Бесконечное путешествие

Пролог.

      Свернувшись сидячим клубком у двери на кухню, откуда раздаются шипящие, ядовитые вскрики, маленькая девочка отчаянно кусает губы и пытается сдержать слезы, с силой вдавливая тонкими пальцами глаза. Ей, незамеченной ругающимися родителями, очень больно и страшно. Она не знает точно, но ей кажется, что привычный, яркий мир, где мама и папа улыбаются друг другу, а её баюкают в сдвоенных объятьях, медленно, со скрипом и звоном, последовательно рушится. Где-то внутри зреет уверенность, что завтра, пока они будут обедать все вместе, мама и папа начнут вялую беседу, попутно одаривая другому фальшивые улыбки, - лишь бы дочь не заметила, что всё изменилось -, а стоит малышке уйти к бабушке, обещавшей забрать её к полудню, в доме разразится скандал похлеще этого, когда родители боятся спугнуть её, должную спать наверху в своей комнате.       Медленно, бесшумно поднимаясь, девочка трет слезящиеся глаза в последний раз и на нетвердых ногах бредет обратно к лестнице, разом забыв про жажду изнуряющую её ранее. За спиной на пол летит первая тарелка, крики становятся громче.

[ХХХ]

      Девочка, все такая же бледная и измученная внутрисемейными скандалами, но уже немного подросшая, стоит напротив школы, где ей предстоит отучиться четыре года, после которых она официально сможет путешествовать по миру, не имея никаких проблем с законом или семьей. С последним, ей кажется, больше проблем, чем есть, уже не будет никогда. На ней бледная форма, присущая каждой частной школе, а за небольшим забором - двухэтажное здание, значимое «актовым залом» и куда стекается основная масса народа. И не удивительно, что её, застывшую посреди ворот, толкают в плечи и довольно сильно тыкают локтями под ребра, разбегаясь по сторонам. Девочка вздыхает, надеясь, что с этим переездом у неё уж точно появятся друзья.       Не появляются. Ни через три дня, ни через полгода с начала учебы. Её, постоянно погруженную в книги и редко общающуюся с людьми, другие дети предпочитают обходить стороной, насмешливо шикая и, изредка, разрисовывая парту, закрепленную за ней, цветастыми мелками. Девочка злится и печалится, всё больше отгораживаясь от людей различными журналами и книгами, в которых нет места скучным, шаловливым детям. В журналах всё больше появляется информации о покемонах, а книги наполнены приключениями и верными соратниками, истории и статьи захватывают ребенка с головой. Ничего удивительного, что к концу года она получает прозвище «ботанша» и новую кнопку в школьные тапочки каждую неделю. Кажется, даже вне семьи у неё так и не появится человек, которому можно излить наболевшее и терзающее душу субъективно долгие годы.

[ХХХ]

      Ей восемь, и она впервые находит друга. Он игрив, дружелюбен и абсолютно отличается ото всех, с кем ей уже довелось знакомится. Постоянно радостный, он с пониманием выслушивает её причитания о родителях, пока они играют в мяч. Извечно дразняще-игривый, он, обнимая её всем телом, пережидает слезы и болезненные поскуливания, когда она начинает бередить сердечные раны и высказывать о ссорах в семье, в которые с прошлого лета впутался ещё и дедушка, и о решивших не замечать её, как еще одно форменное издевательство, одноклассниках.       Её новый - единственный - друг добр, ласков и обожает воду, особенно - брызгаться в хандрящую девочку, скукожившуюся на берегу моря. А ещё у него на шее бирка с лаконичным «0.5», и принадлежность профессору, уезжающему из города через неделю. Эти три недели, прошедшие в компании покемона, кажутся девочке волшебными. И лишь белоснежный клык, оставленный на прощание, подтверждает реальность произошедшего.

[ХХХ]

      Сжимая табель успеваемости, в котором её имя значилось в первых двадцати числах, девочка не понимает, чем мама, обычно простодушная и добрая - не считая ссор с папой -, недовольна: отчего-то она просит стараться ещё больше и войти в десятку, а то и в тройку лучших, как Микки, младшая дочь соседей, ходящая с ней в один класс. Микки, но мама этого не знает, одна из первых, кто обливает её новенькую сумку чернилами. И единственная, кто ломает её любимый набор карандашей, купленный вместе с бабушкой, что умерла два месяца назад.       Походить на Микки, которую мама расписывает идеальной дочерью, девочка не хочет совершенно. А потому, схватив остывавший обед, который приготовлен в дорогу к дедушке, позвавшего её на эти выходные, она вылетает из дома, едва сдерживая слезы и не обращая внимания на крики, такие привычные, мамы, оставшейся позади. Ноги несут её к старому пляжу с выходом на море, где она любила встречаться с единственным другом, но от понимания, что она совершенно одна в этом огромном месте, становится лишь горше, не успокаивает даже сжатый ремешок, к которому прицеплен тот-самый-клык. Крупные слезы катятся по щекам.       В тот день она плачет в последний раз. Резко проснувшись, я сонно обвела взглядом округу: ряды парт, приставленных друг к другу, широкие спины одноклассников, за которыми я надежно укрылась, отсутствие учителя и громкий гомон подростков, входящих во взрослую жизнь. Скрыв смачный зевок за широкой ладонью, я переложила голову на другую руку, уже не засыпая, но и не находясь где-то в классе: я всё обдумывала сон. Обычно, проснувшись, я редко помнила о произошедшем во сне дольше двадцати секунд, а этот, такой четкий и реалистичный, вбился в голову как просмотренная серия сериала или очередная глава книги. Это было странно, но и вдвойне интересно. В том сне я, сторонний наблюдатель, призраком летала за девочкой, чья судьба была далека от понятия «идеальность». Ей не интересовались родители, скандалящие по поводу и без (хотя началось всё с измен мужа), задирали одноклассники (как хорошо, что с моими я веду бесконфликтную конфронтацию «заплатишь - помогу»), знакомая, могущая стать подругой, примкнула к задирам, а единственный друг оказался вообще существом непонятного происхождения, должного отбыть восвояси под руководством профессора. Н-да. Я редко запоминала сны, чуть чаще - их обрывки, но не редкостью было, что во многих из них фигурировали персонажи различных аниме. Странным было то, что этот сон подстроился лишь под один фэндом - «Покемон», распространившийся по миру в виде игр, манги и аниме включительно, да ещё и крутился вокруг одного действующего лица. Обычно аниме и сериалы, книги и фильмы, фанфики и игры смешивались, крутились в каком-то абстрактном хороводе, где сюжетная линия непоследовательна, а найти смысл - тот ещё квест. Так что, раз за разом прокручивая этот сон в голове, я с упоением пытаюсь разобраться: а в чём же он отличается от обычного. Надо признать, что ни через пять, ни через десять, и даже полчаса, это у меня не выходит. Но особое удовольствие запоминающийся сон доставляет. Через полчаса, собственно, звучит звонок и я, забив на размышления, переворачиваю стул и, скинув учебные предметы в сумку, бреду к раздевалке: весна только началась и мне всё ещё холодно, так что я продолжаю ходить в куртке. Сегодня наша группа единственная, у кого две пары, так что толпы у окошка нет, да еще и большинство однокурсников живут в общежитии, поэтому количество народа от сорока человек сокращается втрое. Везет, в общем. Получив свою красную куртку, я, наспех одевшись, проверяю время выхода автобуса, беспокоясь, как бы успеть до его отъезда с остановки, ведь следующий придётся ждать еще около двадцати минут. Но нет, сегодня мне везет вдвойне (втройне, если считать и сон) и он ещё даже не выехал со станции, отправляется только через две минуты, что радует. На улице, пусть прохладно и слякотно, гуляет свежий ветер и немного пахнет назревающими почками, отчего хочется расчихаться, но мне нравится, пусть и смутно, по старой привычке, беспокоит количество снующих рядом людей. На остановке, в отличие от главного входа техникума, много спокойнее, считай никого и нет, только некая старушка сидит на лавочке, дожидаясь автобус. Пристроившись у облюбованного с зимы дерева, я открыла вкладку интернета, заготовленную еще со вчерашнего вечера, и продолжила читать малоинтересный, но привлекающий редким пейрингом фанфик. Скоро подъезжает пустой автобус и я располагаюсь на последнем сидении у окна, одновременно прикидывая, что удобнее делать в этот час: читать или поспать. С учетом того, что ночка выдалась жаркой: с соседскими криками и завыванием громкого ветра за окном, я решила прикорнуть, кусочком души надеясь, что прерванный сон продолжит своё повествование. Мою надежду обламывала логическая последовательность, по которой сны никогда не продолжаются. Как хорошо, что у всего есть исключения.       Девочка-из-сна вновь повзрослела, теперь ей девять, а клык из кулона перекочевал в браслет: тонкая шлейка из кожи была разрезана злостными одноклассниками. Родители так и не заметили прощального подарка её друга, лишь дедушка однажды поинтересовался, но как-то без особого запала, как после решила девочка: из приличия, вдруг внучка стащила где. А ещё она заняла второе место по школе, обойдя недовольную Микки, которой в пример теперь ставили уже её.       На следующий год ей сдавать экзамен на профориентацию, а после можно будет покинуть город, за четыре года ставший родным. Своей цели девочка никогда не забывала: уйти подальше от ссорящихся родителей; уйти туда, где не будет никаких споров и разбитых тарелок. Ничего особенно выдающегося в этот год не происходит, лишь её обособленное поведение становится ещё одной почвой конфликтов в семье. Дедушка все также зовет её в гости каждые выходные.

[ХХХ]

      До экзамена остается два дня, когда в семье девочки случается невиданный доселе скандал: мама возвращается с работы раньше обычного и застает папу смотрящим телевизор и шепчущим на ухо беловолосой даме смущающие фривольности. Девочка, в это время прячущаяся на кухне, застывает на месте, заслышав разъяренный вопль мамы, слезно и гневно вопрошающей у мироздания в чем она провинилась, и зло кричащей на папу и зашедшую женщину. Никто из них на самом дела не знал, что сегодня девочка решила прогулять школу. Как в детстве скатываясь в комок под дверью, девочка едва сдерживает слезы, слыша по ту сторону звонкие пощечины и грубые приказы папы прекратить, незнакомая женщина тоненько визжит на одной ноте, как заевшая пластинка.       Все эти крики и женская односторонняя борьба продолжаются достаточно долго, чтобы ребенок успокоилась, неслышно успела выпить воды и прильнула ухом к запертой двери. Ссора продолжала набирать обороты, и теперь мама припоминала папе и увольнение, и выпивку, и - вот теперь - женщин легкого поведения, на что оскорбленная взвилась подстреленной пташкой и визгливо попросила «без оскорблений». Мама продолжала распекать мямлящего папу, а незнакомка, споро подхватив сумочку, хлопнула дверью под язвительные выкрики. Девочка уже собиралась дернуть за ручку и выйти обратно в холл, когда вновь послышались крики, но уже испуганные, полные недоверчивого страха. В, судя по звукам, гостиной обвалился потолок, и дальше по коридору зашипело и заскрежетало нечто странное.       Рванув на себя дверь, выбивая ручку, девочка вылетела в коридор, где посреди серого дыма застыли кашляющие родители. Глаза тут же забило гарью, в нос ударил запах паленого, а сбоку и сверху послышалось завывание огня. Как-то не вовремя вспомнилось, что папа расставлял по дому, в частности родительской спальне, горящие свечи (в сумке дамы, вспоминает девочка, блестел красный бок покебола). Родители если и были удивлены её появлению, то не более собственного благополучия, так как мгновенно ринулись на кухню, смочить побольше ткани и бежать из дому. То, почему родители не воспользовались главным входом, девочка нашла сразу: ручка входной двери была неестественно выгнута, а язычок замка плотно скрепил косяк и дверь. Наверное, затуманено подумала девочка, это произошло, когда незнакомка уходила.       Предпринять что-либо девочка не успела, прямо перед ней рухнула деревянная балка, сплошь объятая огнем, а в ногу впилась свалившаяся от удара башмачная полка, откуда посыпалась обувь. Бессвязно крича от боли и страха, девочка оглянулась на кухню, где бледными статуями застыли родители: испуганные и потерянные. Слабыми, трясущимися руками пытаясь стянуть с себя комод, девочка ощутила жар, опаливший спину, а повернувшись пришла в больший ужас: огонь плавно подбирался к ней, подпаливая рассыпавшуюся одежду. Распахнув глаза, я с силой протерла лицо ладонями, сгоняя остатки реалистичного сна. Фантомный жар обжег плечо и я быстро проверила руку, желая убедиться, что сон - всего лишь сон. Так и оказалось, никакого огня не было, лишь побаливал сустав, затекший от неудобной позы. Оглядевшись в окно, я поняла, что ехать мне оставалось остановки четыре, не больше, и наскоро поблагодарила мироздание за вовремя прерванный сон (кошмар?). Автобус редко бывал забит в это время, поэтому вместо осторожной операции «Ледокол», я всего лишь пересела поближе к выходу, потеснив этим слушающую музыку блондинистую женщину, до точного повторяющую черты лица любовницы отца из сна. Хихикнув, я пришла к выводу, что теория, что все видимые нами люди участвуют в наших снах - не выдумка. Неожиданно автобус повело в сторону, взвизгнули шины и подлетели пассажиры, а я полетела лицом вперед, прямо на ступени. У меня не было времени даже испугаться, какое уж выставить руки или перевернуться: всё произошло слишком быстро, а я ещё не отошла от странно-реалистичного сна. Лицо и висок обожгло болью, будто подпалило пламенем. В глаза впились линзы очков, что я придавила весом собственной головы. Рубануло перекладиной по руке, выбирая из меня крик-стон. И запузырился горький привкус крови во рту. Оглушенная смешанными ощущениями боли и огня, я могла только слабо извиваться, крича во всю мощь ослабших легких, из которых выбились последние силы и воздух. Кажется, меня даже кто-то трогал и что-то спрашивал, но все прикосновения сжигались, а в нос заползала несуществующая гарь, должная остаться во сне. Исчезала боль от удара в предплечье, но лентами огня и сухости сжималось горло. Больше не болели глаза от впившихся линз, но разом высохли, высушенные близполыхающим пламенем. Не ощущалась больше горчичная кровь на корне языка, но свело лодыжки, придавленные странно волнующим весом. Я, к своему так и не оформившемуся удивлению, всё больше ассоциировала себя с девочкой-из-сна, сгорающей в собственном доме, а не собой-из-реальности, неудачно упавшей в подскочившем на «полицейском» автобусе. Агония не может продолжатся вечно. Человек не может испытывать боль, превышающую его порог. А дети, объятые пламенем, и подростки с разбитыми висками и проткнутыми глазами не выживают. Я погружалась в блаженную тьму, где никогда не будет боли.