Бесконечное путешествие

Глава 1. Просыпаясь во сне.

Часть 1. Белые простыни, алые шрамы.

«Шрам означает: "Я выжил"». (с) "Принцесса Ангина"

      Страх. Боль. Жар.       Чувства сплетаются в несуразный ком, липкими щупальцами охватывающий внутренности изнутри, сжимаются в мерзкую пыль, готовую в единый момент стать алмазом, и – сжирают меня изнутри, щуря свои пьяные, ненавидящие своды век, полыхающих рыжим пламенем. Иногда мне кажется, что забвение - лучшая из возможностей Смерти.       Мне страшно от их пугающе-безразличного, искренне-боязливого взгляда. Мне страшно от груды огня, оранжевой лентой подбирающегося ко мне и готового мгновенно кинуться, как изголодавшийся пес – на вожделенную жертву. Мне страшно от их бездействия, полного понимая ситуации, но абсолютного страха - кажется, они боятся больше меня - и неспособности сдвинуться с места. Ну же, мама, подними правую ногу, протяни ко мне руки, дай мне ухватиться за тебя, позволь мне выбраться из этого Ада. Ну же, папа, ты ведь сильный, помоги мне, сними с ног эту тяжесть, дай мне уйти от боли и огня, расползающегося вокруг, вызволи меня из Геенны Огненной. Почему же вы всё ещё там, стоите и испуганно глядите, хотя я молю о помощи? Мама? Папа?       Мне больно от острой полки, иглами впившейся в ноги, от гулко стучащего сердца, которое сейчас вырвется на волю, разворотив и грудь, и сарафан. Сердце срывается на дикий стук, бьется бешено и заставляет хвататься за грудь в попытке унять разоряющуюся боль. Легкие тоже - болят, глотать уже нечего, и горло тоже - болит. В глаза забивается черный дым, и я разом забываю про слезы, пытаясь кулаками вытравить эту гадость. Огонь, заставив бешено бьющееся сердце замереть, вспыхнул совсем близко, прямо у пальцев, а левую ногу обожгло болью, проникшей сквозь свалку пламенной змеёй. Спасите.       Мне жарко. И здесь не надо ничего расписывать, проверять своё состояние. Жарко от полыхающего огня, выжигающего воздух и не дающего вдохнуть. Жарко от пламени, подступающего к вещам, раскиданных вокруг, и лижущего доски. Сейчас я как никогда мечтаю о Илле, любящим и могущим разбрызгивать вокруг снопы воды и льда. Иллюзорно я вспоминая какого это: ощущать на коже льдистую корочку и холодные капли - но всё смывается пожаром, огнем подступившимся достаточно близко, чтобы съесть моё тело. Но я не хочу умирать! Боль, охватившая и тело, и разум, заставляет выгнуться, захрипеть и заскрежетать ногтями по простыням в бессознательной попытке унять эфемерную боль. В голове всё мутится, расплывается и мысли, фантомные остатки размышлений из сна, смешиваются с моими собственными, загнанными и забитыми. Печет левую сторону тела, неприятные ощущения тяжкой массы придавливают ноги, а ощущение ладоней смазано, исчезнувшее под гнетом острой боли игл в венах. Голова болит, и даже под нераскрытыми веками пляшут светлые и темные клубки, переплетая в разноцветное веретено, вызывающее ещё большее головокружение и тошноту. Вновь этот сон, реалистичный и теперь со стороны «я» девочки, заставляет забыть о происходящем, о боли и ощущениях. Он вновь продолжение предыдущего, и я слабо мысленно язвлю, что теперь я буду знать какого это - жить на два мира. А ещё меня пугает удивительная ассоциация собственных ран с полученными у девочки. Потому что я ударилась головой, а не ногами, и огня в автобусе не было, и глаза болят не потому, что в них впились осколки, а потому что высохли, изъедены гарью и жаром. Гулко сглотнув слюну, отчего заболело в гортани, я вновь вернулась в «осмотру» себя. И подивилась, поняв, что ни виски, ни лицо не болят, но скована грудная клетка и ноги, а бок колит от съежившейся кожи. Медленно открывая глаза, я невольно поразилась обилию розового цвета, окружившего меня: бледно-розовые стены, неяркая тумбочка, сухенький букет цветов в вазе, простыни и пододеяльник, небольшая занавеска на окне. Обилие цветов ударило по глазам, свет из-за окна заставил зажмуриться, и я осторожно перевернулась набок, стараясь причинять себе наименьшее количество боли. Никогда её не любила, избегая всеми доступными средствами. Если уж начистоту, то я совершенно не понимала, что происходит: последними связанными воспоминаниями были сон, продолжение которого я увидела давеча, и получение увечий в автобусе. Интересно, получается меня всё-таки спасли? Или это - как смешно и нелепо - продолжение сна, только теперь со мной в «главной роли», то бишь в теле той девчонки, ха-ха? Черт, совершенно не смешно. И, черт тебя дери, отчего-то кажется наиболее приемлемым и понятным. Это, на самом-то деле, страшно. Подтянув ноги к груди, одновременно опасаясь снести капельницу и разбередить раны, я свернулась неплотным лежачим клубком, как делала всегда, когда оставалась в одиночестве. В этом жесте не было слабости или тоски, совсем нет, просто было наиболее удобное для меня положение. И которого я смущалась, беспокоясь, как бы посторонние не приняли подобное за проявление грусти и депрессии. Даже у матери было это отвратительное свойство: решать, что что-то произошло, когда я скатывалась в комок - лишь брат, мой дорогой и близкий брат, невесомо проводил пальцами по хребту и накрывал теплой простынёй, не пытаясь корчить заинтересованность и поддержку. Ему всегда было на меня плевать. Как иные люди начинали истерить и пугаться, попав в незнакомую или непонятную ситуацию, так и я беспомощно приходила к мысли, что криками, слезами и показным проявлением эмоций ничего не добьёшься, а потому начинала мыслить по логической цепочке из трех вопросов: «где я?», «как сюда попала?», «существует ли опасность жизни?». И ответить на них, к моему удивлению, было странно легко: очевидно, я в больнице, очевидно, мне помогли окружающие люди, и, очевидно, нет, моей жизни пока ничего не угрожает, хотя бы потому, что я в больнице. Хмыкнув, я продолжила самостоятельный допрос: - «Я знаю, что со мной?» - Нет, только ощущаю слабо послушное тело и странные раны, не сходящиеся с произошедшим в автобусе. - «Я могу передвигаться? Я могу уйти на разведку обстановки?» - Нет, ноги слабы, к горлу подкатывает тошнотворный ком, а перед глазами мерцает от света. Нет, ходить я явно не могу, как и сильно напрягать это ослабшее тело. - «Что я знаю о ситуации в общем, а со всеми нюансами?» - Я, сонная, упала в автобусе и расшибла себе виски, после - очнулась в больнице, но раны не соответствуют воспоминаниям. Но сходятся с увечьями девочки из сна, преследующего меня вторые, а то и третьи сутки. Об общей ситуации я знаю мало, только собственные неподтвержденные догадки. Но больница не похожа на нашу, городскую, которую я за время стационарного лечения излазила вдоль и поперек. К тому же, цветы, стоящие на тумбе, - это мелкие розы, на которые у меня аллергия и которые не могла принести мама, знающая об этом. И, собственно, отсутствие этой самой аллергии, хотя я даже придвинулась поближе и вдохнула запах увядающих цветов. Ситуация - странная, с нюансами - ещё и непонятная. - «Насколько я ощущаю, что я - это "я"?» - Процентов на сорок, пока только разумом и воспоминаниями. А вот тело ощущается необычно: мельче чем надо, как севший костюм после стирки, отсутствие привычных шрамов, присутствие совершенно иных - вот этого, под подмышкой не было -, и уродливые ленты ожогов, вьющиеся от стоп к бедрам, а после рваными шрамами выглядывающие из-под туго перетянутых бинтов. А ещё пальчики какие-то тонкие, излишне маленькие, да и мозоль от неправильного обхвата ручки исчезла. А под коленкой не обнаружился памятный шрамик оставленный застежкой роликов, впившейся в икру при неудачном падении. Застигнутая собственными размышлениями врасплох, я новым взглядом обратилась к нынешнему телу: определенно не моему. Это дало повод новой волне паники, мгновенно задушенной на корню, и новым же размышлениям: как я переместилась в другое тело, связано ли это со снами, что и как можно проверить, и самое главное - как отличить иллюзии и галлюцинации от реальности. Да, я не любила свою жизнь и тело, да, меня раздражала невозможность пойти работать без должного образования, да, меня беспокоила постоянная инфляция, и да, я не раз задумывалась о самоубийстве как о интересном способе проверить, что там дальше, за мифической чертой жизни. Но я никогда всерьез не желала обрывать привычные будни, убегать из того мира, где собралась моя, пусть не самая дружная, но любимая семья и друзья. Похоже, я действительно из тех, кто понимает всю ценность вещей, только потеряв их. Как жалко. Усмешка, растекшаяся по лицу, как патока, больно резанула губу: сухая кожа растрескалась, покрылась ссадинами и острая, горькая кровь разлилась по языку. Защипало глаза, а горло судорожно задергалось, сжимаясь от частых вдохов. Приехали, только истерики мне не хватало. Но реакцию было не остановить. И то были далеко не душевные переживания, нет. Со стоном, переросшим в сухие всхлипы, я впилась зубами в подушку, когда по ногам растеклась лавовая, жаркая боль, а в животе назрел колкий, рвущийся наружу укол, заставивший меня съехать с койки, выдернуть неаккуратно прилепленную капельницу и вывернуть нечто, оставшееся от последнего приема пищи: желчь растеклась по полу. Слабые руки подогнулись, я завалилась на бок, в мерзкой близости от воняющей массы и вновь не сдержала порыва очистить желудок: по горлу потекла жижа, запачкала одежду, оставила мокрый след на груди. Тело дрожало, как в лихорадке, в голове образовался вакуум, а перед глазами плыло. Я, кажется, умирала. Как мне не хватало в этот момент таблеток под рукой. Я так и уснула - в рвотной желчи, упавшая на пол, с разодранной веной, истекающими кровью губами и откинувшейся навзничь головой. Покойник, честное человеческое, ни дать ни взять - покойник. И лучше бы так и оставалось.