хейджи недовольно покосился на пиршественный стол — весь в дичи да вкуснейшем вине, достойном самого короля. Или же Великого инквизитора, довольно восседавшего в центре и с удовольствием попеременно то поглощавшего очередное блюдо, то наблюдавшего за выступлением неумелых мальчиков и девочек, пытавшихся петь псалмы.       Сагуру стоял сзади, приведённый в более достойного особенного пленника вид. Хейджи утром с особым удовольствием надел на того ошейник с недлинной и простой цепью. Почти что раб, только более одетый.        — Падре? — тихо шепнул тот, опираясь слегка на спинку стула и явно смотрящий с недоумением. — Почему вы не едите?        — Я наелся, — угрюмо отозвался Хейджи, косясь в сторону очередных "ангелочков". Господи! Если бы он знал, что в этом городе будет Великий, то не приехал бы!       Ску-ко-та. Хуже даже доносов, записываемых ныне секретарями. И даже не уйти — не оскорблять же этим Великого!       Хейджи неслышно скрипнул зубами, стараясь не смотреть направо с ненавистью — увы, он был усажен слева от того! Что за досада и пустая трата времени!        — Брат мой, не скромничайте! Одним лишь хлебом сыт не будешь, и потому Господь послал нам мясо! — хохотнул Великий, пытаясь по-дружески приобнять Хейджи и вызывая глухое желание ударить того. Не самое разумное желание. — Кстати, кто этот вьюноша за вами? Не припоминаю его раньше...        — Демон по мою душу, — криво усмехнулся Хейджи, мысленно слегка ликуя — наконец-то более интересная тема! И к тому же нужная! — Перевоспитываю и приучаю к любви к Нему, как и положено Псу.        — Демон! Да вы брат, шутник! — рассмеялся Великий, посмотрев с лёгким интересом в сторону Сагуру и тут же замерев. Ох, наконец заметил глаза?        — Если бы, ваше преосвященство. Можете сами проверить. Еретик, да ещё и каждый удар не от истинно веруюшего отражается назад, — развёл руками Хейджи с фальшивым вздохом. Где-то внутри бешено стучало, а ладони самую малость вспотели, однако он не позволял себе расслабиться. — Шутка ли — утверждает, что Его нет!        — Но зачем верить в то, чего мы не видим? — легко подхватил игру демон, наверняка усмехаясь. — Свои рога и хвост я могу увидеть, вашего Господа — нет.        — Ха-ха... Где же вы нашли такого, брат мой? — нервно хохотнул Великий, чья рука внезапно задрожала.       Наглый хвост резко защекотал шею, проясняя причины испуга.        — На пепелище. Кажется, его неудачно пытались сжечь, — честно отозвался Хейджи и задумчиво наклонил голову. — Правда, я сомневаюсь, что он сам сжигал всех. Скорее, внушил людям, что те горят, те же поверили.       Хейджи чуть наклонил голову, будто бы размышляя, однако демонстративно не смотрел в сторону демона, как если бы тот его ни капли не волновал. Даже руку Великого сбрасывать не спешил, так, чуть нервно повёл плечом.       Зато щёлкнул по наглому хвосту, прогоняя от себя назойливую конечность.        — Убери это. Или будешь читать весь цикл молитв вместо трёх.        — Падре любит слушать мой голос? — лукавый голос был преисполнен пошлости, но нотки некого страха всё же можно было услышать. Не то чтобы Хейджи слишком уж сомневался в том, что демоны умеют лгать, однако конкретно этот всё же был хорош.        — Два раза, — невозмутимо отозвался инквизитор, успокаивая себя. Он мог чувствовать напряжение Великого по лёгкому сжатию плеча, да и выступающие, слуги и братья с сёстрами напряжённо подслушивали их разговор. Сейчас нужно было доказать тем, что он действительно легко управляется с демоном. — А так же плети и бадья святой воды.        — Грозный... — недовольно фыркнул Сагуру, всё же убирая хвост. — Больше не буду. Но вы лучше поешьте хорошенько, падре.       Послышось тихое ойканье справа. Что-то случилось?..        — А вот вам, ваше прегрешенство, лучше меня не трогать, — внезапно отозвался демон откровенно холодно, будто окатив чистой родниковой водой.        — Прегрешенство?! — возмутился было Великий, но резко скис под недоумённым взглядом Хейджи и высокомерным — Сагуру.        — Прошу прощения, ваше высокопреосвященство, — со вздохом Хейджи встал из-за стола и поклонился, — благодарен вам за угощение Его дарами, но сейчас вынужден откланяться. Мне стоило получше воспитать демона перед тем, как позволить тому выйти в люди.       И, уже не слушая, он решительно направился к выходу из обеденного зала, удерживая демона на цепи. Дышать было тяжело — как и условились, все неприятные ощущения переходили на него, но сейчас было как-то всё равно. У него получилось! Получилось!       Страх в глазах Великого, ох, это недоумение!        — Церкви пора встряхнуться, — оскалился Хейджи уже в келье, отпустив демона и заперев за собой дверь. — Теперь у меня есть отличный повод для того, чтобы покинуть... город.        — Укрощение строптивого меня? — негромко хмыкнул Сагуру перед тем, как нахально обвить руками его талию и пристроить голову где-то на груди под плащом. — Не слишком ли опасное было выступление?        — С прегрешенством ты точно перегнул палку, сын мой, — тихо фыркнул Хейджи, отворачивая голову в сторону и пряча улыбку. — Додумался же!        — Нечего было пытаться меня трогать, — возмутился демон, обвиваясь ещё и хвостом теперь. — Я просто отразил на него все свои неприятные ощущения.       Инквизитор высвободился из чужих рук и, щелкнув по небольшому мешку, накинул его на спину, не забыв вернуть меч на пояс.        — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen, — перекрестился он перед тем, как направиться к выходу из кельи. — Выступаем сейчас, остальные нас догонят. Иначе, после твоей дерзости, у нас действительно могут быть проблемы.       Сагуру молча последовал за ним, словно тень.       Надо бы тому лошадь раздобыть всё же... И чего демоны такие проблемные иногда? Например, без крыльев? Те бы существенно упростили задачу!       Хейджи на долю секунды сжал свой крест и выдохнул: дорога в Ад начала строиться. Скоро... будет жарко.

***

      Ночь. Тишина, едва прерываемое треском дерева. И никого в свете неправильно алой луны, словно затевающей что-то недоброе.       Хейджи мягко улыбнулся, прислушиваясь к происходящему. Недовольные жучки затихли, как и мирные крестьяне, улегшие вроде бы спать до первых петухов. Деревня словно вымерла на какое-то время, лишь в паре домишек отчего-то горел свет.        — Что-то не так? — тихо спросил Сагуру, не сводящий с него взгляд.       Отнюдь. Всё именно так, как и должно быть.        — Просто луна красивая.        — Ложился бы ты... Скоро приедет Великий, и нам надо будет повторить шоу... — вздыхает демон, наверняка думающий больше о другом времяпровождении.       Хейджи медленно отошёл от окна, подмечая едва слышимый шорох. Скоро.        — И то верно, — он сел на кровати, лениво прокручивая в голове уже сделанное. Не один месяц ушёл на нагнетение страха, пора бы инквизиторам опомниться.        — Жалеешь? — вкрадчиво спросил демон, будто змей на яблоне. Зря, Хейджи не о чём жалеть.        — Эти месяцы не прошли зря. Отныне ты почти что Люцифер, символ страха неверных, — улыбнулся он, чувствуя себя почти что умиротворённым. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen. Да простит меня Он за такое богохульство!        — Если бы услышали другие инквизиторы, мы бы отправились на костер, — фыркнул Сагуру, обвиваясь вокруг и пытаясь уложить к себе.       Шурх-шурх. Треск. Почти неслышно, но это происходит. Даже, кажется, есть звуки копания земли.        — Должно быть больно, — Хейджи наклоняется и касается губами довольного демона. Тот не слышит, да и не нужно.       Потому Хейджи снимает крест — не стоит носить на себе символ чистоты во время греха, — и слегка прижимается, дразнясь только больше.       Месяцы упорного труда. Месяцы приятных познаний. Месяцы подготовки и разговоров с демоном.        — Падре... — шепчет тот в самое ухо, будто догадываясь о чём-то, но на деле лишь привыкнув быть почти неслышным. Демон льнёт, соблазняет, тянет в грех.       Жарко. Под руками горячее тело, отзывающееся на каждое прикосновение, греющее удовольствием в ответ. Глухой стук. Должно быть, крест неудачно впечатывается в пол — ничего не видно, даже Луна ушла от них, спряталась под покровы. Дышать скоро будет нечем, пока снаружи горит всё сильней.       И лишь в самом конце Хейджи внезапно надевает крест отнюдь не на себя — на Сагуру, не забывая погладить того по щеке.       Душно. И, наконец, яркий свет освещает недоуменное лицо демона, что до сих пор так ничего и не понимает. Зато наконец слышит треск огня.        — Пожар?!        — Костёр, — горько-горько смеётся Хейджи, глядя на деревянное перекрытие у окна. Дым застилает лёгкие, отчего невольно вспоминаются темницы. Там же начались их полноценные отношения? А встретились они на пепелище. Вот уж ирония жизни!       Он лениво подходит к своим вещам, скрестив руки на груди — уже поздно, верно? Дверь и окна в огне, а камень с глиной не так уж и легко сломать.        — Ты же не думал, что мне и впрямь позволят захватить власть? — Хейджи медлит перед мечом, поглаживая пальцами по самому лезвию. — Церковь давно прогнила. Костёр ждал меня с самого появления тебя за моей спиной во время обеда с Великим.       Боль. Не физическая — хоть Хейджи и начинает кашлять, его поглощает чужая боль осознания. Того, чего ждал он с самого появления безумной идеи в голове.        — Ты... станешь их проклятием, которое не может умереть. Станешь цепями, что сдерживают бешеного пса на поводке у Него, — инквизитор осторожно поднимает неожиданно тяжёлый меч и идёт назад.        — Какого черта?! Падре! — ох, демон зол? Того можно понять.        — Это плата за мой грех. Я сошёл с пути, что начертил мне Господь, — тихо смеётся Хейджи, чуть ёжась от нарастающего жара. — И это — твоя. Ограничь Церковь! Искупи этим свой грех, и тогда, возможно, в следующий раз тебе повезёт гораздо больше.       Он медлит перед тем, как перекрестить демона Сагуру и отдать тому меч.        — Береги его, и тогда он сбережёт тебя. Только не убивай крестьян и Отаки с Казухой, ладно? Они ни в чём не виноваты, — шепчет он перед тем, как коснуться лбом лба. — И... ещё одна просьба. Помолись за мою душу потом.        — Падре... И кто из нас двоих ещё демон, а? — в голосе слышна тихая ярость, но всё же Сагуру обнимает его вместе с мечом. Дрожит? Возможно. — Мне не особо нравится твоя просьба... Но я выполню её. И найду снова тебя. Я не хочу тебя снова отпускать...        — Прости. Мы бы никогда смогли быть вместе, пока делами заправляет Церковь, — слова противно горчат, да и говорить всё сложнее. Едва что-то видно из-за огня и дыма, кроме алых, как язычки, глаз прямо перед ним. Тени танцуют, словно черти, но это уже не важно.       Тот... плачет?..       Хейджи обнимает в ответ и кратко целует в лоб перед тем, как вновь закашлять.        — Береги себя. Да укажет Господь тебе путь...Sub tuum praesidium confugimus... Sancta Dei Genetrix⁶... — всё тяжелее дышать и говорить, перед глазами словно темнеет, но Хейджи упрямо молится Деве Марии, проговоривая слова так чётко, как только может.        — Nostras deprecationes ne despicias in necessitatibus... Sed a periculis cunctis libera nos semper, Virgo gloriosa et benedicta, — немного, совсем немного осталось слов в молитве. За себя Хейджи не боится, больше за Сагуру. И лишь надеется, что к просьбе завзятого грешника всё же где-то там прислушаются. — Domina nostra, mediatrix nostra... advocata nostra!       Немного...        — Tuo Filio nos reconsilia...        — Падре!.. — страх. Он пронизывает чужой голос и тело Хейджи полностью, вонзаясь не хуже иголок под ногти.        — Tuo Filio nos commenda... tuo Filio nos... repraesen...ta, — смог. Закончил молитву.       Можно и упасть в объятия мягкой тьмы и паникующего демона. Упасть, чтобы, возможно, больше никогда не проснуться.       По крайней мере, как испанский инквизитор Хаттори Хейджи.