Ruber Pulvis

      "Мой дом - моя крепость", - думал Дегтярев, спускаясь по лестнице с покосившимися перилами после очередной беседы с полковником. Отсюда открывался необычный вид на обитателей прачечной: все они походили на оловянных солдатиков, застывших каждый в своем положении. Одни, сгорбившись, будто контуженные карлики, лежали на дырявых матрасах или на голых, проржавевших каркасах кроватей. Другие в позах ороговевших скелетов сидели в полудреме, прислонившись к стене. Изнутри прачечная представляла собой весьма темное и неприятное место. Чего только стоила отбитая, покрытая слоем соды и разводами чистящего средства плитка с гулом ветра из оставленных временем потолочных щелей. Очнуться без почек в ледяной ванне в одной из комнат, оформленных таким образом, - уже приличное начало фильма ужасов. Понять без каких-либо приборов, какое сейчас время суток, можно было только глянув на проржавевшую дверь, которая никогда не закрывалась полностью: окна в целях безопасности были заложены плотной фанерой и всяким тяжелым мусором, способным хоть как-нибудь противостоять вражескому огню. Майор сошел с лестницы, задрал рукав левой руки и посмотрел на часы. Два ночи. Половина военных отсыпала свои установленные четыре часа в обостренной постоянными столкновениями с "Монолитом" обстановке. Ковальский витал в своих облаках, строя разведывательные и оборонные планы чуть ли не на год вперед. Дегтярев сомневался, что командир отряда вообще умеет спать или думать о нерациональном положении вещей. Самое живое место в Припяти изнутри пахло смертью, с которой отчаянно боролись его обитатели.       Вдалеке послышался крик воронья и грохот упавшего с огромной высоты бетонного исполина - прямое свидетельство о начале выброса. По какому механизму они происходят, не было известно ни одной из организаций, наперекор друг другу говорящими, брызжа слюной, о собственном величии и необходимости их пребывания в Зоне. Максимум, чего они добились, - откровенной ненависти и потребительского интереса извне. У майора была одна особенность, отличавшая его как от правительственных направленцев, так и от безумных почитателей искусственного порядка: он вовремя умел посылать к черту любую догму или поправку своего начальства, возвращая себе право называться вольным сталкером, хозяином собственной жизни. Громыхнуло еще раз, более сильно, и по открытому каналу рации раскатисто прозвучало емкое предупреждение полковника. При всем его положении, Ковальского нельзя было назвать самодуром. Благодаря ему отряд все еще держал ровный, иерархичный, но в то же время лояльный строй, сохраняя боеспособность и сознательность. Коротнул чей-то карманный фонарь, оставленный на тумбочке. Потом еще раз. Началось.       Каждый выброс был по-своему уникален, в критерии входило все: от количества выбрасываемой энергии до гаммы цветов в промежутке от черного до алого. Немногим удавалось видеть красоту этого явления вблизи, а те, кто оставался после ее ослепительности в живых, позже в судорогах умирали на койках сталкерских пристанищ, отягчая души медиков еще одним поводом выпить. Говорят, одно время по Зоне гуляло интересное предложение от неизвестного заказчика: принести термофотографию момента всплеска лучевой энергии выброса. И деньжища сулили немалые, и оборудование выдавалось соответствующее, вот только не шел на такое никто из бывалых ходоков. Новичков, устремлявшихся за легкой наживой, потом находили с лопнувшими от импульсного давления глазами и монохромными пятнами на уцелевшей хронике немецких специальных пленочных камер нового поколения. Оттого и техники, привычной современному мирскому человеку, в Зоне было не сыскать: вся электроника начинала бесноваться от выбросов и близлежащих аномальных областей. В общем, свернули тему с фотографиями спустя два месяца, а неудавшиеся расплавленные кадры, не представлявшие для ученых какой бы то ни было ценности, растащили по разным углам на сувениры. Заскрипели ржавые коечные пружины - солдаты нервно заворочались на своих местах. Несмотря на свое разнообразие, выбросы неизменно навлекали головную боль и всплески активности мутантов после иллюзионного затишья. Земля задрожала после очередного толча из недр Зоны, заставив майора присесть на железный цилиндр, искореженный выбоинами от пуль. Эхом отдавало в висках каждое содрогание, каждый звук приносил нестерпимое желание вкрутить себе что-нибудь в уши. Двери прачечной скрипнули, на миг освещая все белесым заревом, и внутрь ввалился, с трудом опираясь на стену, наполовину ослепший часовой. - Капитан, там такая чертовщина творится! - на повышенных тонах доносил сержант, снимая шлем и ероша вставшие колом волосы. - Тише ты, - Тарасов продрал заслезившиеся от яркого света глаза, оторвал спину от нагретой плиточной панели и показал на место рядом с собой, - Ковальский приложил сегодня разбалловку интенсивности. Семь с половиной из десяти, думаю, на такой случай нам нужны совсем другие инструкции.       На лицо сержанту легла плотная влажная повязка - кусок форменной ткани голубого цвета. Откуда он взялся, лучше не знать. - Чем ближе к сердцу Зоны - тем сильнее выбросы, - Дегтярев подошел к неспавшим солдатам, - Этому за городом дадут шесть, если не меньше.       Фонарь на тумбе перестал коротить. Выброс в состоянии был зарядить аккумулятор среднего незащищенного вертолета, правда, аккурат перед тем, как в клочья разорвать тончайшие спайки его изумрудных плат. В армейских осветительных приборах же был только один металлический контактный стержень. Максимум грубой работы и надежности. - Мне как-то по барабану, веришь? - все так же громко говорил сержант. Подоспевший вовремя Роговец не дал ему подняться с койки.       Куски потрескавшегося стекла стали падать с потрепанных временем оконных рам. - Утром будет весело, это я вам гарантирую, - с этими словами Дегтярев передернул затворную раму "Черного ястреба" и завалился в полном обмундировании на матрас, небрежно отодранный от койки для увеличения числа спальных мест. Внушительной убойной силы агрегат тут же был засунут под голову. Холод металла чувствовался через особо тонкие места плоского мешка с подобием ваты внутри, скатавшейся в плотные комья и впивавшейся под крестец, мешая спать, но кого это могло остановить, если за плечами были бесконечные тропы и литры тауриновых напитков, а время транжирилось не часами и минутами - сутками.       Ковальский расположился на стуле, закинув щиколотку правой ноги на колено левой, то и дело поглядывал на чудом уцелевшие при посадке на минное поле фиксаторы аномальной активности. С майором они в сотый раз спорили о том, что делать с документами и пропавшей связью с Центром. Время шло, напряжение росло, а Дегтярев будто ждал, пока на него с неба свалится истина. Военный рад был бы зашить его варежку, но не хотел лишать себя облегчения от нового распределения сил внутри отряда. Агент с присущей ему дерзостью доказывал, возражал, открыто обсуждал, наполняя случай жизненной силой в его окруженческом клише. Порой полковнику нравилось наблюдать за тем, как менялось лицо майора в зависимости от его слов. А иной раз казалось, что он и вовсе не хотел уходить. На минуту спиртовую лампу перебил яркий предупредительный свет датчика, и последняя встряска ударила по головам солдат. Сила необъяснимого явления потихоньку сходила на нет, уступая дорогу всем своим последствиям. Цветовые помехи атмосферы исчезли, но небо осталось белым от приближавшегося рассвета. Полковник отстегнул рацию и объявил о завершении выброса. Лица спящих бойцов утратили болезненный вид. Обошлось без жертв.